В академию после развода. Его брат — мой напарник

— Здесь указана компенсация за завершение участия в текущих делах. Вы получали отдельное жалованье?

— Нет. Мы пользовались общими средствами.

— У вас есть документы, подтверждающие конкретные вложения или отдельные имущественные права?

Я задумалась.

Счета на материалы были оформлены на мастерскую. Помещение принадлежало Эдвину. Заказы заключались от имени предприятия.

У меня были рабочие записи, письма, собственные расчеты, но превращать все это в долгий спор я сейчас не хотела.

— Некоторые документы сохранились, — сказала я. — Но я не собираюсь добиваться половины его мастерской. Хочу уйти и работать самостоятельно.

Госпожа Вельс кивнула.

— Тогда давайте посмотрим, что именно может этому помешать.

Она добралась до последнего раздела и остановилась.

— Вот это я бы вам подписывать не советовала.

— Согласование будущей работы?

— Именно.

Она подвинула лист ближе.

— По этой формулировке бывший супруг фактически получает возможность требовать от вас объяснений всякий раз, когда вы принимаете заказ в смежной области. Даже если не используете ничего из прежних разработок.

— Он сказал, что это обычное условие.

— Ограничение на использование закрытых материалов — обычное. А вот право согласовывать вашу профессиональную деятельность после развода не является необходимым следствием такого ограничения.

— Значит, он сможет запретить мне работу?

— Не спешите. Само наличие фразы еще не означает, что любое требование вашего мужа признают законным. Но зачем добровольно подписывать положение, из-за которого потом придется спорить?

Она взяла чистый лист и начала писать.

— Лучше установить понятные обязанности. Вы не выносите производственные секреты, закрытые чертежи, не присваиваете имущество предприятия. Он не вмешивается в вашу будущую самостоятельную деятельность, если она не нарушает чужих прав.

— Это можно оформить без отдельного суда?

— Если обе стороны согласны. У вас взаимный развод, нет спора о детях и основные имущественные условия уже определены.

Я с облегчением выдохнула.

Потом вспомнила кое-что еще.

— А мои учебные тетради?

— Что в них?

— Записи из академии. Старые расчеты. Есть и отдельные личные заметки.

— Когда они сделаны?

— Большинство до свадьбы. Остальные нужно просмотреть.

— Учебные документы и личные вещи можете перечислить отдельно. Если в записях есть материалы мастерской, понадобится разделить их. Но ваше прежнее образование и профессиональные знания не становятся собственностью мужа после свадьбы.

Я помолчала.

Последние слова прозвучали настолько очевидно, что мне стало стыдно.

Не за то, что я их не знала.

За то, как сильно мне хотелось их услышать.

Госпожа Вельс заметила мою растерянность, но не стала утешать.

— У вас есть планы на дальнейшую работу? — спросила она.

— Пока нет.

— Тогда тем более не оставляйте неопределенных ограничений.

Она передала мне лист с исправлениями, объяснила, какие пункты нужно заменить, и назвала стоимость консультации.

Я расплатилась из небольших личных денег, которые оставались у меня в кошельке.

У двери остановилась.

— Скажите, если я приму эти триста серебряников, получается, что я согласилась со всем, что происходило раньше?

Госпожа Вельс внимательно посмотрела на меня.

— Вы согласитесь с теми имущественными условиями, которые прямо перечислены в окончательном документе. Это не делает вашу семейную жизнь хорошей или плохой задним числом. И не означает, что вы никогда не сможете подтвердить свое авторство, если у вас есть на это законные основания. Только не подписывайте отказов, которых не понимаете.

Я поблагодарила ее и вышла.

На улице моросил мелкий дождь.

Я спрятала бумаги под плащ и несколько минут стояла возле входа, пока поток людей обходил меня с обеих сторон.

Впервые за эти дни у меня появилось ощущение, что хотя бы одну вещь я могу решить самостоятельно.

Не целую жизнь.

Всего лишь одну формулировку в соглашении.

Но, как оказалось, этого вполне хватило, чтобы перестать чувствовать себя совершенно беспомощной.

***

Эдвин согласился на исправления не сразу.

Я застала его в кабинете после полудня. На столе стояла чашка с остывшим кофе, а рядом лежали счета за новые накопители.

— Ты обратилась к юристу? — спросил он.

— К независимому советнику.

Он быстро просмотрел исправления.

— Здесь убрали положение о согласовании.

— Да.

— А если ты откроешь собственное дело и начнешь использовать наши решения?

— Тогда у тебя будут обычные способы защищать права предприятия.

— Придется доказывать нарушение.

— Если оно будет, да.

Он снял очки.

— Сабина, я пытаюсь избежать неприятностей.

— Я тоже.

— Ты ведь понимаешь, что за годы работы получила доступ к вещам, которых не знают посторонние?

— Конечно. Именно поэтому я согласна письменно подтвердить, что не буду использовать закрытые чертежи и материалы.

— Тогда зачем спорить?

Я осторожно взяла со стола исправленный лист.

— Потому что это не одно и то же. Я не обещаю спрашивать у тебя разрешения на каждый будущий заказ.

Эдвин посмотрел на меня долгим взглядом.

Потом вернул очки на место.

— Хорошо. Я попрошу переделать соглашение.

Я не сразу поняла, что он согласился.

— Хорошо, — повторила я.

— Не стоит смотреть так удивленно. Я могу идти навстречу, когда со мной разговаривают разумно.

Я едва удержалась от ответа.

Впрочем, теперь он сам напомнил мне о другом вопросе.

— Работу в мастерской я не принимаю.

Эдвин откинулся на спинку кресла.

— Ты еще не знаешь, где будешь жить, но уже отказываешься от постоянного жалованья?

— Да.

— Ты ведь никогда не работала вне нашего предприятия после свадьбы.

— Знаю.

— И диплома у тебя нет.

Эти слова он произнес без раздражения. Даже с некоторым сожалением.

Будто огорчался моей непрактичности.

— Я найду работу, когда разберусь, чего хочу, — ответила я.

— Это может оказаться сложнее, чем тебе кажется.

— Возможно.

— Тогда мое предложение останется открытым. По крайней мере какое-то время.

Я кивнула.

Больше нам было нечего обсуждать.

Перед уходом Эдвин спросил:

— Ты поедешь вечером к родным?

— Нет.

— Где собираешься остановиться?

— Найду комнату.

— Я не запрещаю тебе оставаться здесь до конца месяца.

— Я понимаю.

Он покачал головой.

— Ты стала очень упрямой.

Я уже дошла до двери, когда вдруг вспомнила, что еще недавно он называл это качество настойчивостью и считал моим главным достоинством.

Вероятно, разница заключалась в том, кому именно оно теперь доставляло неудобства.

***

В шкафу возле спальни обнаружилось гораздо больше вещей, чем я ожидала.

Платья, книги, письма, несколько коробок с праздничными украшениями, дорожный чемодан с неисправной застежкой.

Я начала складывать одежду и быстро поняла, что одного чемодана не хватит.

Тогда принесла из кладовой два деревянных ящика.

Первый заполнился книгами. Во второй я поставила шкатулку, пару чашек, небольшую лампу и сверток с личными документами.

На нижней полке шкафа, за зимними сапогами, лежал плоский кожаный футляр.

Я вытащила его не сразу.

Крышка покрылась пылью, одна металлическая застежка потемнела. Внутри находились две толстые тетради, пачка листов и свидетельство об окончании учебных курсов.

Я села прямо на пол.

На первой тетради неровным почерком было написано:

«Сабина Оррел. Прикладная защита. Третий курс».

Я провела пальцем по фамилии.

Оррел.

Я так давно ее не писала.

Открыла тетрадь.

На первой странице находился чертеж защитной рамки. Маленькой, неуклюжей, с излишне сложным креплением. Рядом стояли замечания преподавателя.

«Решение работоспособно, но пользоваться неудобно. Учесть положение рук оператора».

Я усмехнулась.

Прошло одиннадцать лет, а я до сих пор помнила, как обиделась на это замечание.

Тогда мне казалось, что самое важное — заставить устройство работать. Преподаватель заставил меня три раза переделывать рукоять, пока я не поняла, что хорошая конструкция должна быть удобной не только для того, кто ее придумал.

Я перелистнула несколько страниц.

Там были задачи, ошибки, расчеты, рисунки. Некоторые я уже не смогла бы решить без подготовки. Другие показались удивительно простыми.

Между листами лежала засушенная веточка вереска.

Я совершенно забыла, откуда она взялась.

Наверное, мы с однокурсницами ездили на полигон, а я засунула ее в тетрадь вместо закладки.

Тогда у меня оставался всего один год учебы.

Последний курс.

Эдвин просил переехать к нему, чтобы мы могли пожениться и жить вместе. Говорил, что мне нет смысла тратить еще год, если я уже умею гораздо больше многих дипломированных мастеров.

Я верила ему.

И любила.

Так сильно, что сама предложила отложить учебу.

Не он запер меня дома. Не уничтожил документы. Не запретил возвращаться.

Просто с каждым новым годом у нас появлялись более срочные дела.

А я соглашалась.

Когда-то это казалось естественным.

Теперь я сидела на полу перед открытым шкафом и держала свидетельство в руках.

На плотной бумаге стояла печать Академии прикладной магии Белмара.

Успешно завершенные дисциплины были перечислены на обороте. Последняя строка оставалась незаполненной.

Я вспомнила объявление, которое видела в начале лета возле городской библиотеки.

«Программа завершения образования для взрослых специалистов».

Тогда я задержалась у него всего на несколько секунд. В объявлении говорилось о восстановлении прежних учебных результатов, практической проверке и осеннем наборе.

Я даже подумала, что было бы интересно узнать условия.

Потом вспомнила о срочном заказе, запоздавших поставках и том, что Эдвин собирался пригласить важных покупателей на ужин.

К вечеру объявление совершенно вылетело у меня из головы.

А теперь я осторожно положила свидетельство поверх тетрадей.

На обороте сохранился мой прежний учебный номер.

Если программа еще действовала, документы могли понадобиться.

Я встала, отряхнула юбку и посмотрела в окно.

До академии было около получаса пешком.

Канцелярия закрывалась ближе к вечеру.

Я еще успевала.

***

У ворот академии я остановилась.

Одиннадцать лет назад я выходила отсюда с большим сундуком и неимоверно важным чувством, что впереди меня ждет настоящая жизнь.

В тот день Эдвин приехал на повозке. Привез цветы и дорогие пирожные. Пообещал, что через год мы обязательно вернемся за моим дипломом.

Я отчетливо помнила, как смеялась, потому что он поставил цветы в сундук, а пирожные забыл на воротах общежития.

Не помнила только, когда мы перестали обсуждать возвращение.

Теперь за каменной оградой возвышались знакомые башни учебных корпусов. Между ними успели построить новое застекленное крыло. На главной дорожке заменили покрытие, а вместо старого фонтана появился небольшой сад.

Возле ворот стояли несколько студентов.

Один парень держал огромный сверток с чертежными листами и безуспешно пытался застегнуть сумку. Девушка рядом смеялась, советуя сначала вынуть из нее половину инструментов.

Я узнала собственную молодость в их суете.

Это оказалось неприятнее, чем я ожидала.

Мне захотелось развернуться.

Не потому, что я считала себя слишком старой.

Просто эти люди выглядели так, будто у них впереди было бесконечно много попыток. А я слишком хорошо знала, сколько решений невозможно отменить.

Я заставила себя пройти через ворота.

В приемной первого корпуса сидел молодой служащий с круглым лицом и удивительно серьезным выражением.

— Добрый день. Что вас интересует?

Я положила перед ним свидетельство.

— Хотела узнать о программе завершения обучения для взрослых специалистов. Прием еще идет?

Он посмотрел на документ.

— Осенний набор. Одну минуту.

Служащий достал толстую папку, полистал страницы.

Я наблюдала, как он ищет нужное объявление.

— Вот. Заявления принимают до конца недели. После этого начинаются проверки.

— Могу ли я восстановиться на последнем курсе?

— Это решает комиссия. У вас сохранились сведения о пройденных дисциплинах?

Я показала оборот свидетельства.

Он внимательно изучил его.

— Нужна архивная сверка. Результаты старых экзаменов могут быть признаны, но программа изменилась. Скорее всего, назначат дополнительные модули.

— А производственная практика?

— Ее тоже проверяют. Для взрослых специалистов предусмотрено подтверждение опыта. Но у всех разные обстоятельства.

— Я работала с защитными устройствами.

— Тогда вам понадобится практическая проверка.

Он достал чистый лист.

— Запишите фамилию и прежний учебный номер.

Я взяла перо.

И остановилась.

Какую фамилию писать?

Развод оформят только завтра.

Сейчас я еще Сабина Крейн.

— Можно указать прежнюю фамилию? — спросила я.

Служащий посмотрел на свидетельство.

— Ту, под которой вы учились?

— Да. Оррел.

— Конечно. Если фамилия менялась, приложите подтверждение. Архив будет искать вас по старым данным.

Я написала:

«Сабина Оррел».

Почерк получился неровным.

Служащий объяснил порядок подачи, проверил, какие документы следует принести, и передал мне напечатанное расписание.

Практическая проверка.

Теоретические вопросы.

Собеседование.

Решение комиссии.

Ни в одном пункте не было обещания, что меня обязательно примут.

— Скажите, — спросила я, — а если я не справлюсь с теоретической частью?

— Это будет зависеть от того, насколько серьезны пробелы. Иногда назначают обновляющие занятия, иногда советуют повторно подать заявление на следующий цикл.

Следующий цикл.

Еще несколько месяцев неизвестности.

Я посмотрела на расписание.

— А если пройду?

Служащий улыбнулся.

— Тогда сможете закончить образование. При выполнении всех требований, разумеется.

Я тоже улыбнулась.

Наверное, впервые за несколько дней совершенно искренне.

Он заметил это и добавил:

— Только не откладывайте заявление. Взрослых слушателей принимают по индивидуальной программе, оформление занимает время.

— Не отложу.

Я забрала листы и вышла.

На ступенях перед корпусом сидела девушка с тетрадью. Она что-то усердно считала, постоянно зачеркивала цифры и сердито шептала себе под нос.

Вдруг ветер перевернул страницу.

Девушка прижала тетрадь ладонью и посмотрела на меня.

— Простите, у вас случайно нет запасного карандаша? Мой сломался.

Я сунула руку в сумку.

Карандаш нашелся сразу.

Обычный, плотницкий, короткий от долгого использования.

— Держите.

— Спасибо! Я верну.

— Не нужно.

Она посмотрела на карандаш, потом на меня.

— Вы тоже поступаете?

— Пытаюсь вернуться.

— А, на взрослую программу? Я слышала, там сложно.

— Уверена, что не проще, чем у вас.

Девушка усмехнулась.

— У нас сегодня три проверки подряд. Я уже начала ненавидеть числа.

Я посмотрела в ее тетрадь. Не на решения, только на знакомую схему с направленными нагрузками.

— Иногда помогает сначала нарисовать конструкцию, — сказала я. — Цифры потом легче раскладываются по местам.

— Я рисовала. Получилось еще страшнее.

Она показала страницу.

Рисунок действительно был ужасен.

Я рассмеялась.

— Тогда попробуйте хотя бы обозначить, куда действует нагрузка.

— А, вот так? — Девушка быстро провела стрелку. — Подождите... Теперь понятно.

Она снова углубилась в расчеты.

Я пожелала ей удачи и пошла к воротам.

Всю дорогу домой мне было немного смешно.

Одиннадцать лет я объясняла помощникам, как держать измерительный инструмент, как распределять нагрузку, почему нельзя торопиться с нагреванием.

Сегодня впервые за долгое время кто-то спросил меня о чем-то, не зная, чья я жена.

И я смогла ответить.

***

Наутро Эдвин прислал исправленное соглашение.

Я еще раз прочитала его перед регистрацией.

Три сотни серебряников. Личные вещи. Отсутствие взаимных имущественных претензий в пределах перечисленного. Обязательство не использовать закрытые материалы мастерской без разрешения.

Фразы о согласовании всей дальнейшей профессиональной деятельности больше не было.

Я взяла с собой свидетельство об учебе, бумаги о смене фамилии и старую тетрадь. Последняя к разводу отношения не имела, но мне почему-то спокойнее было держать ее при себе.

Эдвин ждал у городской регистрационной палаты.

На нем был темный костюм, который я покупала для торжественного приема два года назад. Он приветливо кивнул и придержал передо мной дверь.

Этот жест чуть не заставил меня расплакаться.

Настолько он был привычным.

Мы прошли в небольшую комнату с высоким окном. За столом сидел регистратор. Рядом стоял шкаф, набитый тяжелыми книгами.

Никакой торжественности.

Никаких свидетелей.

Обычный рабочий день.

Регистратор сверил документы, уточнил, нет ли у нас несовершеннолетних детей и нерешенного имущественного спора.

Мы оба ответили отрицательно.

Потом он спросил, подтверждаем ли мы взаимное желание прекратить брак.

— Да, — произнес Эдвин.

Я смотрела на его руку.

На безымянном пальце все еще находилось кольцо.

Дома он его уже почти не носил. Сегодня надел.

Не знаю почему.

Возможно, по привычке.

— Госпожа Крейн? — обратился ко мне регистратор.

Я подняла глаза.

— Да. Подтверждаю.

Он поставил отметку в книге.

Потом попросил подписи.

Эдвин подписал первым. Я долго смотрела на свободную строку, прежде чем взяться за перо.

Написала фамилию Крейн.

Последний раз.

Чернила чуть растеклись на последней букве.

Регистратор проверил документ, отложил его и начал оформлять бумаги о возвращении прежней фамилии.

Я слушала, как он перечисляет порядок замены гражданских записей, но почти ничего не запоминала.

Удивительно, как мало требуется времени, чтобы закончить одиннадцать лет брака.

Мы прожили вместе больше четырех тысяч дней.

Регистрация заняла меньше получаса.

После завершения всех записей Эдвин передал мне документ о денежном расчете. Мы прошли в соседнее отделение расчетной палаты, где служащий проверил платежное поручение и выдал мне подтверждение перевода трехсот серебряников на мой личный счет.

Я еще раз проверила сумму в выписке, хотя знала ее наизусть.

Эдвин заметил.

— Все верно?

— Да.

— Я же говорил, что не собираюсь тебя обманывать.

Я убрала выписку.

— Хорошо.

Мы вышли на улицу вместе.

Осеннее солнце неожиданно пригревало. На площади торговали яблоками, пахло свежим хлебом, возле фонтана двое мальчишек пытались заставить маленький деревянный кораблик двигаться против струи воды.

Эдвин остановился возле ступеней.

— Ты уже нашла жилье?

— Сегодня окончательно договорюсь о комнате.

Накануне я успела осмотреть несколько вариантов. Один находился слишком далеко, другой пах сыростью, зато третий — на тихой улице возле мастерских — показался вполне подходящим.

Комната была маленькой, но сухой. Хозяйка не возражала против книг и не удивилась, когда я спросила, можно ли поставить у окна рабочий стол.

— Я все-таки считаю, что ты торопишься, — сказал Эдвин.

— Мы уже развелись.

— Я говорю о работе.

Конечно.

— Сабина, ты можешь вернуться к этому разговору в любой момент. Не нужно ничего доказывать. У тебя есть хорошее место, люди тебя знают, ты разбираешься в производстве. Зачем начинать с нуля?

Я посмотрела на его лицо.

На знакомую складку между бровями.

На упрямо сжатый рот.

Когда-то я могла угадать его настроение по тому, как он держал плечи. Сейчас тоже могла. Он искренне не понимал, почему я отказываюсь от разумного предложения.

Мне вдруг захотелось спросить, что именно он собирался делать, когда приведет Летицию в наш бывший дом.

Будут ли они ужинать за тем же столом?

Станет ли она пользоваться моей чашкой?

Позволит ли он ей переставить книги?

Но я не спросила.

Не потому, что это было ниже моего достоинства.

Просто ответ сделал бы мне больнее, а пользы от него не было никакой.

— Я подала запрос в академию, — сказала я.

Эдвин удивленно посмотрел на меня.

— В какую академию?

— В Белмарскую. На программу завершения обучения.

Несколько секунд он молчал.

Потом нахмурился.

— Ты серьезно?

— Да.

— Сабина, тебе тридцать три года.

— Мне известно.

— Ты собираешься сидеть на занятиях с девочками, которые только вчера закончили подготовительную школу?

— В программе есть взрослые слушатели.

— И что, ты думаешь, что все твои старые экзамены засчитают? Программы изменились. Некоторые предметы преподают совершенно иначе.

— Я знаю. Мне назначат проверку.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Ты ведь понимаешь, что это не просто вопрос желания? Придется сдавать обновленные дисциплины. Делать выпускную работу. Тратить деньги.

— Понимаю.

— И где ты возьмешь время? На что будешь жить?

— У меня есть триста серебряников.

Эдвин поморщился.

— Они закончатся гораздо быстрее, чем тебе кажется, если начнешь тратить их на бесполезное обучение.

Бесполезное.

Я посмотрела в сторону фонтана.

Деревянный кораблик наконец выбрался из сильной струи и поплыл вдоль края чаши. Один из мальчишек радостно закричал.

— Ты сам когда-то говорил, что мне нужен диплом, — произнесла я.

— Одиннадцать лет назад. Тогда были другие обстоятельства.

— Для меня он все еще нужен.

Эдвин потер подбородок.

— Послушай. Я не запрещаю тебе учиться. Но подумай, что это даст. У тебя уже есть опыт, а диплом ничего не изменит, если ты не сможешь применить знания. В мастерской ты могла бы работать и без него.

— Под руководством Летиции.

— Опять ты за свое.

Я покачала головой.

— Нет, Эдвин. Я просто не хочу.

Он умолк.

Кажется, именно эта фраза удивила его сильнее всех остальных.

Не обвинения.

Не возражения о деньгах.

Простой отказ.