Право на изъян

Папа обернулся. Его лицо исказилось не страхом — он видел это сотни раз. Но в этот раз он не успел достать ремень. Он не успел связать меня.

Он бросился ко мне, упал на колени, схватил мои плечи. Мои руки, уже не мои, потянулись к его горлу. Пальцы сжались, ногти впились в кожу.

— Ринка! — его голос был хриплым, но не испуганным. Отчаянным. — Ринка, слышишь сердце?! Вот оно где, сердце! Слушай!

Он рванул на себе куртку, расстегнул рубашку и, игнорируя мои попытки перегрызть ему сонную артерию, притянул мою голову к своей груди. Прижал так сильно, что я почувствовала, как его ребра давят на мой висок.

Тук-тук. Тук-тук.

— Слышишь?! — кричал он, и его голос дрожал. — У тебя такое же! Ты живая, Ринка! Борись! Борись, слышишь?! Ты не она! Ты — это я! Ты — это мы!

Я была в темноте. Я была в ящике. Но сквозь стенки ящика, сквозь слои чужого голода и ярости, я слышала его сердце. Оно било так громко, так отчаянно, что заглушало вой сущности. Оно было якорем. Оно было доказательством того, что я существую.

Я закрыла глаза внутри своей темноты и сосредоточилась на этом звуке. Тук-тук. Я повторяла его, как мантру. Тук-тук. Я цеплялась за него, как утопающий за спасательный круг.

Тук-тук. Я открыла глаза.

Темнота в моей голове расступилась. Зов Сети все еще был там, но теперь он был не вокруг меня. Он был снаружи. Как шум ветра за окном. Как радио, которое можно выключить.

Я стояла в кабинете. Мои руки были сжаты в кулаки. Челюсти были сжаты так сильно, что я почувствовала, как треснула эмаль на коренном зубе.

Я услышала голос отца. Не воспоминание. Не эхо. Я услышала его сейчас, в этой комнате, в этой темноте.

"Ты не она. Ты — это я. Ты — это мы."

Я сделала глубокий вдох. Вирус в моей крови взвыл, требуя подчинения, требуя, чтобы я открыла дверь и пошла кормиться. Но я была сильнее. Я была Октябриной Сергеевой. Я была Первой. Я была дочерью человека, который вырезал меня из мертвой матери и научил слушать собственное сердце.

Я подняла руку и с силой ударила себя по виску. Не чтобы убить. Чтобы проснуться.

Зов Сети оборвался. Не исчез — я чувствовала, что он все еще где-то на периферии моего сознания, как фоновый шум. Но он больше не контролировал меня. Я построила стену. Не из химии. Из воли. Из памяти. Из любви.

Я повернулась к двери. Мои движения были резкими, человеческими, несовершенными. Я подошла к замку и нажала кнопку разблокировки.

Дверь с тихим щелчком отворилась.

Корсун стоял спиной к стене, его костяная броня была взъерошена, готовая к бою. Резников держал в руке скальпель. Они оба повернулись ко мне, и я увидела в их глазах то, что видела сотни раз за свою жизнь: животный, первобытный страх. Страх перед тем, что я не вернусь. Что из этой комнаты выйдет нечто, что придется убивать. Юра стоял у другой двери, готовый выпрыгнуть в вентиляцию в любой момент.

А рядом с ним, прижавшись к холодной пластиковой панели, стоял майор Корнев. Его служебный «Громовер» был направлен мне в грудь, но дуло мелко дрожало. На его выбритом лице не было привычной отстраненности. Был только липкий, холодный пот и расширенные зрачки человека, который только что осознал, что перешел черту, с которой нет возврата. Он смотрел на меня так, как смотрят на мину, у которой только что отщелкнулся предохранитель.

— Рина? — голос Корсуна был хриплым, неуверенным.

Я посмотрела на них и улыбнулась. Криво, устало, по-человечески.

— Я здесь, — сказала я. — Я вернулась.

Корнев выдохнул, и этот звук был похож на сдувающийся шар. Он убрал пистолет в кобуру, одним резким движением поправив сбившийся набок галстук. Жест был настолько будничным, настолько «чистым», что в этой грязной, пахнущей кровью и озоном подсобке он выглядел почти комично.

— Протокол... — хрипло начал он, пытаясь вернуть себе голос и привычную интонацию, — ...протокол предписывает в подобных случаях применять силу на поражение. К счастью, я его только что нарушил.

Корсун выдохнул, и его костяные пластины медленно, с влажным скрипом втянулись обратно. Резников убрал скальпель.

— Ты... ты была на грани, — тихо сказал хирург, не сводя с меня взгляда.

— Я знаю, — я шагнула к ним, чувствуя, как мое тело ноет от перенапряжения. Вирус не простит мне этого сопротивления. Завтра мне будет плохо. Но завтра — это потом.

Я посмотрела на коридор, уходящий вглубь здания. Где-то там, на нижних уровнях, висел Иван. Где-то там сидел Аркадий. Где-то там ждала своего часа Жатва.

— Пойдем, — сказала я, и мой голос был твердым, как сталь. — У нас еще много работы.

Глава 10. Цена совершенства

Мы двинулись вперед, углубляясь в сектора элиты. Я шла налегке, держа руку на рукояти «Громовера», ожидая засады элитного взвода с их синхронными, безжалостными движениями. Но коридоры были мертвы. Стерильно-белые стены, идеально вымытый до блеска пол, мягкий свет, льющийся из скрытых панелей. Здесь пахло не озоном и не кровью, а дорогим, едва уловимым ароматом синтетической лаванды.

Мы свернули за угол и уперлись в стеклянные раздвижные двери атриума. Внутри был «зал ожидания».

Десятки людей. Идеально красивые. Гладкая кожа, безупречная осанка, дорогая, но строгая одежда. Они сидели в мягких креслах, расставленных ровными полукругами. В идеальной тишине. Они не моргали. Они дышали синхронно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Это была не толпа. Это был один организм, размазанный по десяткам тел. Первая волна синхронизации. Периферийные узлы, ожидающие финального апдейта.

В первом ряду, прямо у стекла, сидела тетя Марта. Сейчас ей на вид не было больше тридцати. Кожа сияла, волосы лежали идеальной волной. Но когда я сделала шаг к стеклу, она повернула голову.

В ее глазах не было ни узнавания, ни страха. Там была абсолютная, звенящая пустота. Стерильность, от которой становилось физически тошно.

Марта встала. И в ту же секунду, словно по невидимой команде, встали все остальные. Десятки пар глаз уставились на нас.

— Октябрина, — произнесла Марта. Голос был ровным, лишенным интонаций, как голос навигатора в старом автомобиле. — Твой пульс 110. Уровень кортизола повышен. Ты испытываешь стресс. Позволь нам исправить твой изъян.

Она сделала шаг к прозрачной перегородке. Движение было плавным, лишенным даже намека на суету, с механической точностью, от которой у меня начинал ныть затылок. В ее ухоженной ладони лежал он — новый, матово-черный браслет. Пульсирующий фиолетовый индикатор отбрасывал на ее гладкую, словно фарфоровую, кожу призрачные блики. За ее спиной, словно по невидимой команде, синхронно шагнули остальные.

Это не было похоже на атаку Пустых. Никакого шипения, никакой слюны, никакого безумного голода в глазах. Это было гораздо страшнее. Это было пугающе вежливое, «заботливое» наступление идеального общества, которое искренне, с почти материнской нежностью, хотело «вылечить» мой изъян. Они не хотели меня убить. Они хотели меня оптимизировать. Стереть боль, которая делала меня мной.

За моей спиной воздух сгустился от низкого, вибрирующего рыка. Корсун подался вперед, и я услышала, как его костяные пластины с влажным, тошнотворным хрустом встопорщились, готовясь крушить не только стекло, но и кости тех, кто стоял по ту сторону. Его инстинкты, отточенные годами боли, кричали об угрозе.

— Стой, — тихо произнесла я. Мой голос прозвучал ровно, но я положила ладонь на его холодное, шершавое костяное предплечье. Под моими пальцами мышцы дрожали от напряжения, готовые сорваться с цепи. — Не трогай их. Убивать их — значит признать, что они уже просто биомасса. А они еще люди, Корсун. Просто очень, очень больные.

Но и пройти мимо мы не могли. Они перекрыли единственный путь к лифтам.

Я отпустила Корсуна и шагнула к раздвижным дверям. Они бесшумно разъехались, пропуская меня. Я подошла вплотную к Марте. Мой вирус, улучшивший зрение, показал мне то, что было скрыто от обычных глаз: под ее, сияющей кожей пульсировали черные, некротические вены Сети. Она уже не была человеком. Она была оболочкой. Куклой.

Я медленно достала из кармана пневматический шприц. Не ингибитор. Концентрированный нейротоксин, который отец синтезировал для экстренных случаев.

— Прости, тётя Марта, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Я не дам тебе стать частью этого.

Игла вошла ей в шею, точно в сонную артерию. Поршень нажался с тихим щелчком. Марта замерла. На долю секунды, прежде чем нейротоксин разорвал связь с Сетью, в ее пустых глазах вспыхнула искра. Настоящего, человеческого ужаса. И благодарности.

Ее колени подогнулись. Она начала падать, и я поймала ее, укладывая на стерильный пол. Вслед за ней, словно подкошенные, рухнули остальные. Десятки тел мягко осели на ковер, не издав ни звука.

Я стояла посреди зала, сжимая в руке пустой шприц. Мои руки не дрожали. Вирус не давал им дрожать. Но внутри, за толстой химической стеной, маленькая Рина билась в истерике, захлебываясь слезами. Аркадий не просто убивал людей. Он превращал их в кукол, а я... я только что убила их, чтобы они не стали куклами.

Я медленно выдохнула, втягивая запах синтетической лаванды и дешевого пластика шприца. Железный ящик в моей голове захлопнулся с оглушительным лязгом. Ярость, холодная и кристальная, заменила боль.

— Пойдем, — сказала я, переступая через идеальное тело Марты. — Аркадий ждет.

***

Мы вышли из лифта на последний уровень. Перед нами возвышались последние гермодвери, ведущие в реакторный зал. Тяжелые, матовые, без единой царапины. Но они не открылись.

Перед ними, в идеальной, выверенной до миллиметра боевой стойке, стоял полковник Громов.

Он не был мутировавшим. Он был «чистым». Но от его тяжелого экзоскелета-усилителя и закрытого шлема с узкой прорезью визора исходил резкий, химический запах. Боевые стимуляторы. Элита запрещала мутации простым смертным, но сама колола себе химию, чтобы обрести силу, недоступную обычному человеку. Лицемерие, разлитое в ампулах.

— Я ждал тебя, Сергеева, — его голос, искаженный динамиком шлема, звучал как скрежет металла по стеклу. — Ты — предательница вида. Ты ведешь за собой уродов, чтобы уничтожить будущее человечества.

Я медленно вынула из ножен клинок, чувствуя, как привычный вес оружия успокаивает бешеный пульс. Рядом со мной, прижавшись к стене, замер Корнев. Его служебный пистолет дрожал в руке, но он не опустил его. В его глазах больше не было патологоанатомического спокойствия. Там горел тот самый огонь человека, который сжег за собой все мосты.

— Будущее, полковник, — ответила я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, — которое строится на трупах тех, кого вы называете браком, не имеет будущего.

— Сожалею, что Белов не успел тебя пристрелить, — рыкнул Громов, и сервоприводы его экзоскелета взвыли, готовясь к рывку. — Я закончу его работу.

Он рванул с места. Его движения были пугающе плавными, лишенными всякой суеты. Математическая точность. Он использовал протоколы, просчитывал траектории, он был предсказуем в своей «совершенности». И это было его главной ошибкой.

Громов выбрал Корсуна. Тяжелый, бронированный кулак экзоскелета врезался ему в грудь с такой силой, что воздух в легких у него вылетел со свистом. Раздался отвратительный, влажный хруст ломающихся ребер. Корсун отлетел к стене, сполз по ней, оставляя на матовом металле кровавый след.

Громов развернулся ко мне, но я услышала за своей спиной хриплый, булькающий смех. Корсун, держась за сломанную грудь, смеялся в лицо полковнику. Боль была его постоянным, неразлучным спутником, и сломанные ребра для него были лишь поводом для старой, циничной шутки.

Громов переключился на меня. Его визор, я знала, сканировал мои мышечные паттерны, пытаясь предсказать мой следующий шаг. Он ждал идеального уклона, идеального блока.

Я отключила инстинкты. Я заставила свой вирус, который кричал об оптимизации и защите, замолчать. Сегодня мы деремся не как идеальные машины. Мы деремся грязно.

Громов нанес прямой удар. Я не стала уклоняться. Я позволила ему попасть мне в левое плечо. Кость треснула, но я шагнула внутрь его гарды, сократив дистанцию до нуля, и с силой вогнала тактический нож в незащищенное сочленение экзоскелета на его локте.

Громов взревел. Сервоприводы заклинило. Он с размаху ударил меня, выбивая оружие из пальцев. Клинок со звоном отлетел в сторону. Он занес лезвие над моей головой, его шлем навис надо мной, как приговор.

— Чистый геном не знает пощады к дефектным! — читал он лекцию, и в его голосе звучала фанатичная, слепая вера. — Мы — вершина эволюции! Мы — порядок!

В этот момент из-за спины Громова вынырнула тень. Юра. Обычный курьер, которого полковник даже не удосужился включить в свои расчеты угрозы. Парень не стал бросать гранату. Он просто с размаху вонзил украденный у «Антител» тактический электрошокер прямо в незакрытый шейный узел экзоскелета.

Разряд в пятьдесят тысяч вольт прошел через броню. Громов дернулся, его движения на секунду рассинхронизировались. В ярости он отмахнулся тяжелой механической рукой, пытаясь раздавить «ничтожного мальчишку», но Юра уже отпрыгнул в сторону.

Этой секунды хватило.

Корсун, превозмогая агонию сломанных ребер, бросился вперед. Он не использовал оружие. Он использовал свой главный, самый уродливый изъян. Костяной нарост на его плече, тот самый шип, из-за которого его считали браком, перехватил опускающийся клинок Громова. Лезвие с визгом врезалось в хитин, застряв в кости.

Громов замер, пытаясь вырвать оружие, и его экзоскелет издал предупреждающий писк — активировалась резервная система. Тяжелая серво-рука на его спине, предназначенная для ближнего боя, рванула назад, целясь прямо в голову Юры.

Но между мальчишкой и смертью встал Корнев.

Майор не стал прятаться за укрытием. Он не стал искать тактическое преимущество. Он просто шагнул в эту мясорубку, нарушив все протоколы, которым его учили всю жизнь. Его служебный «Громовер» в его руке гремел как пулемет. Он выпустил весь магазин в открытый термический клапан на затылке шлема Громова, а затем, отбросив пустой пистолет, всем своим весом бросился на механическую руку, принимая удар на себя.

Раздался тошнотворный хруст. Металлический кулак экзоскелета пробил грудную клетку майора, ломая ребра и позвоночник. Корнев дернулся, изо рта хлынула алая кровь, но его руки намертво вцепились в сервоприводы, блокируя их.

— Давай... — прохрипел он, глядя на меня затуманенным взглядом, и на его губах, впервые за все время нашего знакомства, появилась кривая, по-настоящему живая улыбка. — Давай, Первая. Это... мой последний рапорт.

Я шагнула вперед, подхватила с пола свой нож и, не размахиваясь, коротким, хлестким движением вогнала его точно в прорезь визора Громова, прямо в глазницу.

Полковник рухнул. Его шлем треснул, и из-под него хлынула темная кровь. Вслед за ним, медленно оседая на пол, рухнул и Корнев. Его тело, наконец-то свободное от бремени безупречности, выглядело таким хрупким и настоящим.

Я стояла, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленную рукоять. Мое плечо горело огнем, но я не обращала на это внимания. Я посмотрела на лицо Громова. Под разбитым шлемом не было лица фанатика или идеального солдата. Было обычное, испуганное лицо человека, который всю жизнь верил в ложь и теперь увидел, как она рушится.

— Ваш протокол... дал сбой, — прохрипел он, и его голос, лишенный динамика, звучал тонко и жалко.

— Нет, полковник, — тихо ответила я, вытирая капли его крови со своей щеки. — Просто у нас был фактор, который вы не учли в своих расчетах. Мы хотели жить. А вы — просто функционировать.

Громов закрыл глаза. Его грудь перестала подниматься.

С глухим, тяжелым гулом гермодвери за его спиной начали расходиться, открывая свободный путь к Аркадию. Но я знала, что часть моей души навсегда осталась лежать на этом стерильном полу, рядом с майором, который в свой последний час наконец-то научился быть человеком.

Кабинет Аркадия Львовича не был похож на логово злодея из дешевых триллеров. Это было светлое пространство с панорамным окном, за которым виднелись нижние уровни Узла — гигантские, пульсиющие колонны биологического сервера. Пахло не гнилью и формалином, а дорогим кофе.

Аркадий Львович стоял у окна, держа в руках фарфоровую чашку. Он выглядел так, будто мы просто пришли к нему на ежегодный отчет. Ни капли суеты. Ни следа того, что совсем недавно он застрелил мальчишку.

— Вы заставили меня понервничать, Рина, — он не обернулся, глядя на пульсирующие колонны. — Вы всегда были моим самым непредсказуемым проектом.

— Я не проект, Аркадий Львович, — мой голос звучал хрипло. Горло все еще саднило после ультразвукового воя, который я едва сдержала. — И я не пришла на отчет. Отпустите Ивана. И отключите Узел.

Аркадий медленно повернулся. В его глазах не было безумия. Это было самое страшное. В них был холодный, выверенный интеллект человека, который сто раз взвесил все «за» и «против» и пришел к единственно верному, с его точки зрения, выводу.

— Отпустить Ивана? — он усмехнулся, делая глоток кофе. — Вы не понимаете сути, Рина. Вы мыслите категориями прошлого. Эпохи, которая закончилась.

Он поставил чашку и сделал шаг навстречу. «Антитела» , стоявшие в кабинете директора, толкнули Корсуна и Резникова к стене, но не стали применять силу. Аркадий хотел говорить.

— Человечество обречено, Октабрина. Посмотрите на историю. Что такое человек? Это эгоизм, упакованный в кожу. Это жадность, страх, войны, которые мы ведем из-за ресурсов, потому что каждый из нас считает себя центром вселенной. Индивидуальность — это эволюционная ошибка. Тупик. Мы не способны договориться, мы не способны действовать как единое целое. Поэтому мы и вымерли бы, если бы не «Ишмет».

— Вы называете это спасением? — тихо спросила я, глядя на его безупречный воротник. — Превращением людей в гниющее мясо? В зомби?

— То, что вы называете мертвецами — это лишь черновой вариант, — Аркадий покачал головой, словно я была несмышленым ребенком. — Сырой материал. Природа дала нам шанс, Рина. Вирус — это не болезнь. Это ковчег. Единственный способ пережить кризис, который мы сами же и создали.

— Только превратившись в единый организм, мы сможем выжить. Один разум, одно тело, одна цель. Никаких войн. Никакого голода. Никакой боли, потому что боль одного мгновенно распределяется на миллионы и растворяется в общем фоне. Чтобы выжить, нужно быть вместе. Срастись разумом. Зомби — это не ошибка, это природа дает нам шанс сбросить балласт эго.

— А Иван? — мой голос дрогнул, и я стиснула зубы, чтобы это скрыть. — Иван, которому вы отрезали веки и воткнули в мозг провода? Он тоже сбросил балласт?

— Иван — герой, — спокойно ответил Аркадий. — Он стал фундаментом. Но, признаюсь, его биоматериал истощается. Его мозг не предназначен для обработки такого объема данных. Он горит. Нам нужен новый Архитектор. Нам нужна Мать-Оператор.

Аркадий посмотрел на меня. В его взгляде читалось искреннее, почти отцовское восхищение.

— Ваш отец модифицировал вашу кровь. Вы единственная, кто сохранил сознание, столкнувшись с Сетью лицом к лицу. Вы не просто станете частью ковчега. Вы станете его разумом. Вы будете направлять нас. Вы будете богом нового мира, Рина. Откажитесь от этой глупой борьбы. Примите свое предназначение.

Я смотрела на него. На этого спокойного, сытого человека, который верил в свою ложь так же свято, как курсант Белов верил в свои протоколы.

Я перевела взгляд на Корсуна. Его костяная броня тускло поблескивала в стерильном свете. Он умирал. Ему было больно. Но он оставался Корсуном. Он пододвинул стул старику. Он шутил. Он был собой.

Я посмотрела на Резникова. На его восемь пальцев, которыми он спасал жизни в подвалах, пока «чистые» врачи наверху писали инструкции.

— Знаете, Аркадий Львович, — я медленно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает холодная, злая усмешка. — Ваш ковчег очень красив на чертежах. Но есть одна проблема.

— Какая? — он чуть наклонил голову.

— Он воняет гнилью, — сказала я. — И в нем нет места для тех, кто умеет любить. А значит, это не ковчег. Это просто очень большая, очень удобная могила.

Я посмотрела ему прямо в глаза, позволяя ему увидеть в моих зрачках тот самый, неоптимизированный, человеческий огонь.

— Индивидуальность — это боль, Аркадий. Это страх, старость и смерть. Но это еще и смех, дружба, любовь. Если вы заберете у нас это — вы спасете не человечество. Вы спасете только биомассу.

Я шагнула вперед, и «Антитела» мгновенно вскинули дубинки, но я даже не смотрела на них. Я смотрела на Директора.

— Я не буду вашей Матерью, — тихо, но так, чтобы услышал каждый нейрон в этом проклятом здании, произнесла я. — Я буду вашим антивирусом. И я сожгу ваш ковчег дотла.

Глава 11. Узел

Корсун взорвался. Его тело, которое последние сутки умирало, сражаясь с вирусом, наконец сдалось — но не Сети, а ярости. Костяная броня на его торсе с влажным, оглушительным хрустом развернулась, как раскрывающийся бутон из хитина и крови. Он схватил двоих «Антител» за головы и с такой силой столкнул их друг с другом, что черепа треснули, как скорлупа.

— БЕГИТЕ! — его голос был уже не человеческим. Это был рев, от которого задрожали стекла панорамного окна. — РИНА, УВОДИ ИХ!

Он бросился в гущу охранников, собирая их вокруг себя, как магнит собирает железные опилки. Его костяные шипы рвали плоть, его руки ломали кости, его тело принимало удары шокеров и дубинок, которые прожигали дыры в его броне, но он не останавливался. Он превратился в мясорубку, в живой щит из хитина и ярости, закрывающий собой узкий проход к двери.

— Юра, Резников — к выходу! — я схватила парня за шиворот и толкнула его к двери. Резников уже двигался, скальпелем на бегу он полоснул по горлу одного из «Антител», попытавшегося перехватить нас.

Мы выскочили в коридор. Я бежала вместе с ними, слыша за спиной звуки бойни — хруст, вой, влажный треск рвущегося мяса. Но через пять метров мои ноги остановились сами. Мой вирус кричал мне: «Беги! Оптимизируй маршрут! Потеря единицы допустима!»

Но Корсун не был единицей.

— Рина, нет! — крикнул Юра, хватая меня за руку.

Я вырвалась и побежала назад. Я не дошла до дверей кабинета полтора метра.

Корсун стоял в проеме, загораживая выход. Его тело было неузнаваемо. Костяная броня раскололась, обнажив кровоточащее мясо. Из его спины, плеч, шеи торчали обломки хитина, перемешанные с чужими конечностями. «Антитела» висели на нем, как пиявки, вгрызаясь в его плоть, разрывая его на куски. Но он стоял. Его ноги были прибиты к полу его же собственной кровью, он стоял.

Он повернул ко мне лицо. То, что от него осталось. Один глаз был залит кровью, второй — затягивался молочной пленкой. Его челюсть свисала на лоскуте кожи, но он все еще мог говорить.

— Уходи! — прохрипел он, и из его рта хлынула черная, вирусная кровь. — Беги отсюда, Рина! Я уже... я уже чувствую, как они лезут в голову! Уходи!

За его спиной, в глубине кабинета, я видела, как Аркадий спокойно допивает кофе, наблюдая за бойней, как за интересным экспериментом.

Я достала пистолет. Отцовский «Громовер». Тяжелый, надежный, с одной экспансивной пулей в стволе.

Моя рука не дрожала. Вирус не давал ей дрожать. Но внутри, за химической стеной, маленькая Рина рыдала так, что захлебывалась.

— Я не дам тебе умереть полоумным, — мой голос был тихим, ровным, и это было страшнее любого крика. — Я обещала.

Корсун посмотрел на меня своим единственным живым глазом. Молочная пленка уже покрыла половину радужки. Еще секунда — и он перестанет быть Корсуном. Еще секунда — и из этого тела выйдет Пустой, который пойдет убивать Юру.

Он понял. И в этот момент, за долю секунды до того, как вирус окончательно стер его личность, Корсун улыбнулся. Кривой, окровавленной, но абсолютно человеческой улыбкой.

— Спасибо, Первая, — прошептал он.

Я нажала на курок.

Выстрел грохнул в замкнутом пространстве коридора, как удар грома. Экспансивная пуля вошла точно в лоб, разрушая префронтальную кору и ствол мозга одним движением. Корсун дернулся, его улыбка застыла, и он начал заваливаться назад, в проем кабинета, увлекая за собой повисших на нем «Антител». Его тело рухнуло на пол, и из проема хлынула волна темной, вязкой крови.

Я стояла и смотрела на его лицо. На эту застывшую улыбку. На то, как молочная пленка медленно сползала с его мертвого глаза, обнажая нормальный, человеческий, зрачок. Он ушел человеком.

Я опустила пистолет. Мой аналоговый браслет... которого не было на шее... фантомно пульсировал, как ампутированная конечность.

— Рина! — голос Резникова доносился откуда-то издалека. — Нам нужно идти! Сейчас!

Я кивнула. Один раз. Коротко. Развернулась и побежала. Путь к Узлу никто не охранял.