Право на изъян

Он сделал шаг ближе, его глаза горели фанатичной, но пугающе ясной верой.

— А то, что вы называете пытками Адаптов... Это лишь временные побочные эффекты перехода. Их мозг сопротивляется, потому что привык к эго. Но как только префронтальная кора интегрируется в Сеть, боль исчезнет. Исчезнет страх, одиночество, зависть. Иван не мученик. Он — первый пациент, которому мы дарим абсолютный покой. Разве вы не хотите подарить этот покой Глебу? Его легкие пробиты. Юре? Он умрет от сепсиса. Отдайте их мне. Я уберу их боль.

Логика Аркадия была безупречна. Математически выверена. Если смотреть на человечество как на уравнение, он был абсолютно прав. Мой вирус, лишенный блокаторов, тянулся к этому покою, как замерзший путник к огню. Но я сжала кулаки, загоняя этот соблазн обратно в железный ящик.

Глеб кряхтя отодвинулся от стены. Его лицо было серым, но в глазах плясали знакомые мне искры циничного веселья.

— Знаете, Аркадий Львович, — начал Резников, и его голос, хриплый от крови в легких, звучал на удивление бодро. — Когда вы сидите в своем стерильном кабинете и рассуждаете об «эволюционных фильтрах», это звучит очень красиво. Прямо как в диссертации по квантовой этике. Но позвольте вам возразить с позиции практикующего мясника.

Аркадий слегка наклонил голову, слушая с вежливым интересом.

— Вы говорите, что эго вызывает войны, — продолжил Глеб, вытирая тыльной стороной ладони кровавую слюну. — А знаете, что еще вызывает войны? Люди вроде вас. Которые считают, что имеют право ампутировать человечеству свободную волю, потому что она «неэффективна». Я всю жизнь отпиливаю людям гнилые ноги, чтобы они могли ходить. А вы хотите отпилить человечеству голову, чтобы ноге не было больно. Это не медицина, Аркадий Львович. Это просто патологоанатомия с претензией на философию.

Юра тихо фыркнул. Звук был слабым, но в тишине лаборатории он прозвучал как выстрел.

— Вы хотите избавить мир от страданий, убрав тех, кто страдает, — Резников усмехнулся. — Это не спасение. Это просто очень дорогая, очень масштабная эвтаназия. И, простите за прямоту, вы в этом деле такой же дилетант, как мои санитары, когда они пытаются отрезать ногу скальпилем. Вы не спаситель, Аркадий Львович. Вы просто космический шарлатан, который решил лечить головную боль гильотиной.

Аркадий смотрел на нас, и впервые на его безупречном лице появилось что-то похожее на раздражение. Он не понимал. Он не мог понять, почему мы шутим. Почему мы продолжаем сопротивляться, когда математика была на его стороне.

— Вы не понимаете, — тихо сказал он, бросив взгляд на таймер. 03:52:10. — Вы цепляетесь за свои изъяны, потому что не видите всей картины.

Аркадий Львович сделал шаг к консоли и достал из внутреннего кармана пиджака тонкий, матово-черный накопитель. В его пальцах он выглядел не как флешка, а как скальпель — холодный, стерильный инструмент для вскрытия реальности. Он вставил его в порт.

— Вы думаете, я тиран? — его голос звучал почти снисходительно, как профессор объясняет нерадивому студенту основы термодинамики. — Вы думаете, я наслаждаюсь властью? Октябрина, мир — это не сказка для детей, где все получают по медальке за участие. Мир — это уравнение. И в этом уравнении всегда есть переменные, которые нужно отбросить, чтобы получить положительный результат. Посмотрите.

Голографические экраны вокруг нас вспыхнули, заливая стерильный зал багровым и изумрудным светом. Передо мной развернулись не просто графики, а анатомия нашего города. Я видела потоки энергии, воды, генетического материала.

— Протокол 77-А. «Селективное сохранение», — Аркадий указал на пульсирующий красный сектор, занимающий восемьдесят процентов карты. — Это Периферия. Грязный сектор. Полтора миллиона человек, которые потребляют сорок процентов ресурсов города, но генерируют ноль процентов интеллектуального или биологического капитала. Они болеют. Они стареют. Они плодят себе подобных с генетическим шумом, который замедляет эволюцию.

Он провел пальцем, и красный сектор сменился черным.

— А это Адапты. Ваш друг Резников, ваш покойный Корсун. Вы называете их жертвами. Я называю их биологическим браком. Ошибкой репликации. Если бы они родились в Центре, их бы уничтожили в инкубаторе. Но они выжили за стеной, и теперь их мутировавшие клетки требуют ресурсов, которые нужны здоровым людям.

Я смотрела на цифры, и мой мозг, отточенный десятилетиями тактики, мгновенно выдал мне суть. Он был прав. Математически. Абсолютно. Центр действительно задыхался, пытаясь вытянуть на себе гниющую Периферию. С.У.К.И. не строила ковчег из жадности. Они строили его, потому что лодка была слишком мала, а вода прибывала.

И внутри меня, в самой глубине, вирус одобрительно мурлыкнул. Он прав, шептала Сеть, обвивая мои нейроны теплым, бархатным плющом. Это логично. Зачем спасать гниль? Отсеки её. Стань целой.

Мое сердце пропустило удар. Колени слегка подогнулись. Я уперлась рукой в край консоли, чувствуя, как холодный металл вдавливается в мою ладонь.

— Вы называете это оптимизацией, Аркадий Львович, — раздался хриплый, мокрый кашель за моей спиной. Глеб. Он сделал шаг вперед, опираясь на пульт, и сплюнул сгусток крови на безупречно белый пол. — А я называю это просто трусостью.

Аркадий даже не обернулся. Он смотрел на экраны, как художник на свою картину.

— Доктор Резников. Восьмипалый урод из подвальной канализации. Вы действительно верите, что ваше мнение имеет вес в этом уравнении? Вы — ходячее нарушение генетического кода. Если бы вы были моим подчиненным, я бы приказал вас утилизировать еще при рождении. Но вы полезны. Как лабораторная крыса, на которой тестируют яды.

— Вы не бухгалтер, Аркадий, — Глеб усмехнулся, и в его глазах плясали знакомые мне искры смертельного веселья. — Вы просто патологоанатом, которому дали власть. Вам страшно смотреть в глаза тем, кому вы отрезаете кислород, поэтому вы называете их мусором. Вы думаете, что если напишете в протоколе слово «оптимизация», то кровь на ваших руках станет стерильной?

Аркадий медленно повернул голову. В его взгляде не было гнева. Только бесконечное, ледяное презрение. Презрение бога к копошащимся в грязи насекомым.

— Кровь на моих руках? — тихо переспросил он. — Доктор, я не пачкаю руки. Я просто мою их. Чтобы спасти тех, кто еще способен мыть свои.

Он снова посмотрел на таймер. 03:11:15.

— У вас осталось три минуты, чтобы принять решение, Рина, — его голос снова стал мягким, заботливым. — Подключитесь к Ядру. Станьте Матерью-Оператором. Мы сохраним элиту. Мы сохраним науку, искусство, чистый геном. А Периферия и Адапты... они просто перестанут болеть. Они станут частью целого. Разве это не милосердие?

Я смотрела на него. На его безупречный костюм, на его чистые, холеные руки, которые никогда не держали скальпель без наркоза, никогда не вытирали пот со лба умирающего ребенка.

И я поняла, в чем была его главная ошибка. Он смотрел на человечество как на цифры. Но он забыл, что цифры не умеют любить. А люди — умеют. Даже уроды. Даже бракованные. Даже те, кто умирает в подвалах.

Я медленно выпрямилась. Хищник в моей крови взвыл, требуя подчинения, требуя, чтобы я согласилась с этой идеальной, стерильной логикой.

— Милосердие? — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. — Вы называете милосердием превращение людей в удобрения для вашего идеального сада?

Я шагнула к нему, чувствуя, как багровые шрамы на моих руках пульсируют в такт моему бешеному, неоптимизированному сердцу.

— Вы правы, Аркадий Львович. Мир — это уравнение. Но вы забыли одну переменную.

— Какую? — он чуть приподнял бровь.

— Переменную боли, — сказала я. — Вы думаете, что убрали ее, отрезав людям свободу. Но вы просто переложили ее на наши плечи. И мы не собираемся ее нести.

Я посмотрела на Юру, который уже лихорадочно стучал по клавишам, обходя файрволы, и на Глеба, который сжимал в руке скальпель, готовый умереть, но не сдаться.

— Мы не переменные, которые нужно отбросить, — тихо произнесла я.

Глава 14. Третий путь

Я шагнула вперед, к пульту управления. К последнему рубежу.

— И теперь, — сказала я. — Теперь мы исправим вашу ошибку.

Аркадий Львович не стал сопротивляться. Когда я подошла к нему, он даже подставил запястья. Возможно, он все еще верил, что его система поглотит нас, и эти несколько минут ничего не изменят. Возможно, он просто устал. Я стянула его руки и ноги пучком толстых оптоволоконных кабелей, привязав к тяжелому креслу оператора. Он смотрел на меня спокойным, оценивающим взглядом, словно я была просто интересным экспонатом в его музее.

— Вы не понимаете механику процесса, Рина, — тихо произнес он, пока я затягивала узел. — Если вы просто разобьете резервуар с ядром, аэрозольная фракция вируса вырвется в атмосферу. Через час каждый живой организм в радиусе тысячи километров превратится в биомассу. Вы не спасете мир. Вы его добьете.

— Я знаю, — бросила я, возвращаясь к консоли. — Поэтому мы не будем его ломать. Мы его перепрограммируем.

Я включила главный терминал. Экраны вспыхнули, отражая в моих зрачках потоки генетического кода. У меня были знания отца. Были расчеты Ивана. И был Юра.

— Юра, подкати сюда, — скомандовала я. — Мне нужен твой мозг и твои пальцы. Система защищена от внешнего взлома, но изнутри, через сервисный порт, ты сможешь обойти файрволы.

Парень подкатил коляску к консоли, морщась от боли в ноге, но его глаза горели. Он подключил свой портативный терминал к главному пульту. Его руки замелькали над клавиатурой.

— Я в системе, — выдохнул он. — Давай коды, Рина.

Я начала диктовать последовательности, вытаскивая из памяти отцовские формулы. Мы меняли целевую функцию ретровируса в центральном резервуаре.

— Вы не сопротивляетесь, — произнесла я, не отрывая взгляда от лица Аркадия Львовича. — Почему? Вы могли бы заблокировать консоль, запустить протокол самоуничтожения, в конце концов, просто застрелиться. Но вы стоите и ждете, пока мы превратим вас в биологический роутер.

Я бросила взгляд на главный монитор. В углу экрана, перечеркивая генетические спирали, пульсировал гигантский, ядовито-красный таймер. 01:59:36. До аварийного распыления нестабильного штамма оставалось меньше двух часов.

Аркадий Львович поправил манжету идеально отглаженного пиджака. Жест был настолько будничным, что в этой пульсирующей фиолетовым светом комнате он выглядел почти сюрреалистично.

— А какой в этом смысл, Октябрина Михайловна? — его голос был ровным, без единой нотки фанатизма или страха. — Вы предлагаете мне выбор между полным уничтожением биомассы и ее трансформацией. Я — рационалист. И как рационалист, я выбираю ненулевую вероятность выживания. Даже если эта вероятность заключена в спорах мутировавшего мха.

Таймер на экране мигнул: 01:58:12. Цифры неумолимо ползли вниз, отбрасывая на лицо Директора зловещие красные блики.

— Вы называете это выживанием? — фыркнул Резников, отстегивая от стены пучок тяжелых нейрокабелей.

01:55:40. Аркадий слегка наклонил голову, словно изучал редкий экземпляр в микроскоп. В его взгляде не было обиды. Только холодное, математическое любопытство.

— Доктор Резников, вы мыслите категориями морали. А мораль — это эволюционный костыль, который помогает слабому виду не вымереть от внутреннего конфликта. Но когда вид достигает критической массы и упирается в потолок ресурсов, костыль начинает ломать ноги. Я просто убираю костыль. Свобода воли — это роскошь сытых людей. Когда корабль тонет, капитан не спрашивает у пассажиров, хотят ли они плыть на досках или на обломках мачты. Он просто бросает их в воду, чтобы они не мешали ему управлять судном.

01:52:15.

— Красиво сказано, — буркнул Юра, не поднимая глаз от своего терминала. Его пальцы нервно, но быстро бегали по клавишам, обходя последние файрволы. — Взрослые всегда придумывают сложные философские схемы, чтобы не признавать, что они просто боятся отвечать за свои ошибки. Вы не капитан, Аркадий Львович. Вы просто пассажир, который первым занял единственную шлюпку.

01:49:08.

Аркадий впервые за все время посмотрел на Юру. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на тень, но он тут же подавил это усилием воли.

— Мальчик прав, — тихо сказал Директор. — Я боюсь. Но не того, что вы думаете. Я боюсь не ошибки. Я боюсь хаоса. А вы, Октябрина, предлагаете мне хаос. Симбиоз с флорой? Мутации? Это непредсказуемо. Это откат на миллионы лет эволюции назад.

01:45:33.

— Это жизнь, — сказала я, подходя к нему и беря в руки тяжелый нейрошлем с иглами-контактами. Металл был холодным и пах озоном. — А жизнь всегда непредсказуема. Только мертвые ходят по протоколу.

Я накинула шлем ему на голову. Аркадий не дрогнул, когда металлические иглы впились в кожу его висков, оставляя на безупречно гладкой коже капли крови.

01:42:10.

— Подключайте, — скомандовала я Юре.

— Рина, — тихо позвал Глеб, останавливая мою руку. Он посмотрел на Аркадия, и в его циничных, усталых глазах мелькнуло что-то странное. Почти уважение. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Аркадий Львович? Ты думаешь, что если убрать у человека свободу воли, он перестанет страдать. Но свобода воли — это не роскошь. Это единственный способ придать боли смысл. Без нее мы просто мясо. А ты... ты просто очень хороший мясник, который возомнил себя шеф-поваром.

01:38:45.

Аркадий слабо усмехнулся. Его лицо уже начало бледнеть, теряя привычную ухоженность, а кожа на висках натягивалась вокруг игл.

— Мясник хотя бы знает, что делает с тушей, доктор. В отличие от повара, который пытается приготовить блюдо из ядовитых грибов, надеясь, что гости не заметят. Подключайте.

01:35:20.

Я кивнула Юре. Парень нажал на клавишу. Нейрокабели с тихим щелчком встали в порты на шлеме. Аркадий вздрогнул, его глаза закатились, но он не издал ни звука. Он стал фундаментом. Роутером для нашего хаоса.

01:31:55.

— Код введен, — выдохнул Юра, его голос дрожал. — Ожидаю подтверждения.

Я посмотрела на экран. Вирус, который должен был стереть человечество, теперь нес в себе инструкцию на самоуничтожение и перерождение. Смерть, которая станет жизнью. Таймер в углу замер на отметке 01:28:14, его красное свечение казалось последним вздохом старого мира.

— Запускай, — сказала я.

Юра нажал «Ввод».

Экраны вспыхнули зеленым. На одну, обманчивую секунду.

А потом цвет сменился на ослепительно-кровавый. По центру главного монитора, перечеркивая генетические спирали, пульсировала гигантская, мигающая надпись:

КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА. ЦЕЛЕВАЯ ФУНКЦИЯ ОТКЛОНЕНА. НАРУШЕНИЕ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ. АКТИВИРОВАНО ЭКСТРЕННОЕ РАСПЫЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ 20:00 МИНУТ.

— Нет, — выдохнул Юра, его пальцы заплясали по клавишам. — Нет, код верный! Синтаксис верный! Почему он отторгает?!

В ответ лабораторию разорвал не сирена, а низкий, утробный гул. Пол под ногами завибрировал. Прозрачные стенки биологического цилиндра начали мутнеть, фиолетовая жидкость внутри них закипела, покрываясь густой, черной пеной.

Над консолью зажгся таймер. Цифры горели ядовито-красным: 19:59. 19:58.

Голос системы, лишенный всяких эмоций, разнесся по реакторному залу: «Зафиксирована попытка несанкционированной мутации ядра. Запущен аварийный протокол «Омега». Тотальная деактивация биоматериала. Через двадцать минут будет произведено распыление нестабильного аэрозольного штамма через систему вентиляции. Эвакуация невозможна».

— Нестабильный штамм... — прохрипел Резников, сползая по стене и хватаясь за грудь. — Это значит, что он не будет никого превращать. Он просто... растворит легкие. У всех. В радиусе города. За минуту.

— Мы не можем просто уничтожить ядро, — я лихорадочно вчитывалась в лог ошибок на экране, игнорируя таймер. 18:42. — Система отклонила новый код. Почему? Аркадий, твой нейронный мост не потянул объем?

Привязанный к креслу Директор дернулся, его глаза были широко раскрыты, в них читался искренний ужас.

— Мост выдержал! — крикнул он, теряя свое обычное спокойствие. — Дело не в объеме! Дело в чек-сумматоре! Вирус «Ишмет» — он живой! У него есть иммунный ответ! Он распознает новый код как чужеродный и блокирует его! Ему нужен «свой» биологический ключ, чтобы пропустить мутацию! Мой ДНК... он слишком чистый! Я для него — стерильный скальпель, а ему нужна грязная рука!

16:15.

Я посмотрела на свои руки. Под бледной кожей пульсировали черные, некротические вены. Вирус во мне. Отцовский аналоговый патч. Моя кровь была тем самым «грязным» ключом. Исходным кодом.

— Юра, — мой голос был ровным, хотя сердце колотилось где-то под горлом. — Отключи Аркадия от нейронного порта.

— Но он же процессор! — взвизгнул парнишка.

— Он не тот процессор! Вирус его не признает! — я схватила со стола хирургический скальпель Резникова. — Мне нужно подключиться к биологическому порту напрямую. Через кровь.

Резников посмотрел на меня, его кривая улыбка стала еще кривее.

— Первая, если ты воткнешь свою руку в этот порт, вирус из резервуара хлынет в твои вены напрямую. Без ингибиторов. Ты сгоришь изнутри за пять минут.

— У нас есть шестнадцать минут, Глеб, — я подошла к консоли и нажала кнопку экстренного отключения Директора. Аркадий дернулся, из его рта вырвался стон, когда электроды отпустили его виски. — И я не собираюсь жить в мире, где нет места уродцам.

14:30.

Я нашла на пульте биометрический сканер — глубокий стеклянный стакан с иглами внутри, предназначенный для забора крови у носителей.

— Юра, готовься вводить код вторым заходом, — скомандовала я, не глядя на парня. — Как только я дам физический ключ, система откроет окно редактирования. У тебя будет очень мало времени, чтобы вбить параметры. Сможешь?

Юра сглотнул, его руки дрожали, но он кивнул.

— Смогу. Я же курьер. Я всегда доставляю посылку в срок.

Резников тихо рассмеялся — хрипло, с кровью.

— Молодец, мелкий. Только смотри, не споткнись на таможне.

Я не стала отвечать. Резко, без колебаний, провела скальпелем по ладони левой руки. Глубоко. До мяса. Кровь — густая, темная, с черным отливом — мгновенно выступила из раны.

Я сунула руку в стеклянный стакан сканера. Иглы впились в вены, и машина с жадным жужжанием начала откачивать мою кровь, смешивая ее с реактивами и подавая напрямую в центральный резервуар ядра.

Боль ударила не в руку. Она ударила в мозг.

Словно кто-то залил в мой череп расплавленный свинец. Вирус, почувствовав прямой доступ к ядру и отсутствие блокаторов, взвыл. Мои колени подогнулись, но я уперлась лбом в холодный металл консоли. Зрение поплыло, окрашиваясь в багровые тона.

«БОЛЬ, — шептал вирус в моей голове. — ОШИБКА. ИСПРАВИТЬ. ИСПРАВИТЬ».

— Не... исправляй... — прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как из носа течет горячая кровь. — Принять... код...

На экране мигнул зеленый индикатор.

БИОЛОГИЧЕСКИЙ КЛЮЧ ПРИНЯТ. ИДЕНТИФИКАТОР: ПЕРВИЧНЫЙ НОСИТЕЛЬ. ДОСТУП К РЕДАКТИРОВАНИЮ РНК ОТКРЫТ. ВРЕМЯ ДО РАСПЫЛЕНИЯ: 11:42.

— Есть окно! — крикнул Юра, его пальцы слились с клавиатурой в единый танец. — Рина, я ввожу! Держись!

Я стояла, прижавшись лбом к холодному металлу консоли, с окровавленной рукой, зажатой в жадных тисках сканера. Я чувствовала, как мое тело медленно, клетка за клеткой, начинает разрываться на части от внутреннего жара. Это была не просто боль. Это была агония перерождения. Вирус, получив прямой доступ к ядру и не встречая сопротивления аналогового блокатора, рвал мои капилляры, пытаясь перестроить ДНК на лету. Мои мышцы свело судорогой, позвоночник горел, словно в него влили расплавленный свинец.

Таймер на стене неумолимо отсчитывал секунды. 11:30. 11:29. 11:28.

— Пиши, — выдохнул Резников где-то на самом краю моего угасающего сознания. — Пиши, пока она не превратилась в пепел.

Таймер расплывался перед глазами, превращаясь в кроваво-красную кашу. 08:15... 08:12...

Боль больше не была болью. Она стала средой обитания, густой и вязкой, затягивающей меня на дно. Я чувствовала, как лопаются сосуды в глазах, и мир окрасился в багровый цвет. Сердце пропустило удар. Потом еще один. 08:11... 08:10...

Темнота не сомкнулась. Она взорвалась ослепительно-белым светом.

Я стояла в огромном, залитом солнцем зале. Стены были из матового белого камня, а воздух пах не озоном и кровью, а свежестью и чем-то неуловимо родным, вроде старого переплета книг. Я шла по этому залу, с трудом переставляя ноги. Тело казалось чужим, тяжелым, неимоверно уставшим.

Я посмотрела на свою руку, опирающуюся на невидимую трость. И замерла.

Это не была моя рука. Кожа на ней была тонкой, как пергамент, покрытой сетью глубоких морщин и россыпью темных пигментных пятен. Вены вздулись синими узелками. Это была рука старухи. Рука женщины, которая прожила долгую, трудную жизнь и имела полное право на этот износ. Я никогда не видела себя такой, но в этот момент я чувствовала к этой старой, слабой руке бесконечную, слезную нежность.

В центре зала стоял массивный стол из темного дерева. Вокруг него сидели люди. Мужчины и женщины, разные, усталые, но живые. Они что-то обсуждали, но при моем появлении замолкли, поворачивая ко мне лица.

А в центре, на чуть более высоком кресле, сидел он.

Высокий молодой мужчина со светлыми, слегка растрепанными волосами. Крепкие плечи, уверенная осанка. Внимательные, цепкие глаза и глубокая морщина, залегшая посередине лба — след от постоянных дум и забот. Они ждали меня. Все они.

Я подошла к столу и тяжело опустилась на свободный стул рядом с ним. Мои старые кости тихо хрустнули.

Мужчина слегка наклонился ко мне, и на его губах появилась теплая, чуть кривая улыбка: «Как у Ивана», — пронеслось в голове.

— Ты заставила меня понервничать, Рина, — тихо сказал он, и в его голосе звучала искренняя тревога, прикрытая легкой усмешкой. — Я уже запаниковал. Думал, ты умерла в своей маленькой квартирке в одиночестве. Так и не дождалась рассвета.

Я посмотрела на его морщинку между бровей, на его живые, внимательные глаза, и почувствовала, как внутри меня, в самой глубине, тает тот самый железный ящик.

— Глупости, — усмехнулась я в ответ, и мой голос прозвучал хрипло, но спокойно. — Я просто задремала. А ты... ты уже готов вести совет без наставницы?

Он открыл рот, чтобы ответить, но вдруг белый свет вокруг нас начал стремительно гаснуть, сгущаясь в непроглядную, удушающую черноту. Лицо мужчины поплыло, растворяясь в темноте.

И тут меня пробудил хлесткий, обжигающий удар по щеке.

— Очнись, Первая! Дыши, черт тебя побери, дыши! — надо мной нависало перекошенное, покрытое кровью и потом лицо Резникова. Он сжимал в пальцах разбитую ампулу, от которой так невыносимо воняло.

***

Резкий, выжигающий ноздри запах нашатыря ворвался в сознание. Он заставил меня дернуться, и тут же каждая клетка моего тела отозвалась пронзительным, белым огнем. Я завыла — не от боли, а от того, что нервная система просто не знала, как это обработать.

Я моргнула, прогоняя красную пелену. Лежу на холодном кафеле. Левая рука, та, что была в сканере, наглухо, крест-накрест перемотана медицинским бинтом, пропитанным чем-то едко-желтым. Крови не было. Вирус, получивший свой код, запечатал раны изнутри, превратив их в грубые, черные шрамы.

Железный ящик, который я носила в себе семьдесят пять лет, наконец-то распахнулся настежь. И внутри него не оказалось монстра. Там была только я. Измотанная, сломанная, но живая.

Я с трудом повернула голову. Аркадий Львович все еще был в кресле. Электроды и нейронный кабель по-прежнему соединяли его с пультом. Но он изменился. Его кожа, упитанная и ухоженная, теперь натянулась на череп, как влажный пергамент. Глаза ввалились, губы потрескались до крови. Он был жив, но система методично, капля за каплей, вытягивала из него влагу и нейронную энергию. Он становился мумией в реальном времени.

— Что... что произошло? — мой голос звучал как скрежет сухих листьев. — Таймер...

— Вторая попытка прошла, — Юра сидел на полу, прижавшись спиной к консоли. Он выглядел так, словно постарел на двадцать лет: под глазами залегли синие тени, а на носу проступили капельки пота. Но в его глазах горел триумф, который бывает у фокусника, только что вытащившего кролика из пустой шляпы.

— Я не смог просто заменить носителя в процессе, Рина, — Юра тяжело выдохнул, вытирая лицо рукавом. — Нейросеть С.У.К.И. — это не просто компьютер. Это живой, бюрократический организм. А живой организм не терпит вакуума власти. Если бы я просто оборвал связь Аркадия, система бы зависла в режиме ожидания, как старый компьютер, ждущий ввода пароля. Поэтому я немного усовершенствовал код. Я прописал там плавную передачу прав.

Он кивнул в сторону кресла, и в его голосе проскользнула циничность:

— Знаешь, как это работает в больших корпорациях? Директор не может просто уйти в отпуск, не назначив и.о. Я не стал ломать дверь. Я просто подделал его цифровой паспорт и сказал системе, что Аркадий Львович уходит на заслуженный отдых, передавая полномочия... самому себе. Но в новой ипостаси. Официального биологического аккумулятора. Система высушит его до конца. Минут через десять он отдаст последние нейронные импульсы, и только тогда запустится процесс в городе.