Право на изъян

— Нам повезло, Ринка, — говорит он тихо. — Когда тебе было три года, я примкнул к большой группе людей. У них было убежище и стены. Нас охотно приняли, потому что я врач. А выжившие люди, Рина, очень быстро поняли ценность знаний. Они начали их сохранять.

Он берет со стола ручку, но не пишет, а просто крутит ее в пальцах.

— Совет города сразу дал мне ученика. Чтобы я передавал свои знания. В тех реалиях было опаснее потерять опыт, чем умереть. Так мы основали Академию. Там учат всему: медицине, генетике, строительству, законам, воспитанию детей. Через пару лет совместными усилиями мы восстановили электричество, затем водоснабжение. Обучили людей, способных следить за исправностью генераторов и насосов.

Папа кивает в сторону окна, за которым виднеются серые, но крепкие стены нашего сектора.

— Люди приходили всё больше и со всех сторон. Места не хватало. Появились группы зачистки. Они очищали дома от мертвецов, обносили их стенами и заселяли новеньких. Стена становилась крепче. Город рос. Но люди пока все еще выходят за ее пределы для поиска еды и ресурсов. Мир за стеной мертв, Рина. Но мы живы.

Я смотрю на его руки, на толстую тетрадь, лежащую рядом с инструментами. Обложка стерта до дыр.

— Папа, а что это за цифры в твоем блокноте? — спрашиваю я, тыча пальцем в открытую страницу.

Папа резко закрывает блокнот. Движение получается слишком быстрым, слишком испуганным. Он смотрит на меня, и его взгляд y становится чужим.

— Это координаты, — медленно говорит он, и голос его звучит глухо. — Я предполагаю, что там есть люди. Возможно, даже поселение, как у нас. Если у нас не получится с ними подружиться, нам придется воевать. Сейчас для человека опаснее только человек.

***

Я открываю глаза.

Рассвет только начинал пробиваться сквозь густые, светящиеся лианы, оплетавшие окно моей квартиры. После поселения детей в госпиталь, там стало шумно. Оружие и карты прятались под замки, чтобы сорванцы не травмировались и испортили документы. Взвесив за и против, я решила вернуться в свою квартирку. Правое бедро ныло, ссадина на колене еще давала о себе знать, а плечо просто пульсировало. Настоящая, тупая, человеческая боль.

Села, скрипнув суставами, и потянулась к тумбочке. Там лежал он. Тот самый блокнот. Не толстые лабораторные журналы из бункера, а личная, повседневная записная книжка отца. Весь потрепанный, пожелтевший, с оторванным уголком обложки, готовый развалиться от одного неосторожного прикосновения.

Я открыла его дрожащими пальцами. Бумага хрустнула, осыпаясь мелкой трухой. Я нашла страницу из воспоминани.

47.3812, 38.9021. Сердце пропустило удар. Я достала фотографию Елены Волковой, до сих пор лежащую в кармане куртки, ту что нашла в квартире Ивана. Перевернула ее. 47.3812, 38.9021.

Цифры совпадали. Папа нашел поселение Ивана еще до того, как Ивана забрали в Центр. Или, может быть, Иван был оттуда родом. Мой отец и мой наставник. Их пути пересеклись задолго до того, как я узнала об этом. Совпадение? В этом мире их никогда не бывало.

***

Мне нужен был человек, которому бы я смогла довериться и, который не стал бы меня жалеть. Чтобы найти Вовку, я должна стать менее беззащитной. Научить управлять телом снова мог Денис. Человек умеющий выживать. Я нашла его в старом, полузабытом спортзале на первом этаже медицинского крыла. Воздух здесь пах старой резиной, пылью и застарелым потом — запахом, который в стерильном мире С.У.К.И. считался биологической угрозой, а теперь казался почти родным.

Денис сидел на деревянной скамье, методично разбирая и собирая свой обрез. Его движения были экономными, лишенными всякой суеты, каждый жест выверен годами выживания в мире, где ошибка стоила жизни. Сухой щелчок затвора прозвучал в тишине зала как короткий, резкий выстрел.

Я переступила порог, и скрип моего ботинка заставил его замереть. Он не поднял головы, просто вложил патрон в магазин и пристегнул его к поясу.

— Мне нужна помощь, — сказала я. Мой голос прозвучал тише, чем я планировала, слегка дрогнув на последнем слоге.

Денис наконец оторвал взгляд от оружия.

— Если ты за обезболивающим, то у меня его нет, — буркнул он, не глядя на меня. — А у медиков оно закончилось еще вчера.

— Мне не обезболивающее. Мне нужен учитель.

Денис поднял глаза. Серые, выцветшие, как старая, многократно плавленная сталь. Он посмотрел на меня, скользнул взглядом по моим багровым шрамам, по тому, как я неловко переступаю с ноги на ногу, пытаясь скрыть предательскую дрожь в коленях. В его взгляде не было жалости.

— Учить нечего, Рина, — тихо сказал он, откладывая оружие на скамью. — Ты не умеешь драться. Ты умеешь убивать. Это разные вещи. Убийство — это физика и химия. Драка — это биология и психология. А твоя биология теперь хрупкая, как гнилой картон.

— Знаю, — я сделала шаг вперед, и пол предательски скользнул под подошвой. Я удержала равновесие, но сердце пропустило удар от испуга. — Я знаю, что сломана. Но мне нужно идти за стену. И если я споткнусь о корень в первый же день, сломаю колено, упав ничком. Научи меня быть человеком, который выживает, а не богом, который побеждает.

Денис медленно встал. Он был выше меня на голову, и в его фигуре, чуть заваленной на левый бок из-за старой хромоты, чувствовалась тяжесть. Он подошел ко мне, остановился в шаге и посмотрел сверху вниз.

— Сделать из тебя человека, — фыркнул он. — Знаешь, Рина, это требует особого педагогического таланта. У меня есть талант бить людей, но есть ли у меня талант их ломать, чтобы потом собрать заново?

Он сделал паузу, глаза сузились, оценивая меня не как «Первую», а как обычный, бракованный материал.

— Будет больно, — сказал он наконец. Без предупреждения, без пафоса. Просто как констатацию факта, вроде прогноза погоды. — Я не буду жалеть тебя. Я не буду останавливать удар, когда ты замедлишься. Чтобы ты запомнила, что после ранения идет кровь, которая не свертывается на воздухе моментально.

— Я готова, — выдохнула я, встречая его взгляд и заставляя свои руки перестать дрожать.

— Нет, не готова, — усмехнулся он, и в этой кривой усмешке было больше уважения, чем в любых клятвах верности. — Но мы начнем.

Я кивнула, проходя в глубь зала и, чувствуя облегчение, от того, что Денис согласился быстро и без споров.

— Снимай куртку, — бросил Денис, разминая плечи. Его движения были экономными, отточенными годами выживания. — Корсун рассказывал легенды о том, как ты ломаешь кости и не чувствуешь боли. Но легенды умерли вместе с ним. А ты стоишь передо мной вся в шрамах. Давай посмотрим, что от этой легенды осталось на самом деле.

Я скинула куртку. На мне была только облегающая черная футболка и спортивные штаны. Багровые шрамы на шее и руках резко контрастировали с бледной кожей.

— Бей, — сказала я.

Денис не стал предупреждать. Он просто шагнул вперед и нанес короткий, хлесткий удар рукой в мою голову.

Мозг мгновенно выдал команду: уклониться влево, нырок под руку, контрудар в печень, выход на болевой. Мышцы напряглись, чтобы выполнить рывок.

Но тело не подчинилось. Вместо плавного, скользящего движения, тело свело судорогой. Правое колено, которое я пыталась использовать как опору, предательски подогнулось. Я не ушла от удара. Я просто неловко дернулась, и кулак Дениса, конечно, не нанес смертельного урона — он смягчил его, чувствуя мою новую хрупкость, — но плечо все равно приняло на себя инерцию.

Я потеряла равновесие, рухнула на мат, больно ударившись локтем, и тут же почувствовала, как по предплечью разливается горячая волна.

Денис стоял надо мной, опустив руку. Его лицо было бесстрастным, но в глазах читалась суровая правда, от которой мне стало еще хуже.

— Ты думаешь как бог, Рина, — тихо сказал он, протягивая мне руку. — Твой мозг помнит, как ты двигалась вчера. Ты ждешь от тела скорости, которой больше нет. Ты пытаешься завести мотор без бензина.

Я сидела на полу, прижимая локоть к груди. Боль была реальной. Она не гасла. Она не уходила. Она пульсировала в такт моему сердцу, напоминая о том, что я теперь просто мясо. Обычное, хрупкое мясо.

— Вставай, — сказал Денис. — И забудь всё, чему тебя учили. Ты больше не хищник. Ты — человек. А человек выживает не скоростью. А головой. Учись бить так, чтобы не падать.

Я уперлась здоровой рукой в пол и, кряхтя, как старуха, поднялась.

— Еще раз, — выдохнула я, вытирая пот со лба. — Показывай еще раз.

Денис шагнул ко мне. Я решила не уклоняться, а принять удар на предплечье и сразу перейти в захват. Рука метнулась навстречу.

Но инерция оказалась слишком велика. Плечевой сустав, не выдержавший рывка, издал сухой, предательский щелчок. Боль ударила в челюсть настолько остро, что перед глазами вспыхнули белые искры. Я рухнула на колени, схватившись за руку другой ладонью, не в силах даже вдохнуть. Воздух свистел в горле, а по вискам тек холодный пот.

Денис тут же опустил руки. Он не бросился ко мне с расспросами, просто достал из кармана эластичный бинт.

— Всё, — отрезал он, начиная туго перематывать мое плечо. Его пальцы двигались быстро и уверенно. — На сегодня закончили. Завтра в восемь утра.

— Я могу продолжать, — прошипела я, стиснув зубы, чтобы не застонать.

— Твой мозг врет тебе, Рина, — перебил Денис. Его голос был мягким, но не терпящим возражений. — Ты пытаешься бежать марафон с вывихнутым коленом. Отдыхай.

Следующие три дня не было ни ударов, ни спаррингов. Денис превратил меня в грудного младенца, которого заново учат владеть собственным телом. Мы начинали с разминки. Медленной, нудной, до тошноты скучной. Я стояла в планке, и мои руки дрожали так, что пот капал на маты, усложняло все больное плечо. Я приседала с пустым грифом, и Денис безжалостно поправлял мне спину, заставляя чувствовать каждый позвонок, каждый сантиметр мышцы.

Мышцы болели, словно их молотили кувалдой. Я, привыкшая игнорировать боль, теперь была вынуждена ее изучать. Различать тупую усталость от острой растяжки, чувствовать, где заканчивается моя сила и начинается предел тканей. Я злилась. Скрипела зубами. Но делала.

Но самое изматывающее начиналось не в зале. Самое изматывающее начиналось, когда я смывала с себя пот, натягивала чистую, но все равно пахнущую сыростью одежду и шла в зал Совета.

Мои новые обязанности напоминали попытку собрать пазл, половина деталей от которого сгнила, а вторая была выкрашена в ядовито-зеленый цвет. Распределение уцелевших пайков, маршруты очистки воды, графики дежурств на насосных станциях, учет сирот. Я сидела за столом по восемь часов, пытаясь заставить этот механизм работать, пока тело тихо ныло и требовало отдыха.

И все это приходилось делать в атмосфере, которую я бы назвала «аристократическим саботажем».

В зале Совета, помимо меня, Сергея и Юры, который уже спускался сюда с ноутбуком, чтобы лично принимать решения по ремонту коммуникаций, сидели «старые» члены Директората. Игнат, бывший глава департамента логистики, сидел с безупречно прямой спиной, его костюм был слегка помят, но галстук завязан с математической точностью. Рядом с ним Элеонора, курировавшая «культурные инициативы», брезгливо поджимала губы, каждый раз, когда Сергей, пахнущий машинным маслом и потом, опирался локтем о мраморную столешницу.

— Октябрина Михайловна, — начал Игнат, его голос был мягким, вкрадчивым и ядовитым, как сыворотка для инъекций. — Мы с Элеонорой обсуждали ваше предложение по перераспределению энергосетей. И вынуждены констатировать: вы берете на себя непосильную ношу. Вы работаете на износ.

— Я работаю так, чтобы у нас была вода, Игнат, — отрезала я, не поднимая глаз от схемы трубопроводов, которую чертил Юра.

— Но подумайте о последствиях, — вступила Элеонора, поправляя идеальную прическу. — Вы теперь... обычный человек. Биологический организм с ограниченным ресурсом. Пойдет ли толпа за слабым человеком, который может внезапно заболеть и умереть? Им нужен символ. Несокрушимый, вечный символ. А вы... вы можете умереть от простой пневмонии. Это подрывает авторитет власти.

Юра, не отрываясь от экрана, фыркнул:

— Пока вы тут обсуждаете мой «подрыв авторитета», в пятом секторе опять прорвало трубу с технической водой. Если я не получу коды доступа к аварийным шлюзам, через три часа они будут пить эту дрянь. Дайте коды, Элеонора Викторовна.

Элеонора поморщилась, словно Юра предложил ей выпить из лужи.

— Молодой человек, вы перебиваете стратегическую сессию. Коды требуют уровня допуска «Альфа», который вам, как техническому специалисту, не положен. Протокол...

— К черту ваш протокол! — рявкнул Сергей, и его тяжелый кулак с грохотом опустился на стол. Элеонора вздрогнула и отшатнулась. — У меня там люди с дизентерией лежат! Вы что, не понимаете, что ваши законы теперь туалетная бумага?

— Сергей, успокойтесь, — холодно произнес Игнат, даже не глядя на работягу. Он смотрел только на меня. — Вы видите, Октябрина Михайловна? Вы впустили в Совет хаос. Вы дали голос тем, кто привык мыслить категориями выживания, а не управления. Они не умеют строить будущее. Они умеют только чинить прошлое.

Я медленно отложила ручку. В зале повисла тишина. Я смотрела на Игната, на Элеору, на их холеные, лица, и внутри меня поднималось не желание кричать, а холодное, липкое раздражение. Они были глупыми. Упрямыми, как ослы, и абсолютно слепыми. Они цеплялись за призраки своего величия, не замечая, что мир вокруг уже изменил свои правила. Они думали, что бюрократия — это и есть бессмертие.

— Вы думаете, сила в том, чтобы не умирать? — тихо спросила я. Мой голос прозвучал ровно, но в нем было столько стали, что Игнат невольно сглотнул. — Вы думаете, толпа пойдет за «вечным символом»? Игнат, толпа пойдет за тем, кто даст им хлеб и воду. А хлеб и воду дает не символ. Их дает Юра, который не спал трое суток. Их дает Сергей, который по колено стоит в дерьме, чтобы ваши туалеты смывали.

Я встала, опираясь руками о стол. Плечо заныло, но я даже не поморщилась.

— Вы считаете мою смертность слабостью, — продолжила я, глядя прямо в глаза Элеоноре. — А я считаю вашу «вечность» идиотизмом. Вы не хотите принимать изменения. Вы не хотите подстраиваться. Вы хотите, чтобы мир снова стал удобным для вас. Но мир больше не удобный. Он дикий. И в диком мире выживают не те, кто пишет протоколы, а те, кто умеет чинить трубы.

Я посмотрела на Юру.

— Юра, выдай им приказ о передаче кодов. Если они откажутся — отключи кондиционирование в их личных апартаментах. Посмотрим, как быстро их «стратегическое мышление» адаптируется к жаре.

Юра ухмыльнулся, его пальцы уже летали по клавиатуре.

— Уже делаю, Рина.

Игнат побледнел, а Элеонора открыла рот, чтобы возмутиться, но не нашла слов. Они смотрели на меня не как на спасителя. Они смотрели на меня как на варвара, который сжег их библиотеку, чтобы согреться. И пусть. Пусть смотрят. Я была смертной. Я была слабой. Но я была живой. А они... они были просто очень красивыми, очень дорогими памятниками ушедшей эпохе.

Заседание закончилось на той же ноте, на которой и начиналось — глухим, бессильным сопротивлением уходящей натуры. Игнат и Элеонора молча собрали свои планшеты и покинули зал, даже не попрощавшись. Они ушли в свои апартаменты, чтобы там, за закрытыми дверями, оплакивать конец своего идеального, стерильного мира.

Я проводила их взглядом и медленно встала. Колени снова издали сухой, противный звук трения изношенных хрящей. Я потерла лицо ладонями, чувствуя, как кожа под пальцами стала чуть более дряблой, чуть менее упругой, чем неделю назад. Смертность — это не просто отсутствие бессмертия. Это ежедневное, ежечасное наблюдение за тем, как твой собственный дом медленно ветшает. На сегодня было еще одно дело — прием у врача.

Кабинет Виктора Павловича пах спиртом и старыми книгами. Он сидел за микроскопом, и когда я вошла, он даже не поднял головы.

— Садись, Октябрина Михайловна. И не вздумай говорить, что у тебя все хорошо. У тебя ничего не хорошо, — бросил он, отодвигая окуляры и включая голографический проектор. В воздухе повисла трехмерная модель моих эритроцитов и лейкоцитов. — Я сделал полный спектральный анализ твоей крови. И нашел в ней кое-что интересное.

Он ткнул пальцем в медленно пульсирующие фиолетовые точки, затерявшиеся среди красных телец.

— Клетки Ишмета. Они не погибли, когда ты переписала ядро. Они просто ушли в глубокую анабиотическую спячку. Они ждут.

— Это хорошая новость, — медленно произнесла я, чувствуя, как внутри шевельнулась надежда. — Может быть, хорошая. А плохая?

Виктор тяжело вздохнул и потер переносицу. В его глазах не было привычной иронии. Только сухая, хирургическая правда, от которой становилось холодно.

— Плохая в том, что твое тело стареет, Октябрина Милайловна. Стремительно. Мышцы теряют эластичность, ткани не вырабатывают нужных веществ для восстановления. Телокомпенсаторы на абсолютном нуле. Если все пойдет в таком же темпе... — он сделал паузу, подбирая слова, — у тебя есть всего месяц. Потом ты рассыплешься. Как те Пустые, только без красивого зеленого финала. Просто остановишься и начнешь распадаться.

Месяц. Тридцать дней.

Я сидела и смотрела на пульсирующие фиолетовые точки, и в голове мгновенно выстроилось уравнение, в котором все переменные были отрицательными. За месяц невозможно восстановить город, наладить коммуникации и, главное, найти Вовку. Единственный выход — попытаться разбудить вирус.

— Если вирус разбудить, — мой голос прозвучал хрипло, но твердо, — он восстановит регенерацию? Я перестану так стремительно дряхлеть?

Виктор покачал головой, его взгляд стал расчетливым.

— Большая вероятность, что да. Вирус будет на это способен. Но не как прежде. Процентов на сорок от твоей былой мощи. Этого хватит, чтобы не рассыпаться, чтобы залечивать раны и не умирать от каждой простуды, но не хватит, чтобы прыгать по крышам и ломать кости экзоскелетам. Ты будешь просто очень живучим человеком.

— Мне нужны ингибиторы твоего отца, — продолжил он, глядя мне прямо в глаза. — Если они уцелели. Или его формула. Только с их помощью можно попробовать разбудить вирус и запустить процесс снова. Нужен катализатор, который направит мутацию в нужное русло, иначе ты просто сгоришь изнутри.

Я медленно кивнула. Ингибиторы были у меня. Шесть ампул с янтарной жидкостью, которые я достала из отцовского бункера. Запаса хватит на долгие годы исследований, но сейчас они были нужны мне самой.

— Они у меня есть, — сказала я. — Сколько времени тебе нужно?

Виктор протянул руку с пустой стеклянной пробиркой.

— Дай мне клетки. И принеси ингибитор. Я не знаю, сколько на это уйдет времени. Может быть, неделя, может быть, больше. Но я сделаю все, что в моих силах. Приходи через три дня для первых тестов.

Я взяла пробирку, чувствуя ее холодный, гладкий бок.

— А пока, — Виктор усмехнулся, — постарайся не умереть от банального переутомления.

— Постараюсь, Витя, — тихо ответила я, вставая. — Постараюсь.

Глава 18. Фундамент из корней и костей

На четвертое утро Денис встал на мат напротив меня в боевую стойку.

— Попробуем, — коротко бросил он.

Он атаковал. Прямой, хлесткий удар в голову. Я почувствовала, как мозг снова требует мгновенного, молниеносного нырка. Как старая привычка, как рефлекс, толкает меня вперед, обещая спасительную скорость. Но я заставила себя выдохнуть.

Я не метнулась. Я поймала этот импульс, удержала его на долю секунды, и заставила тело подчиниться новой реальности. Я просто перенесла вес на заднюю ногу, подняла предплечье и приняла удар на блок. Удар пришелся в кость. Руку слегка повело назад, мышцы напряглись до предела, кожа натянулась, но сухожилия выдержали. Я не рухнула. Я осталась стоять. Не останавливаясь, я шагнула вперед, вкладывая в удар всю свою новую, человеческую тяжесть, и ткнула ладонью ему в грудь. Денис отступил на шаг, чтобы погасить инерцию. Он посмотрел на свою футболку, где остался отпечаток моей ладони, затем поднял глаза на меня.

— Лучше, — кивнул он, опуская руки. — Ты начала слышать себя.

Я медленно выпрямила спину, чувствуя, как приятно и тяжело ноют натруженные плечи. Но эта маленькая эйфория от первой победы длилась недолго. К шестому дню мое тело начало мстить. Я проснулась с синяком на предплечье — уродливым, багрово-фиолетовым пятном, которое пульсировало при каждом прикосновении.

Раньше, во времена Ишмета, такой ушиб рассосался бы за час. Теперь он висел на мне, как чужеродный груз, напоминая о том, что мои клетки старели быстрее, чем я успевала их тренировать. Мышцы, которые я рвала на тренировках, не восстанавливались за ночь. Они ныли, деревенели, превращая каждое утреннее пробуждение в пытку. Я была машиной, которую пытались разогнать до сотни, но у которой из двигателя текло масло.

Денис заметил это сразу. Он не стал читать лекций о бережном отношении к себе. Он просто подошел, ткнул пальцем в синяк и холодно констатировал:

— Ты думаешь, боль — это сигнал к тому, чтобы нажать на газ и перетерпеть? Нет, Рина. Боль — это чекан. У тебя загорелась лампочка, а ты продолжаешь ехать на красной линии. Твое тело — это не танк, у него нет брони. Это мешок с костями и жидкостями. Сегодня работаем только над дыханием и перемещением центра тяжести. Никаких ударов.

Я хотела возразить, хотела сказать, что у меня нет времени на щадящий режим, что за стеной Вовка, что город рушится. Но я посмотрела на свои дрожащие, покрытые мелкой дрожью руки и промолчала. Денис был прав. Я училась не просто драться. Я училась быть смертной.

К вечеру, когда мышцы наконец перестали гореть огнем, я спустилась в госпиталь. Мне нужно было увидеть Глеба. Не потому, что я волновалась — волнение было роскошью, — а потому, что мне нужен был кто-то, кто смотрит на распад материи так же прагматично, как я.

Запахи в нижних уровнях изменились. Стерильный спирт и хлорка теперь неразрывно слились с запахом влажной земли и прелых листьев, которые Денис и его люди притащили с поверхности, чтобы сделать перевязочный материал из отваров.

Я нашла Глеба в бывшем операционном блоке. Он стоял у стола, диктуя что-то Антону. Вокруг него суетились полукровки и легкие адапты — те самые тридцать процентов, что выжили. Они смотрели на него не как на врача. Они смотрели на него как на патриарха.

Глеб выглядел так, будто не спал снова пару суток. Его халат был испачкан чем-то темным, волосы растрепались, а под глазами залегли тени, в которых, как мне показалось, можно было потерять скальпель. Но его руки двигались с пугающей, отточенной уверенностью, когда он перекладывал ампулы и бинты, распределяя скудные запасы.

— ...три литра физраствора в третий блок, — бросил он, не глядя на Антона. — И скажи Марине, чтобы она перестала экономить на антисептике для детей. Если начнется сепсис, мы будем хоронить их всех, а я не хочу копать еще двести ям.

Антон кивнул и вылетел из комнаты. Глеб наконец поднял голову и увидел меня. Его циничный взгляд скользнул по моему лицу, по тому, как я опираюсь о косяк двери, чтобы разгрузить ноющее бедро.

— Ну надо же, — хрипло произнес он, и в его голосе зазвучала знакомая до боли ирония. — Явление Первой в наш подземный цирк уродов. Ты выглядишь как после мясорубки, Рина. И это не комплимент. Твои синяки видны даже через одежду.

— Денис говорит, что я еду на красной линии, — я подошла к столу и оперлась о него, чувствуя, как прохладный металл приятно холодит ладони. — Как ты тут, Глеб? Справляешься с ролью мэра подземелья?

Глеб фыркнул, вытирая руки ветошью.

— Мэр? Я не мэр. Я главный по выносу тел и распределению дерьма, — он бросил тряпку на стол и обвел взглядом свой кабинет. — Они привыкли, что я режу им ноги. Теперь они привыкают, что я говорю им, кому достанется последняя ампула морфия, а кому — плацебо. Знаешь, что самое смешное? Они слушают меня. Не потому, что я авторитет. А потому, что я единственный, кто не врет им про светлое будущее. Я просто говорю: «Будет больно, но мы попробуем». И этого им достаточно.

Он подошел ко мне ближе, и я увидела, как дрожат его лишние пальцы. Не от страха. От неподъемной ноши, которую он взвалил на свои сломанные ребра.

— А ты как? — спросил он тише, без сарказма. Его взгляд стал цепким, профессиональным, сканирующим меня от макушки до пят. — Виктор говорил, у тебя месяц. Ты тратишь его на то, чтобы Денис ломал тебе кости?

— Я трачу его на то, чтобы дойти до Вовки, — ответила я, встречая его взгляд. — Если я не дойду, твой месяц, мой месяц и месяц этих ребят в подвале закончатся одновременно.

Глеб долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло уважение, которое он прятал за слоями цинизма. — Ладно, Первая. Ломай кости. Только не ломайся сама.

Я кивнула, оттолкнулась от стола и пошла к выходу. Но у самой двери его голос, хриплый и усталый, остановил меня.