В академию после развода. Его брат — мой напарник

— Ты еще передумаешь, — сказал он наконец.

Я не ответила.

— Когда немного успокоишься, сможем вернуться к деловому разговору.

— Возможно, — сказала я.

Мне не хотелось спорить о будущем, которого я пока не знала.

Эдвин протянул руку, собираясь, кажется, коснуться моего плеча. Потом остановился.

— Береги себя.

— Ты тоже.

Он ушел первым.

Я смотрела ему вслед, пока темный костюм не исчез среди прохожих.

И только тогда заметила, что на его пальце уже не было кольца.

Я не видела, когда он снял его.

***

Собираться окончательно оказалось тяжелее, чем я думала.

В доме было слишком много вещей, которые мы выбирали вместе.

Старая скатерть.

Пара одинаковых чашек.

Книга, которую Эдвин читал мне вслух, пока я болела.

Я старалась брать только то, что принадлежало лично мне.

Часть одежды. Учебные тетради. Семейные письма. Небольшую шкатулку, подаренную матерью, и несколько книг, которые покупала еще до свадьбы.

Рабочие журналы мастерской я даже не стала открывать.

На отдельной полке лежали мои личные записи вперемешку с производственными. Я потратила почти час, разбирая их по времени создания и содержанию. Учебные конспекты и старые личные наброски положила в ящик. Закрытые рабочие чертежи оставила на месте.

С одним листом пришлось повозиться.

На обороте моего старого университетского расчета Эдвин когда-то записал размеры детали для большого заказа.

Я посмотрела на обе стороны, вздохнула и переписала собственную учебную часть на чистый лист, оставив оригинал в мастерской.

Глупо было терять из-за одного листа возможность начать заново без чужих претензий.

Когда все было собрано, я вернулась к шкафу за последней коробкой.

Там стояла фотография с нашей свадьбы.

Эдвин на ней улыбался. Я тоже.

Мне было двадцать два. На мне было простое светлое платье, волосы выбились из прически, а в руках я держала огромный букет полевых цветов.

Мы выглядели счастливыми.

Потому что были счастливы.

Я долго смотрела на фотографию.

Не хотелось притворяться, будто одиннадцать лет можно перечеркнуть, объявив их сплошной ошибкой.

Мне нравилась наша жизнь. По крайней мере большая ее часть.

Нравилось вместе работать, покупать первые приличные инструменты, спорить о форме новых устройств. Я любила ждать Эдвина по вечерам и слушать, как он рассказывает о собственных успехах.

Просто в какой-то момент он перестал интересоваться моими.

И я слишком долго считала, что так и должно быть.

Фотографию я оставила.

Не из мести.

Мне просто не хотелось брать ее в новую комнату.

Последний ящик помог вынести нанятый возчик. Он привязал вещи к повозке и терпеливо ждал, пока я проверяла комнаты.

На кухне я остановилась возле стола.

Зеленые серьги все еще лежали у сахарницы.

Я взяла их.

Подарок не перестал быть моим только потому, что человек, который его подарил, больше меня не любил.

Убрала серьги в карман.

Затем вернулась в мастерскую.

На моем прежнем столе уже работал другой человек. Ничего удивительного: я сама сказала передать незаконченные задания мастерам.

Парень поднял голову.

— Госпожа Крейн, мы проверили вашу скобу. Там действительно пришлось снимать металл с правой стороны.

— Хорошо.

— А вы куда-то переезжаете? — спросил он.

— Да.

— Надолго?

Я задумалась.

— Совсем.

Он явно растерялся.

— Жаль. Вы всегда объясняли понятнее остальных.

Я улыбнулась.

— Спасибо.

На столе у окна лежали мои рабочие перчатки. Собственные, старые, с прожженным пятном на указательном пальце.

Я взяла их.

Больше ничего мне здесь не требовалось.

У дверей я задержалась, чтобы еще раз посмотреть на зал.

Мастерская была живой. Шумела, пахла нагретым металлом и продолжала работать.

Без меня.

Почему-то именно это оказалось труднее принять.

Я столько лет боялась, что без моего постоянного участия что-нибудь непременно пойдет не так.

Но люди выполняли свои обязанности. Механизмы собирались. Заказы продолжали существовать.

И в этом было что-то обидное.

И что-то неожиданно освобождающее.

Я вышла.

***

Комната, которую я сняла, находилась на втором этаже старого дома над лавкой переплетчика.

У нее было единственное окно, узкая кровать, шкаф с потертыми дверцами и стол, на котором едва помещались две раскрытые книги.

Зато окно выходило во двор, а не на шумную улицу.

Хозяйка помогла занести последний ящик.

— Воду берут внизу, — напомнила она. — Горячую можно заказать утром. Если будете задерживаться, предупреждайте заранее. Я вечером запираю наружную дверь.

— Хорошо.

— И не оставляйте горящие лампы без присмотра.

— Разумеется.

Она осмотрела мои коробки.

— Учитесь?

— Собираюсь.

— Это хорошо.

И ушла.

Я осталась одна.

За окном кто-то скрипел воротом колодца. Внизу, в лавке, стучал переплетный пресс. Запах клея и бумаги поднимался через щели в полу.

Нужно было распаковать вещи.

Постелить белье.

Устроить книги.

Купить хотя бы одну тарелку, потому что я забрала чашку, но совершенно забыла про посуду.

Вместо этого я села на кровать и заплакала.

Не красиво, не тихо.

Я плакала из-за одиннадцати лет, которые не собиралась терять. Из-за нового дома Эдвина, в котором скоро будет другая женщина. Из-за того, что сама никак не могла перестать любить человека, который так спокойно составил план жизни без меня.

А еще из-за двадцати серебряников.

Эта сумма вдруг показалась самой унизительной подробностью нашего развода.

Мой муж знал, сколько я работаю.

Знал, что я умею.

И решил, что за двадцать серебряников я с благодарностью продолжу делать все то же самое.

Когда слезы закончились, у меня заболела голова.

Я умылась холодной водой, которую принесла снизу, и принялась распаковывать вещи.

К ночи на столе стояла лампа. На подоконнике лежали перчатки. Книги заняли половину шкафа, а на кровати появилось чистое покрывало.

Получилось бедно.

Но терпимо.

Я развернула тетрадь расходов.

Триста серебряников.

За консультацию я уже заплатила два серебряника из прежних мелких сбережений. Остальные расходы предстояло подсчитать отдельно.

Пока я не знала, примут ли меня в академию, но уже узнала стоимость учебного осеннего цикла.

Восемьдесят серебряников.

Я написала эту сумму и долго на нее смотрела.

Восемьдесят.

За возможность окончить образование, которое оставила одиннадцать лет назад.

Немало.

Следом записала приблизительную стоимость комнаты и питания на ближайшие недели. Добавила книги, бумагу, необходимые материалы.

Получилось достаточно, чтобы начать, но недостаточно, чтобы позволить себе полгода безделья.

Придется искать подработку.

И учиться.

И, если меня примут, снова сдавать экзамены.

Я посмотрела на старое свидетельство.

Когда-то мои отметки были хорошими. Но за одиннадцать лет многое изменилось. Появились новые накопители, другие правила испытаний, изменились требования к безопасности.

В мастерской я работала ежедневно.

Однако пользоваться известными приемами и объяснять, почему они действуют, — не всегда одно и то же.

Я не знала, хватит ли мне знаний.

Не была уверена даже в том, что смогу спокойно стоять перед преподавателями и отвечать на вопросы.

В последний раз я делала это в двадцать два года.

Тогда боялась получить плохую отметку.

Теперь боялась обнаружить, что Эдвин прав.

Что у меня действительно нет ничего, кроме привычки быть полезной ему.

Я достала чистый лист заявления.

В верхней части были напечатаны строки:

«Фамилия, имя».

«Сведения о прежнем обучении».

«Профессиональная деятельность».

«Основание для восстановления».

Я обмакнула перо в чернила.

На первой строке написала:

«Сабина Оррел».

Рука дрогнула совсем немного.

Дальше было проще.

Я указала учебный номер, факультет, годы обучения.

На строке о профессиональной деятельности задержалась.

Хотелось написать просто: «Работала в мастерской мужа».

Так было бы привычнее.

Но это не отвечало на вопрос.

Я взяла чистый лист и начала перечислять, чем действительно занималась.

Сборка и настройка защитных рам.

Испытания креплений.

Подбор материалов.

Проверка надежности соединений.

Исправление неисправностей.

Составление рабочих расчетов.

К концу списка у меня почти закончилась страница.

Я прочитала написанное.

Сначала показалось, что получилось слишком много.

Потом вспомнила, сколько всего в него еще не вошло.

Вздохнула и аккуратно переписала основные сведения в заявление.

Последней осталась строка с причиной возвращения.

Я долго сидела над ней.

Написать «после развода»?

«В связи с изменением семейных обстоятельств»?

«Для получения возможности самостоятельного заработка»?

Все это было правдой.

Но не всей.

Я зачеркивала варианты на черновике, пока в конце концов не написала:

«Для завершения профессионального образования и получения квалификации мастера прикладной защиты».

Перечитала.

Звучало сухо.

Зато точно.

К заявлению я приложила копию свидетельства, выписку о возвращении прежней фамилии и перечень учебных дисциплин.

Практическую проверку назначали только после архивной сверки. Теоретические вопросы тоже предстояли впереди.

Ничего еще не было решено.

Я могла провалиться.

Потратить деньги.

Потерять время.

Снова услышать, что недостаточно хороша.

Но теперь впервые за долгие годы мне хотелось попробовать не потому, что от моей работы зависел чей-то заказ.

Я сложила бумаги в конверт.

На столе осталось лежать расписание вступительных проверок.

Я еще раз прочитала его, затем раскрыла старую тетрадь на первой попавшейся задаче.

Защитная рама с двумя точками опоры. Необходимо было определить, при каком наклоне крепление потеряет устойчивость.

Я помнила, как решить первую часть.

На второй запнулась.

Потянулась за карандашом, но остановилась.

Было уже поздно. Глаза болели, а утром предстояло отнести заявление.

Я закрыла тетрадь.

Раньше я непременно просидела бы до полуночи, пытаясь исправить каждую ошибку. Особенно если бы рядом был Эдвин.

Мне всегда хотелось, чтобы он видел, какая я старательная.

Сегодня смотреть было некому.

И я позволила себе лечь спать.

Перед тем как погасить лампу, положила заявление на самое видное место.

Завтра начнется проверка документов.

Потом будут экзамены.

Я еще не знала, возьмут ли меня в академию.

Но впервые за одиннадцать лет мое будущее зависело не от того, согласится ли муж выделить для меня место рядом с собой.

Зависело от того, справлюсь ли я сама.

И это пугало меня почти до дрожи.

Утром я отнесла заявление в канцелярию.

Служащий проверил приложения, поставил на первом листе дату и регистрационный номер.

— Архив должен подтвердить прежние результаты, — объяснил он. — После этого получите окончательное расписание проверок. Явка обязательна. Практическая и теоретическая части оцениваются отдельно.

— Понимаю.

— При неудовлетворительном результате восстановление могут отложить до следующего цикла.

Я кивнула.

Он протянул мне квитанцию.

— Документы приняты, госпожа Оррел.

Я взяла ее обеими руками.

На маленьком листке стояли мое имя, номер заявления и печать академии.

Больше ничего.

Ни обещаний.

Ни гарантий.

Но я так долго не держала в руках документ, на котором мое имя означало именно меня, что не сразу смогла убрать квитанцию в сумку.

Выйдя на улицу, я остановилась возле ворот.

По дорожке шли студенты с книгами и чертежами. Где-то в глубине двора звенел учебный колокол. Из открытого окна доносился голос преподавателя, объяснявшего разницу между расчетной и действительной нагрузкой.

Я вспомнила, каково это: стоять у незнакомого порога и знать, что за ним придется учиться чему-то трудному.

И очень хотеть войти.

Я достала квитанцию еще раз.

Сабина Оррел.

Тридцать три года.

Последний курс так и не окончен.

На следующей неделе мне предстояло доказать, что одиннадцать лет работы не прошли даром.

Я убрала квитанцию, поправила ремень сумки и пошла домой.

По дороге зашла в лавку и купила два новых карандаша.

Один сразу заточила.

Второй оставила про запас.

Глава 2. Право вернуться

На следующий день после подачи заявления я узнала, что одиннадцать лет отсутствия в академии стоили мне не только забытой теории, но и трех часов ожидания возле архивной комнаты.

— У нас изменился порядок учета, — объяснила женщина за стойкой. — Теперь старые личные дела хранятся отдельно.

— А раньше?

— Раньше все хранилось вместе.

Она произнесла это с таким выражением, будто сама до сих пор не простила руководству нововведение.

Я стояла перед ней с папкой документов, новым карандашом за ухом и совершенно нелепым ощущением, что мне снова двадцать два года.

Только тогда я волновалась перед экзаменом по энергетическим связям.

Сегодня — перед женщиной с чернильным пятном на подбородке.

— Ваше дело, госпожа Оррел, нашлось, — продолжила она. — Но в нем указана другая фамилия. Нам требуется подтверждение смены.

— Я приложила выписку.

— К заявлению. А здесь архив.

Я посмотрела на нее.

Она посмотрела на меня.

— Нужно принести еще одну копию? — осторожно спросила я.

— Именно.

В соседнем коридоре работал писарь, который за один медяк снимал заверенные копии. Я дошла до него, заплатила, вернулась и снова встала перед архивной стойкой.

Женщина внимательно осмотрела лист.

— Вот теперь хорошо.

— Можно узнать, какие дисциплины мне зачтут?

— После сверки.

— А когда она закончится?

— Как только проверим ведомости.

Она взяла документы и направилась к шкафам.

Я смотрела ей вслед, чувствуя, как медленно исчезает мое утреннее воодушевление.

Вчера мне казалось, что самое трудное — решиться.

Оказалось, решение было только началом. Впереди ждали люди, которые не знали обо мне ничего, кроме того, что я пропустила одиннадцать лет и теперь хотела вернуться.

И, что особенно неприятно, им совершенно не было дела до причин.

На скамье возле окна сидели еще четверо посетителей. Мужчина лет пятидесяти с тяжелыми руками каменщика, молодая женщина с корзиной образцов ткани и двое парней, которые громко обсуждали расписание испытаний.

Я села рядом.

За окном виднелся внутренний двор академии.

Когда-то я знала здесь каждый поворот. Могла пробежать от общежития до лаборатории с закрытыми глазами, если опаздывала к первой паре. Помнила, у какой лестницы собираются старшекурсники и в каком коридоре зимой теплее всего.

Теперь на месте старой лестницы находился широкий переход со стеклянной крышей. Через него непрерывно проходили студенты. Некоторые несли инструменты, другие — книги, третьи просто спешили, придерживая сумки.

За одиннадцать лет в академии успело смениться все, кроме привычки опаздывать.

Я вытащила из сумки старую тетрадь.

На первой открывшейся странице находилась задача о распределении нагрузки между двумя опорами.

Вчера я пыталась решить ее вечером, но быстро обнаружила, что помню только половину формул.

Сегодня начала заново.

Первые три строки дались легко.

На четвертой я остановилась.

Мне требовалось определить предельную нагрузку на соединение, но я никак не могла вспомнить, какое значение коэффициента надо использовать для влажной древесины.

В мастерской мы давно не работали с такими креплениями. Там были современные сплавы и готовые нормативные таблицы.

А здесь требовалось объяснить, почему конструкция поведет себя определенным образом.

Я долго смотрела на строчку, потом поставила возле нее вопросительный знак.

— Простите, вы тоже на восстановление?

Я подняла голову.

Ко мне обращался мужчина с руками каменщика.

— Да.

— Давно учились?

— Одиннадцать лет назад.

— А я семнадцать, — сообщил он. — Был уверен, что все забыл. Оказалось, кое-что еще помню. Особенно то, за что меня в свое время ругали.

Я невольно улыбнулась.

— Это почему?

— Потому что до сих пор делаю те же ошибки.

Он показал мне большой палец с криво сросшимся ногтем.

— Вчера опять не закрепил направляющую. Вот результат. В мастерской мастер сказал, что диплом мне нужен хотя бы для того, чтобы научиться читать собственные инструкции.

— А зачем вы решили вернуться?

— Хочу открыть дело с сыном. Он учился здесь, только закончил. Говорит, без официальной квалификации мне нельзя будет подписывать часть проектов.

Мужчина помолчал.

— А вы?

Я посмотрела на свою тетрадь.

Можно было рассказать о разводе.

О муже, который нашел другую женщину.

О двадцати серебряниках и предложении остаться помощницей.

Но незнакомый человек спросил совсем не об этом.

— Хочу закончить учебу, — ответила я. — Остался последний курс.

— Тогда вам проще.

Я покосилась на вопросительный знак в тетради.

— Пока не уверена.

Мужчина рассмеялся.

— И правильно. Я вот тоже думал, что проще. А теперь третий день хожу по кабинетам.

Мы разговорились.

Его звали Гарвен. Он занимался каменными защитными опорами и хотел получить право самостоятельно принимать строительные работы. У него было двое взрослых детей, любимая мастерская и совершенно невысокое мнение о собственном почерке.

Через четверть часа выяснилось, что женщина с корзиной образцов работала ткачихой и собиралась подтверждать знания по пропитке защитных тканей.

Я слушала их и постепенно переставала чувствовать себя странной.

Никто не спрашивал, почему я решила учиться в тридцать три.

Никто не говорил, что мне поздно.

У каждого здесь была собственная причина прийти в академию после долгого перерыва.

У каждого — свои страхи.

Наконец открылась архивная дверь.

— Оррел Сабина!

Я поднялась так быстро, что карандаш упал на пол.

Гарвен поднял его раньше меня.

— Удачи, — сказал он.

— Вам тоже.

За стойкой лежала толстая папка.

На обложке знакомым почерком было написано мое прежнее имя. Рядом стоял старый учебный номер.

Архивистка перелистнула ведомости.

— У вас хорошие результаты, госпожа Оррел.

Я почувствовала облегчение.

Прежние экзамены существовали не только в моей памяти.

— Значит, их признают?

— В основном да. Вот здесь требуется обновляющий модуль, здесь — проверка действующих норм. А по производственной практике нужна отдельная демонстрация навыков.

Она показала несколько строк.

— Вы указали одиннадцать лет работы в мастерской?

— Да.

— Это может быть основанием для подтверждения практики выпускного года. Но потребуется показать навыки комиссии.

— Я понимаю.

— При этом старые отметки не освобождают от новой теории.

Она передала мне лист.

На нем стояло несколько дат и время практической проверки.

Я сразу заметила фамилию председателя.

Эстер Ланге.

У меня вырвалось:

— Она все еще преподает?

Архивистка подняла брови.

— Профессор Ланге? Конечно. Теперь руководит программой завершения образования.

Я прекрасно помнила Эстер Ланге.

Невысокую женщину, которая могла одним вопросом испортить самую красивую защиту проекта.

На третьем курсе она заставила меня четыре раза переделывать крепление рамы. В последний раз я была уверена, что она просто придирается.

Потом рама выдержала испытание, а два похожих образца других студентов не выдержали.

Я до сих пор пользовалась приемом, которому она меня тогда научила.

Правда, сомневалась, что она узнает меня.

— Проверка назначена на завтра, — сказала архивистка. — Не опаздывайте.

Я взяла расписание.

Завтра.

Времени подготовиться почти не осталось.

***

Ночью я уснула только под утро.

Не потому, что учила.

Как раз учебу пришлось прекратить около полуночи, когда буквы начали расплываться перед глазами.

Я лежала в узкой кровати и вспоминала собственные ошибки.

В двадцать два года я была хорошей студенткой. Не лучшей на курсе, зато упорной. Мне нравилось разбирать неисправные устройства и искать причину, по которой правильный на первый взгляд механизм вдруг отказывался работать.

Эдвин когда-то говорил, что у меня редкая способность замечать ненужное.

Тогда он имел в виду мелкие недостатки конструкции.

Позднее стал произносить это, когда я задавала неудобные вопросы.

Утром я проснулась раньше колокола, умылась холодной водой и надела темно-зеленое платье.

Из всех моих вещей оно оказалось самым удобным для работы. Рукава можно было закатать, юбка не путалась под ногами, а на кармане сохранилась маленькая прожженная дырка.

Я хотела зашить ее перед выходом.

Потом решила, что комиссия переживет дырку на моем кармане.

По дороге купила горячую лепешку с сыром.

Съела половину, а вторую убрала в сумку, потому что от волнения желудок отказывался принимать пищу.

Возле испытательного корпуса собрались люди.

Кто-то перечитывал конспекты, кто-то ходил туда-сюда. Две женщины спорили о том, нужно ли заранее активировать накопитель перед проверкой.

Я нашла свое имя в списке.

Сабина Оррел.

Номер семь.

Сразу захотелось оказаться номером двадцать.

— Госпожа Оррел?

Я обернулась.

Передо мной стояла Эстер Ланге.

За одиннадцать лет она почти не изменилась. Только волосы стали совершенно седыми, а на переносице появились глубокие складки.

Она была в темном рабочем платье, поверх которого носила плотный фартук с карманами для инструментов.

— Доброе утро, профессор.

Эстер внимательно посмотрела на меня.

— Сабина Оррел. Вы работали с подвижными креплениями на третьем курсе.

— Да.

— И пытались убедить меня, что неудобная рукоять не имеет значения, если защита держится.

Я почувствовала, как краснею.

— Пыталась.