Право на изъян

— Рина.

Я обернулась.

— Дети, — сказал он, медленно вытирая руки ветошью. — Света справляется, но это не дело. Им нужен свет. И простор. Здесь, в подвале, они зачахнут, как рассада без солнца. Адапты в коридорах — отличная охрана, но никакие няньки. Детям нужны воспитатели. Нормальная еда, кровати, одежда. И врач, который будет смотреть их каждый день, а не когда у них уже сепсис.

Я оперлась о косяк, чувствуя, как ноет поясница, и медленно выдохнула.

— Я уже думала об этом, — тихо сказала я. — В третьем секторе есть бывший жилой дом. Крыша целая, генератор работает. Но нам нужны люди. Те, кто умеет не просто кормить, а утешать.

Глеб кивнул, бросая ветошь в угол. Его восьмипалая рука нервно, механически перебирала край грязного халата.

— И не только о детях, — он подошел ближе, опираясь на край стола. — Мои люди тоже задыхаются здесь. Полукровки, легкие адапты... им тоже нужен воздух. Город наверху меняется, Рина. Там полно пустых квартир, домов. Хватит на всех. Я хочу вывести своих людей наверх. В нормальные условия. А детей — в один из тех домов, где есть окна и батареи.

Я посмотрела на него. Он не просто хотел выжить. Он хотел, чтобы его «уродцы» жили. По-настоящему. В тепле, при свете, без запаха хлорки и гниющей плоти.

— Сделаем. Завтра с утра я займусь этим. Найдем дом, выделим ресурсы, найдем воспитателей. Адапты будут охранять периметр, а не играть в нянек.

Глеб слабо усмехнулся, и в этой усмешке было столько облегчения, что у меня самой защипало в носу.

— Спасибо, Первая.

Я кивнула, оттолкнулась от косяка и пошла к выходу. Спина ныла, плечо пульсировало, а в висках стучала тупая, человеческая боль. Но когда я поднималась по лестнице наверх, к своему рушащемуся, заросшему зеленью городу, я чувствовала себя странно спокойно. Мы все здесь были сломанными. Мы все старели и умирали. Но пока мы продолжали чинить трубы, копать могилы, учить друг друга бить так, чтобы не падать, и вытаскивать детей из темноты на свет, мы были живы. А этого, как оказалось, было вполне достаточно.

***

Сумерки сгущались над городом, превращая гигантские папоротники в черные, зубчатые силуэты. Воздух остыл, пах мокрой листвой и озоном. Я шла в медицинское крыло, и каждый шаг отдавался в пояснице тупым, ноющим эхом. Я свернула в узкий переулок между двумя бывшими жилыми блоками, где корни уже взломали асфальт, чтобы срезать путь. И тут я замерла.

Впереди, в тени нависшей бетонной балки, стояли две фигуры. Они говорили тихо, но в мертвой тишине переулка их шепот казался криком. Я инстинктивно сделала шаг назад, но тут же заставила себя остановиться. Старые рефлексы кричали: обойди, не лезь, ты уязвима. Но новые уроки Дениса шептали: контролируй дыхание, перенеси вес на носок, стань тенью.

Я медленно, почти бесшумно скользнула за угол ржавой трансформаторной будки и затаила дыхание.

Одной из фигур был Валериан. Его безупречный пиджак теперь выглядел слегка мятым, но осанка оставалась прежней — спина прямая, подбородок высоко поднят. Рядом с ним стоял Климов, старшина четвертого сектора, тот самый, что всегда ходил в грязном комбинезоне и требовал больше пайков для своих. Сейчас он выглядел нервным, постоянно оглядываясь по сторонам.

— ...народ уже шепчется, Валериан Львович, — бормотал Климов, нервно теребя край куртки. — Они видят, как мы заперли госпиталь. Говорят, что эти уроды-адапты кормят детей чем-то не тем. Или вообще не кормят. Страх растет.

— Страх — это отличный фундамент, Климов, — голос Валериана был мягким, вкрадчивым, как масло, льющееся на раскаленную сковороду. — Пусть шепчутся. Пусть боятся. Нам только нужно немного подтолкнуть их.

— Но как? — Климов сглотнул. — У них есть Рина. И этот хирург. Они контролируют оружие.

— Оружие — это грубо, — Валериан усмехнулся, и в сумерках его лицо показалось мне хищным и неприятно знакомым. — Мы используем их главный козырь против них. Болезнь. Мы пустим слух, что в подвале госпиталей началась новая мутация. «Зеленая лихорадка». Скажем, что адапты заразили детей. А потом... потом мы предложим Совету «карантин». Изолировать медицинское крыло. Отрезать Рину и Глеба от ресурсов. А когда они начнут слабеть...— Он сделал паузу, и я услышала тихий, влажный звук — Валериан сплюнул на асфальт. — А когда они начнут слабеть, мы просто устраним самых шумных. Скажем, что они умерли от лихорадки. Трупы сгниют быстро, кто будет вскрывать? А мы, оставшиеся, возьмем власть. Вернем протоколы. Вернем порядок.

Я стояла в тени, и мои пальцы сами собой скользнули к рукояти ножа на поясе. Внутри меня закипала ярость. Они хотели убить Глеба. Они хотели использовать детей как приманку для бунта. Они хотели вернуть свой стерильный, мертвый мир.

Я могла выйти. Прямо сейчас. Перерезать им глотки, и никто бы не узнал. Но я медленно отпустила рукоять. Денис был прав: я больше не бог. Если я начну убивать своих врагов в темных переулках, я стану таким же монстром, как Аркадий. И люди, которые сейчас верят мне, отвернутся.

Нет. Я не буду их убивать. Я их раздавлю. Я соберу Совет, выведу их на свет и заставлю их самих вырыть себе могилу. Пусть весь город увидит, как гниет их «порядок».

Я бесшумно отступила в темноту, оставляя их плести свои жалкие, трусливые интриги.

***

Кабинет Виктора Павловича был залит мягким, голубоватым светом голографических проекторов. Сам он сидел за столом, протирая очки, и, увидев меня, тут же надел их обратно, словно боялся упустить хоть секунду.

— Ты вовремя, — бросил он, не здороваясь. — Садись. Смотри.

В воздухе между нами зависла трехмерная модель. Слева пульсировали мои клетки — тусклые, фиолетовые, почти черные точки, спящие в красной крови. Справа Виктор держал в специальном держателе ампулу с янтарной жидкостью. Ингибиторы отца.

— Я назвал это «Эликсир», — сказал Виктор, и в его голосе зазвучала одержимость, которая бывает у ученых, стоящих на пороге открытия. — Твой отец был гением, Рина. Это вещество не просто блокирует вирус. Оно выступает катализатором. Смотри.

Он ввел микродозу эликсира в симулятор. На голограмме янтарные капли коснулись фиолетовых точек. Сначала клетки Ишмета сжались, словно испугавшись. А затем... затем они начали светиться. Тусклый фиолетовый сменился ярким, пульсирующим изумрудным. Спящие клетки пробуждались, но не рвали ДНК, как раньше. Они встраивались в структуру, мягко, как заплатки на старом холсте.

— Эликсир дает вирусу команду: не мутировать, а регенерировать, — тихо объяснил Виктор, глядя на меня поверх стекол очков. — Он будит их, но держит на коротком поводке. Это не вернет тебе прежнюю силу. Но это остановит распад.

Я смотрела на светящиеся точки, и внутри меня шевельнулось странное чувство. Надежда. Тяжелая, пугающая надежда.

— Готов? — спросила я, снимая куртку и закатывая рукав. Кожа на сгибе локтя была бледной, с проступающими синими венами.

Виктор кивнул. Он взял шприц, набрал крошечное количество янтарной жидкости — всего пару капель, разведенных в физрастворе.

— Тестовый запуск, — предупредил он, подходя ко мне. — Если начнется жар выше сорока, или если ты почувствуешь, что кости начинают ломаться изнутри — я сразу введу блокатор. Но я не думаю, что это понадобится.

Игла вошла в вену. Холодный металл, затем легкое давление поршня.

Первые три секунды не произошло ничего.

А потом по моей руке разлилось тепло. Это не был обжигающий огонь оригинального Ишмета, который рвал мышцы и перестраивал кости. Это было мягкое, глубокое тепло, похожее на то, как если бы ты выпил крепкий алкоголь на морозе. Оно прошло по венам, достигло сердца, и я почувствовала, как оно расходится по всему телу.

Мои мышцы, нывшие весь день после тренировок с Денисом, вдруг перестали болеть. Не полностью. Боль не исчезла, но она стала... отстраненной. Тупой. Я сделала глубокий вдох, и воздух, который раньше царапал легкие, показался мне чистым и легким.

Я посмотрела на свои руки. Кожа все еще была бледной, шрамы все еще были багровыми. Но дрожь в пальцах, мучившая меня последние дни, исчезла.

Виктор смотрел на мониторы, его лицо освещалось бегущими зелеными строками.

— Пульс шестьдесят пять, — пробормотал он, и в его голосе прозвучало искреннее изумление. — Температура тридцать шесть и шесть. Рина, они проснулись. Они работают.

Я медленно опустила рукав. Внутри меня, в железном ящике, который я так долго носила, больше не было ни монстра, ни пустоты. Там бился маленький, изумрудный огонек. Слабый. Хрупкий. Но живой.

— Спасибо, Витя, — тихо сказала я, вставая. Ноги больше не казались ватными. — Через три дня я приду за следующей дозой. А пока... мне нужно подготовить Совет. У меня появилась крыса, которую нужно показать всем.

***

Зал Совета встретил меня тишиной, густой и натянутой, как струна перед обрывом. Валериан сидел на своем месте, безупречно прямой, но я видела, как мелко дрожит его нижняя веко. Климов, старшина четвертого сектора, нервно крутил в пальцах стилус, не смея поднять глаза.

Я не стала повышать голос. Не стала требовать объяснений. Я просто положила на стол свой потрепанный блокнот и тихо, почти ласково произнесла:

— Я слышала странный слух, Валериан Львович. Говорят, в госпитале началась «зеленая лихорадка». Что адапты заражают детей. Что нам нужен срочный карантин и изоляция медицинского крыла.

Я сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Скажите, а вы не знаете, кто пустил этот слух? Ведь если это правда, нам нужно немедленно действовать. А если это ложь... то того, кто ее пустил, нужно судить по протоколу о биологическом терроризме.

Валериан побледнел так, что его кожа приобрела цвет дешевого мела. Он открыл рот, чтобы произнести свою стандартную тираду о доверии и протоколах, но я смотрела на него. Взглядом хищника, который уже определил, куда вцепится в горло.

И он сломался.

— Это Климов! — его голос сорвался на визг, он резко вскочил, тыча пальцем в перепуганного старшину. — Это он пришел ко мне! Он сказал, что народ на грани! Я только хотел стабилизировать ситуацию! Но я не один! Игнат обещал прикрыть логистику, если мы отстраним вас, а Элеонора... Элеонора сказала, что культурный департамент сможет объяснить толпе, что это вирус, а не заговор!

Зал взорвался. Игнат заорал, что Валериан лжет, Элеонора заплакала, пряча лицо в ладони. Они грызли друг друга, сбрасывали вину, вытаскивали наружу все свои мелкие и крупные предательства. Это было жалкое, унизительное зрелище. Биомасса, которая пыталась притвориться мозгом.

— Тихо!

Всего одно слово, но оно хлестнуло их, как электрический разряд. Они замолчали, тяжело дыша.

Я обошла стол, останавливаясь напротив Валериана.

— Вы хотели чистоты, — тихо произнесла я, и мой голос звучал пугающе ровно. — Вы хотели изоляции. Вы хотели отделить «больных» и «ненужных» от здорового общества, чтобы сохранить свой идеальный мир.

Я выпрямилась, обводя взглядом всех оставшихся членов Совета, включая Сергея и Марину.

— Я удовлетворяю ваше желание. С этого момента вы лишены статусов, допусков и пайков первого класса. Вы отправляетесь за периметр. Не как исследователи. Как расходный материал. Вы будете таскать камни и бетонные плиты для укрепления новой стены. Руками. Под охраной тех самых «уродов», которых вы так презирали. Вы станете фундаментом нового города. Буквально.

Валериан рухнул на стул, закрыв лицо руками. Климов тихо застонал.

— А теперь, — я повернулась к остальным, — у нас есть работа.

Страх — отличный катализатор. Он работает быстрее любого энтузиазма. Уже через два часа после того, как бывших «аристократов» в рваных робах вывели за ворота под конвоем мрачных полукровок, город ожил. Никто больше не спорил о юрисдикции. Никто не требовал лишних согласований.

Вода пошла по трубам третьего сектора к вечеру. Электричество в пятом зажглось ночью. А когда я на следующий день спускалась в столовую, Сергей, весь в грязи, но с сияющими глазами, доложил, что нашел решение для зимы.

Природа брала свое. Мягкая, изнуряющая жара отступала, и на город начала опускаться осень. Гигантские папоротники, которые еще неделю назад буйствовали изумрудной зеленью, начали желтеть и сворачиваться. Лианы, оплетавшие небоскребы, теряли влагу, их стволы темнели, твердели и становились похожи на старое, узловатое дерево.

— Это же дрова, Октябрина Михайловна, — объяснял Сергей, размахивая куском одеревеневшей лианы, твердой, как дуб. — Сухие, калорийные. Корни мы оставим в земле, пусть держат грунт, а вот наземную массу можно срезать и топить котельные. Природа нам сама топливо подбросила.

Мы топили мутант-дровами. Это была странная, почти поэтичная ирония: то, что должно было нас сожрать, теперь грело наши батареи.

Но самым главным проектом осени стал детский дом.

Мы выделили им двухэтажный особняк в тихом, заросшем плющом районе. Это была личная дача Аркадия Львовича. Тот самый человек, который мечтал очистить генофонд и сжечь «брак», послужил не просто перегноем для новых растений, но и крепким убежищем, для людей «второго сорта».

Светлана, жена работяги, вызвалась возглавить этот первый в истории города приют. Она не была педагогом. Она была матерью троих, выжившей в Периферии, и этого оказалось достаточно. Она принимала детей не по протоколу, а по глазам. Рядом с ней суетились полтора десятка добровольцев — парни и девчонки от шестнадцати до двадцати лет. Вчерашние курьеры, подмастерья, сироты, которые теперь сами стали старшими.

Учительница биологии, та, что сидела в Совете и которую мы сделали старшиной, взяла на себя обучение этих подростков. Она проводила с ними вечера, объясняя, как говорить с детьми, как не сломаться самим, как превратить страх в заботу.

И пока город готовился к зиме, я подписала последний, самый важный указ.

Я стояла на балконе здания Совета, глядя на площадь, где полукровки и легкие адапты, еще вчера прятавшие лица в капюшоны, теперь открыто несли строительные материалы.

— Адапты и полукровки отныне являются полноправными гражданами, — мой голос, усиленный динамиками, катился над площадью. — Они переселяются наверх. Они участвуют в восстановлении, в управлении, в жизни города.

Я посмотрела на Глеба, который стоял рядом, опираясь на перила. Его грудная клетка все еще была перемотана бинтами, но он дышал ровно.

— Главным медицинским офицером города назначается Глеб Резников. Его заместителем и голосом в Совете — Марина Березина.

Глеб криво усмехнулся, глядя на толпу.

— Знаешь, Рина, — тихо сказал он, — я всегда думал, что моя клиника будет пахнуть хлоркой и кровью. А теперь она будет пахнуть детским мылом и вареной морковкой.

— Привыкай, хирург, — ответила я. — Мы больше не в подвале.

Ветер сорвал с дерева желтый, твердый, как кость, лист и понес его над площадью. Город готовился к зиме. Суровой, дикой, но нашей.

***

Я пришла в детский дом к десяти утра, чтобы лично проверить, как работает новая система отопления. Но стоило мне переступить порог, как я поняла: что-то не так.

В коридоре не было привычного гула. Не бегали дети. Светлана стояла у двери в большую гостиную, вцепившись в косяк так, что побелели костяшки пальцев. Увидев меня, она не заговорила. Она просто молча отступила в сторону и указала на дверь. Ее глаза были сухими, но в них стоял такой животный, первобытный ужас, что у меня внутри все похолодело.

Я толкнула дверь.

В полумраке комнаты, на мягких коврах, сидели дети. Десяток мальчишек и девчонок. Они не играли. Они не смотрели на меня. Они сидели абсолютно неподвижно, глядя в одну точку.

— Глеб... — мой голос прозвучал как скрежет.

Резников стоял у окна. Его плечи были опущены, а в руках он держал сканер, который бессмысленно пищал, выдавая ошибки. Рядом с ним, на коленях перед шестилетним мальчишкой, стоял Виктор Павлович.

Я подошла ближе и посмотрела на руки ребенка.

Мои легкие отказались вдыхать воздух. Пальцы мальчика не просто огрубели. Они одеревенели. Кожа приобрела серо-коричневый оттенок, стала шершавой и покрылась микроскопической сеткой трещин, напоминающей кору молодого дубка. Из-под ногтей, ломая их, пробивались тонкие, бледно-зеленые усики мицелия.

— Что это? — прошептала я, опускаясь на корточки. Я хотела коснуться его щеки, но боялась, что моя теплая, человеческая ладонь просто обожет эту чужую, растительную плоть.

— Эволюция не знает жалости, Рина, — тихо сказал Виктор, не поднимая глаз от сканера. Его голос звучал так, словно он читал лекцию в морге. — Она знает только целесообразность. Эликсир стабилизировал тебя, потому что твоя ДНК сформирована. Ты — законченный организм. А они... они дети. Их геном все еще пластичен. Он ищет путь выживания.

— Путь выживания?

Глеб горько усмехнулся, и звук этот был похож на хруст ломаемых веток.

— Посмотри на его пульс, Рина. Один удар в минуту. Один. Организм реагирует на падение температуры не так, как у млекопитающих. Вирус в них вспомнил древний, доисторический протокол. Консервацию через одревеснение.

Я посмотрела на мальчика. Его грудь почти не двигалась.

— Он... спит?

— Он уходит в спячку, — Виктор наконец поднял на меня глаза, и в них не было надежды. — Клетки заменяются целлюлозой. Сосуды становятся капиллярами для сока. Если температура упадет ниже нуля, процесс станет необратимым. К первым серьезным морозам этот дом превратится в рощу. Живую, дышащую, но навсегда застывшую рощу. Мы не сможем их растопить. Мы их просто расколем, как поленья.

Я смотрела на свои руки. Под кожей, в венах, пульсировал теплый, изумрудный огонь эликсира. Он дарил мне жизнь. Он делал меня человеком.

— Мы можем ввести им «Элексир», это поможет?

— Нет.

— Сколько у нас времени? — спросила я. Голос мой был ровным, но внутри все рушилось.

— Прогноз обещает первый устойчивый минус через двенадцать дней, — ответил Виктор. — Потом будет поздно.

Двенадцать дней. Двенадцать дней до того, как дети, за которых я только что бросила вызов Совету, за которых я ломала кости на матах с Денисом, превратятся в декорацию для чужого, равнодушного мира.

Я медленно встала. Моя новая, смертная память, не отягощенная идеальным цифровым поиском С.У.К.И., лихорадочно перебирала варианты. Глеб бессилен — его скальпель не берет кору. Виктор не знает ферментов, способных остановить одревеснение, не убив носителя.

И тут мой взгляд упал на внутренний карман куртки.

Там лежал потрепанный блокнот отца. 47.3812, 38.9021. Поселение, там должны быть ответы. И там был Вовка. Носитель антивируса.

— Рина, — тихо позвал Глеб, видя, как изменилось мое лицо. — Не надо. Ты не выдержишь дороги. Твое тело еще слишком хрупкое. За стеной сейчас начинается сезон штормов. Ты просто замерзнешь по пути.

Я посмотрела на него. На его восьмипалую руку, на тени под глазами. Потом я посмотрела на одеревеневшие пальцы мальчика.

— Я не замерзну, Глеб, — тихо сказала я, и мой голос звучал пугающе спокойно. — Соберите группу. Мне нужен Денис. И мне нужен самый мощный внедорожник, который только можно найти на складах Совета.

Я достала блокнот и положила его на стол, рядом с пищящим сканером Виктора.

— Я иду туда, — сказала я. — У меня есть десять дней, чтобы найти Вовку и привезти его сюда, чтобы попытаться остановить процесс. Иначе нам некого будет спасать.