Право на изъян

Пустой, почуяв движение, рванулся ко мне с тошнотворной скоростью. Я успела увидеть, как его челюсти, обломанные и черные, раскрываются, обнажая гнилые пеньки зубов, чтобы впиться в меня. Я успела почувствовать запах его гниющей пасти, увидела, как в его мутных глазах вспыхивает примитивный, животный голод.

Хрясь. Лезвие мачете с глухим, влажным стуком вошло в висок Пустого, разрубая череп и останавливая мозг. Зомби рухнул, его черная, вонючая кровь брызнула мне на лицо, обжигая щеку.

Я стояла на коленях, тяжело дыша, вытирая лицо рукавом. За моей спиной стоял Резников. Он выдернул мачете из черепа и посмотрел на меня. В его взгляде не было упрека. Только тихая, понимающая грусть.

— Твое тело больше не оружие, Первая, — тихо сказал он.

Я смотрела на свои дрожащие руки, испачканные черной кровью, и внутри меня разрывался противоречивый, болезненный узел. Я оплакивала свою утраченную божественность. Я скучала по легкости, по абсолютной власти над собственным телом, когда мир был просто набором траекторий, которые я могла изменить одним движением. Я была хищником, а теперь стала добычей. Я сокрушалась, чувствуя, как ноет бедро и горит щека от брызг крови.

Но в то же время, где-то глубоко внутри, под слоями химической блокады и старых обид, билась странная, пьянящая радость. Я чувствовала боль. Мою боль. Неоптимизированную, не заглушенную ингибиторами, настоящую. Я была смертна. Я могла умереть от ножа, от пули, от инфекции, от старости. И это было прекрасно. Это было то самое право на изъян, о котором мы говорили. Я наконец-то была живой, потому что наконец-то могла умереть. И эта двойственность — горечь утраты силы и восторг от обретения человечности — кружила голову сильнее любого вина.

— Я знаю, Глеб, — тихо ответила я, поднимаясь и опираясь на нож. — Но я еще могу держать строй. Меня больше интересует почему Пустой оказался здесь. Если верить ландшафту, дальше такой же непролазный лес. Пустой должен был взорваться пылью. Нужно запустить дроны и посмотреть сверху.

На обратном пути, когда мы пересекли линию стены и вошли в спальные районы Периферии, город встретил нас не тишиной, а гулом растерянных голосов.

У пересечения проспекта Ленина и улицы Мира мы наткнулись на группу людей. Это были обычные работяги — в грязных комбинезонах, с гаечными ключами и лопатами в руках. Они стояли посреди улицы, и в их позах читалось абсолютное, вселенское недоумение.

— Октябрина Михайловна! — узнал меня один из них, высокий мужик с лицом, испачканным в мазуте. — Мы не знаем, что делать!

— Что случилось, мужики? — спросила я, подходя ближе. Денис и Глеб молча встали по бокам, сканируя толпу на предмет угроз.

— Да всё! — махнул рукой мужик. — Свет есть, вода в кранах течет, генераторы работают. А вот куда ей уходить, мы не понимаем! Канализация встала. Насосы на очистных сдохли, трубы в третьем квартале лопнули. Мы по колено в дерьме стоим! Как жить-то?

Рядом с ним стоял другой, помоложе, и тихо добавил, глядя в землю:

— И дети... Полквартала сирот. Родители надели новые браслеты, а потом... ну, вы видели. Пыль. Осталась только одежда и игрушки на полу. Что нам с ними делать? В детсадах воспитатели тоже в пыль превратились, в школах учителей нет. Они по улицам бегают, голодные.

Я посмотрела на эти измученные, грязные лица. В этом и была настоящая цена нашего спасения. Мы не просто убили Аркадия. Мы обрушили на этих людей всю тяжесть бытия.

— А связь? — спросил Денис, его голос был ровным, но в нем слышалась прагматичная усталость. — Трансформаторы?

— В третьем и четвертом секторах вообще темнота, — вздохнул мужик с гаечным ключом. — Обесточено полностью. Кабели перегорели, когда корни в землю полезли. Мы как в каменном веке.

Я посмотрела на Глеба. Он молча кивнул, сжзимая рукоять мачете. Мы не могли просто вернуться в бункер и ждать, пока все само собой наладится. Само собой ничего не наладится.

— Нам нужно обойти кварталы, посмотреть масштаб последствий, затем придумаем что делать. Мужики, собирайте детей в группы и ведите в здание центра, там скажите чтобы детей накормили и придумали где им можно поспать, — убедившись, что работяги пошли собирать детей, я повернулась к Глебу. — После кварталов идем к тебе в госпиталь. Узнаем как обстоят дела там и, если все относительно нормально, сможем ли мы разместить там детей?

— Совету не особо веришь? — хмыкнул Резников, — думаю, детей мы сможем там разместить в любом случае. Места достаточно.

Мы двинулись по разбитым улицам Третьего сектора. Денис шел впереди, привычно, без лишних усилий раздвигая светящиеся, мясистые листья папоротника, которые уже успели взломать асфальт. Я шла в центре, Глеб замыкал, периодически сплевывая в сторону и морщась от боли в ребрах.

По пути мы раздавали указания. Не как генералы, отдающие приказы, а как прорабы на стройке, где горит кран и рушатся леса. Прагматично, жестко, без времени на эмоции.

— Эй, мужик в синем! — крикнула я, указывая на группу людей, пытавшихся выкопать из-под гигантских корней старый трансформатор. — Бросьте это! Идите в старый детсад на углу, там крыша не течет. Соберите всех, у кого нет родителей, и ждите нас на центральной площади.

— А свет?! — крикнул он в ответ, вытирая лицо грязной рукой. — У нас генератор сдох!

— Света не будет! — отрезал Денис, даже не оборачиваясь. Его голос был ровным, как удар хлыста. — Сеть легла. Учитесь жить при свечах, как ваши деды! И еще — перекройте воду, трубы лопнули, зальете тут все!

Люди смотрели на нас со смесь страха и надежды. Для них мы были не просто выжившими. Мы были теми, кто знал, что делать. А в мире, который рухнул за одни сутки, знание — это единственная валюта, которая имела значение.

Спуск в госпиталь был тяжелым. Лифт, естественно, не работал, и мы спускались по узкой, пахнущей ржавчиной аварийной лестнице. С каждым пролетом воздух становился тяжелее. Исчез привычный запах хлорки, йода и жареного мяса. Его сменил другой. Сладковатый, тяжелый, с отчетливой медной ноткой. Запах огромного, закрытого пространства, в котором слишком много тел.

Глеб остановился у последней тяжелой стальной двери. Я видела как дрожат его руки.

— Они не должны были... — тихо сказал он, и в его голосе не было привычного цинизма. Только глухое, животное непонимание. — Я дал им ингибиторы. Я стабилизировал фазу... Вирус не должен был их тронуть...

— Открывай, Глеб, — тихо сказала я, кладя руку ему на плечо. Под пальцами я чувствовала, как напряжены его мышцы. — Нам нужно знать.

Дверь со скрипом отворилась. Тусклый свет аварийного генератора выхватил из темноты картину, от которой у меня перехватило дыхание.

Пол главного зала был устлан телами.

Они не рассыпались в прах, как Пустые и жители наверху. Вирус, перепрограммированный нами на симбиоз с флорой, отторг их мутировавшую плоть. Их тела просто остановились. Сердце не выдержало смены вектора, не выдержало резкого падения нейронной нагрузки.

Адапты. Люди, чьи тела были перекроены вирусом, но чей разум отчаянно цеплялся за человечность. Они лежали в своих больничных халатах, среди опрокинутых каталок и разбитых колб с физраствором. У некоторых изо рта и носа текла черная, застывшая кровь. У других кожа покрылась сетью трещин, словно фарфор, но не разлетелась. Они просто умерли. Тихо, массово, без борьбы.

Глеб сделал шаг вперед, и его нога поскользнулась на чем-то влажном. Он опустился на одно колено, его рука коснулась щеки мертвого парнишки, чья рука до локтя была покрыта хитиновыми бляшками.

— Они просто... уснули, — прошептал Резников. Его голос сорвался на детский, беспомощный шепот, от которого у меня самой защипало в носу. — Я резал их, чтобы они жили. Я давал им шанс. А они просто уснули.

Я медленно обвела взглядом зал. Мой мозг, отточенный десятилетиями тактики, мгновенно оценил масштаб. Из трехсот человек, которые были здесь вчера, в живых осталось не больше сотни. Тридцать процентов.

И я сразу поняла, кто выжил.

В дальнем углу, под тусклой, мигающей лампой, сидели они. Полукровки. Те, кто родился от Адаптов и людей, чья ДНК была лоскутным одеялом из человеческих и мутировавших генов. И те Адапты, чья мутация была минимальной — пара лишних пальцев, легкий хитиновый нарост на спине, чуть измененный цвет глаз. Те, кто был ближе всего к человеку.

Они сидели в темноте, обняв колени. Они не плакали. Они просто смотрели на нас пустыми, выгоревшими глазами. Люди, которые выжили только потому, что были недостаточно мутировавшими, чтобы умереть, и недостаточно здоровыми, чтобы жить. Идеальные изгои даже в этом новом, уродливом мире.

Я чувствовала горе Глеба, видела эти сотни тел и понимала, что наш новый мир только что взял свою первую, самую страшную дань. Эволюция не бывает милосердной. Даже та, которую мы сами и написали.

— Глеб, — позвала я. Мой голос звучал твердо, но без стали, которая была нужна для боя. Это был голос, принимающего тяжелую, бесконечную смену. — Считай выживших. Денис, помоги ему перенести их в чистые палаты. Проверьте воду и еду.

— А ты? — глухо спросил он, наконец поднимая голову. Его глаза были красными, но в них уже возвращалась привычная упрямая искра.

— Я пойду наверх, — ответила я, разворачиваясь к лестнице. — За детьми. У нас только что освободилось больше двухсот коек. И у меня есть куча сирот, которым негде спать. И если Совет не соизволит их накормить, мы будем кормить их сами.

Я поднялась по лестнице, оставляя Глеба и Дениса среди мертвых, чтобы спасти живых. Снаружи, в заросшем, сломанном, но таком чертовски живом городе, начиналась ночь. И нам предстояло пережить ее. Впервые за долгие годы — всем вместе.

Я выбралась из люка коллектора, тело тут же отозвалось протестующей болью в пояснице. Воздух пах озоном и мокрой листвой. Вокруг было ни души. Лишь в тени арки, метрах в ста от люка, тускло поблескивал фонарь, обнажая очертания людей.

Я подошла туда и замерла.

Дети. Их было больше сотни. Они сидели на холодном бетоне, сбившись в кучу, как испуганные щенки. Рядом, на перевернутом ящике из-под кабеля, сидел тот самый работяга с гаечным ключом и курил, нервно пуская дым в ночное небо.

— Я сказала — в Центр! — мой голос прозвучал хрипло, с интонацией, от которой у курсантов в аудитории сводило зубы. — Что ты здесь забыл, мужик? Я же четко дала команду: ведите их в здание Совета!

Мужик вздрогнул, поперхнулся дымом и быстро затушил окурок о подошву ботинка.

— Так они ж, Октябрина Михайловна... — он развел руками, и в его глазах читался неподдельный страх. — Мы дошли до бульвара, а там эти... с дубинками. Чистые. Они кричали, что мы нарушаем карантин, что у нас грязь. Дети испугались, девчонки расплакались. Мы и свернули. Не довел я их, прости.

Я закрыла глаза и глубоко выдохнула. В старом мире, мире С.У.К.И., проблема сирот просто не существовала. Если ребенок терял родителей, протокол 12-Б автоматически передавал его ближайшим родственникам. Случалось это редко, в единичных случаях, и система работала как часы. Но сейчас, после Жатвы, у половины этих детей родственников просто не осталось. Они превратились в пепел вместе с новыми браслетами. А Совет... Совет не знал, что делать с сотней ртов, которые нужно кормить и которым нужно где-то спать.

— Ладно, — тихо сказала я, открывая глаза. — Поднимай их. Мы идем сами.

Работяга кивнул и обернулся к арке. Оттуда вышла его женщина — худая, жилистая с жестким, волевым подбородком. За ней шли еще две женщины, явно из соседних домов.

— Мы с девчонками присмотрим, — твердо сказала она, поправляя сбившийся платок. — Меня Светланой зовут, а это Вера и Катерина.

Я кивнула, чувствуя странное, щемящее чувство благодарности к этим простым, уставшим людям.

— Вместе идем. Сейчас решим этот вопрос, — сказала я и пошла впереди.

Путь до Центра занял час. И чем ближе мы подходили к стеклянным иглам небоскребов, тем хуже становилась картина. Если Периферия просто заросла зеленью и местами подтопилась, то Центр принял на себя основной удар внутреннего коллапса. Здесь было больше разрушений, чем где-либо еще. Взрывные волны от стычек с «Антителами» выбили стекла на первых этажах, корни гигантских папоротников разорвали мраморную плитку в вестибюлях, а на асфальте чернели выжженные круги от плазменных резаков.

В здании Совета царила паника. Оставшиеся члены Директората, бледные и помятые, встретили нас в холле, заваленном осколками.

— Октябрина Михайловна! — Валериан, единственный, кто еще пытался сохранять видимость власти, всплеснул руками. — Это же невозможно! У нас нет инфраструктуры! Раньше сирот передавали родственникам по протоколу...

— Протокол умер вместе с Аркадием Львовичем, Валериан, — перебила я, не давая ему закончить. Мой голос эхом отразился от треснувших стен. — У вас есть склад сухих пайков в секторе четыре. Он пустой. Там сухо, и там есть вентиляция. Выделите его под временное убежище. И дайте мне ключи.

— Но это стратегический запас! — возмутился один из старейшин. — Его нужно инвентаризировать...

Я шагнула к нему, и он инстинктивно отшатнулся. Я была ниже его ростом, измотана, в грязной одежде, но в моих мутных, черных глазах он увидел то, чего не мог увидеть в безупречных зрачках Аркадия.

— Инвентаризацию проведете завтра, — сказала я тихо. — А сейчас вы дадите мне ключи, или я позволю толпе на улице, охваченной паникой линчевать вас прямо в кабинете. Ключи.

Через десять минут мы были на складе. Пыльное, огромное помещение с высокими потолками. Я своими руками, превозмогая ноющую боль в плечах, вскрыла первые ящики с синтетическим протеином и витаминными брикетами.

К нам присоединились несколько выживших работников Центра — уборщики, техники низшего звена, те самые «невидимки», которых элита даже не замечала. Они молча, без лишних вопросов, начали помогать раздавать еду.

Я подошла к Светлане, вручила ей список и пачку брикетов.

— Ты главная, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Корми их. Укладывай. Если кто-то из Совета сунется с проверками или начнет юлить — отправляй их ко мне.

Она кивнула, принимая груз. Я выдохнула, вытерла пот со лба и развернулась к выходу. Детей нужно было оставить. У города были свои раны, и их нужно осмотреть.

***

Следующие сутки прошли в погоне за хаосом. Я бегала по секторам, считала убытки, собирала выживших, тушила локальные пожары в электрощитовых и разнимала драки за ресурсы. Мое новое, человеческое тело скрипело и ныло с каждым шагом. К вечеру второго дня я валилась с ног, а перед глазами все плыло в молочной дымке усталости.

Но я знала, что должна сделать еще одну вещь.

Я спустилась в коллекторы и по знакомому маршруту добралась до госпиталя Глеба. Тяжелая стальная дверь была открыта.

Я шагнула внутрь и замерла.

Воздух здесь был другим. Здесь пахло хлоркой и спиртом. Знакомый, резкий, до боли родной запах стерильности. Пол был вымыт до блеска, окровавленные бинты и инструменты убраны. Столы стояли ровными рядами. Госпиталь снова был чист.

Глеб сидел на табурете у стены. Он выглядел так, будто постарел еще на десять лет. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени.

— Глеб, — тихо позвала я.

Он поднял голову. В его глазах не было привычного цинизма. Только глухая, выматывающая пустота.

— Привет, Первая, — хрипло сказал он. — Как там твои птенцы?

— Нормально. В тепле, сытые, — я подошла и села на соседний табурет. Суставы тихо хрустнули. — А у тебя как?

Глеб обвел взглядом чистый зал.

— Я их вымыл, — тихо сказал он, и в его голосе дрогнула боль, которую он так тщательно прятал. — Полы, стены, инструменты. Хлоркой. Чтобы не воняло.

Он сделал паузу, сжимая и разжимая свои восемь пальцев.

— За периметром, у старой насосной станции, я разметил участок, — продолжил он, глядя куда-то сквозь меня. — Кладбище. Для своих. Для адаптов. Пока мы просто вывезли тела на тачках и носилках. Сложили там. Завтра... — он сглотнул, и кадык тяжело дернулся под кожей. — Завтра будем копать могилы.

Я молча положила свою руку поверх его. Его пальцы были холодными и шершавыми.

— Я помогу, Глеб, — тихо сказала я. — Завтра. Я помогу тебе их копать.

Он медленно повернул руку и слабо, почти незаметно сжал мои пальцы.

— Спасибо, Рина, — прошептал он. — Спасибо.

Глава 16. И было утро

Глеб уговаривал меня поспать хотябы пару часов, сейчас организм работал на износ. Вот только не я одна была в состоянии практически изнеможения. Резников выглядел как лабораторный кролик, на котором только что проводили испытания. Глаза красные, веки опухшие, на лице легли темные тени и глубокие морщины. Грудь впала еще больше, что говорило о серьезных повреждениях и наступающих медленно их последствиях.

— Рентген и УЗИ я делал, — сказал Глеб, поймав мой вопросительный взгляд. — Все в порядке, кровотечений внутренних нет, только пара переломов. Жить буду. Но, если не посплю, жить буду не долго. И, ты, кстати, тоже.

— Сначала мне нужно проверить Юру, — отрезала я, опираясь на край стола. Ладонь скользнула по холодному металлу. — Если Совет решил проявить инициативу и «позаботиться» о нем, я хочу убедиться, что под «заботой» они не подразумевают допрос с пристрастием или тихую утилизацию.

Глеб тяжело выдохнул, но кивнул.

— Ладно. Но я с тобой, а потом — спать. Это приказ врача.

Мы поднялись на поверхность. Здание Совета, еще вчера бывшее цитаделью стерильного высокомерия, теперь выглядело как осажденная крепость. В коридорах суетились люди в грязных спецовках, таскали ящики с оборудованием и провода. Нас никто не остановил. Увидев меня, люди просто расступались, прижимаясь к стенам, и отводили глаза. Страх перед «Первой», которая своими руками перепрошила Ядро и заставила город цвести, был сильнее любых протоколов.

Юру мы нашли в бывшем кабинете одного из старейшин. Дверь была открыта. Парень лежал на настоящей, мягкой медицинской кушетке, которую сюда, судя по всему, волоком тащили из госпиталя. Его нога была аккуратно, по всем правилам ортопедии, закована в толстый слой белого гипса. Рядом стояла капельница с физраствором, а на тумбочке лежала стопка чистой одежды и... банка с синтетическим желе.

Рядом с кушеткой сидел Валериан, бледный как полотно, и с подобострастной улыбкой поправлял ему подушку. Увидев меня, он вздрогнул и поспешно отскочил, чуть не опрокинув стул.

— Октябрина Михайловна! — пискнул он. — Гипс наложили наши лучшие хирурги. Обезболивающее ввели. Кормим...

— Отлично, Валериан, — тихо сказала я, подходя к Юре. — Можете идти. И заберите желе, оно ему только желудок испортит.

Валериан с облегчением вылетел из комнаты. Юра открыл глаза. Он был бледным, но в его взгляде не было ни страха, ни боли. Только усталое, детское облегчение.

— Рина, — прошептал он, пытаясь улыбнуться. — Они меня не тронули. Боятся, наверное. А гипс... знаешь, как он чешется? Это ад.

— Потерпишь, курьер, — я легонько взъерошила его волосы, чувствуя, как внутри отступает последнее, судорожное напряжение. — Ты доставил посылку. Теперь отдыхай. Завтра я приду, и мы будем учить тебя ходить на костылях.

Он усмехнулся и закрыл глаза. Я постояла над ним еще минуту, слушая его ровное дыхание, и только потом развернулась и пошла к выходу.

— Ему тут лучше, чем нам, — сказал Глеб, который стоял облокотившись на дверной косяк. — Он под присмотром, можно и отдохнуть.

— Еще одно дело Глеб, и, обещаю, я сама лично подоткну тебе одеяло и не буду трогать тебя ближайшие сутки. Напоминаю, кстати, ты сам вызвался идти со мной.

***

По пути к складу сухих пайков, где мы разместили сирот, город встретил меня гулом и запахом мокрой пыли. Корни гигантских папоротников уже взломали асфальт на главной площади, и группа рабочих в касках пыталась подпереть провисшую бетонную балку над пешеходным переходом.

Я остановилась, чувствуя, как ноет плечо. Зрение слегка плыло по краям, но мозг, отточенный десятилетиями тактики, автоматически выхватывал критические детали.

— Эй, мужики! — крикнула я, перекрикивая шум отбойного молотка. — Снимайте нагрузку с правой опоры! Балка уже треснула по шву, вы ее только добиваете! Перекидывайте тросы на левую колонну, иначе рухнет вам на головы!

Рабочие замерли, переглянулись, но посмотрели на меня с уважением. Старший в группе, мужик с лицом, перемазанным в цементной пыли, кивнул.

— Слышали?! Перекидывай тросы! — рявкнул он. — Девушка дело говорит!

Я кивнула ему и пошла дальше. На перекрестке я остановила двоих парней, которые тащили канистры с мутной водой.

— Эту воду не пейте и не давайте детям! — бросила я им, морщась от резкого запаха хлора и ржавчины. — Трубы в третьем секторе прорвало, там химия из старых лабораторий. Идите к фонтану в парке, там фильтр еще держит. И скажите своим, чтобы завтра в шесть утра прислали людей за чистой водой из чистого сектора. Совет выделит транспорт.

Они послушно кивнули, разворачиваясь обратно. Я шла и раздавала указания направо и налево. Как починить генератор, как укрепить стену, как отделить питьевую воду от технической. Мой мозг автоматически сканировал хаос и выдавал решения. Но мое тело... мое тело скрипело и ныло с каждым шагом. Я чувствовала, как под кожей пульсируют багровые шрамы, как ноет бедро, как горит плечо. Чувствовала каждую царапину. Но я терпела. Это была плата за этот новый, уродливый, живой мир.

На складе у сирот было тихо. У входа, под тусклой лампой, сидела Светлана. Она перебирала какие-то тряпки, складывая их в аккуратные стопки. Я подошла, и пол предательски качнулся под ногами.

— Все спят, — тихо сказала она, поднимая голову. Лицо у нее было усталое, в морщинах, но глаза ясные. — Накормила, уложила. Никто не плакал.

Я моргнула, прогоняя мушки перед глазами.

— Завтра в восемь приду с Глебом, — махнула я рукой на Резникова, — Переведем детей под землю, там госпиталь, койки, еда и медицина. Глеб — хирург, он осмотрит детей и поможет. А пока — спи. Если кто-то из Совета сунется с проверками — гони метлой. Скажи, что я велела.

Она усмехнулась, принимая невидимую эстафету.

— Метлой так метлой. Тот, с гаечным ключом справится. Мой, Василий.

Я замерла, наполовину развернувшись.

— Спасибо, вам Светлана и Василий, — сказала я, кивая. — Спасибо.

— Да не за что, — махнула она рукой, снова берясь за тряпки. — Кто-то же должен это делать. Пока вы тут мир спасаете и протоколы переписываете, кому-то надо попки вытирать и кашу варить. Иди отдыхай, Октябрина Михайловна. Ты и так уже на ногах не стоишь.

Я кивнула и мы побрели обратно. Спуск в коллекторы, а затем в госпиталь Глеба показался мне подъемом на Эверест. Когда, наконец, Резников толкнул тяжелую стальную дверь, запах хлорки и озона показался мне самым сладким ароматом на свете.

Помощник Глеба уже подготовил мне место. В пустой палате, где еще вчера лежали Адапты, стояла узкая, но чистая койка. На тумбочке стоял стакан воды и две таблетки обезболивающего.

— Выпей, — бросил Глеб, проходя мимо меня. — И ложись. Завтра в пять утра я разбужу тебя. А не уснешь через несколько минут, мой помощник, вколет тебе снотворного.

— Угрозы, Глеб? — усмехнулась я, заходя в палату и, садясь на кровать. Ноги гудели так, словно их набили свинцом.

— Забота, Первая, — буркнул он.

Я выпила таблетки, легла на жесткий матрас и натянула до подбородка грубое, пахнущее хлоркой одеяло. Глеб выключил свет, и в палате осталась только тусклая зеленая подсветка от мониторов в коридоре.

Я закрыла глаза. И впервые за двое суток — с того самого момента, как я застрелила Корсуна в дверном проеме и вырвала кабель из позвоночника Ивана — я позволила себе отключиться. Не вырубиться от истощения, не потерять сознание от боли, а именно уснуть. Спокойно, глубоко и без сновидений.

***

Меня разбудил не будильник и не сирена. Меня разбудил тихий, но настойчивый звук отодвигаемого стула и запах дешевого, но настоящего табака.

Я открыла глаза. Над мной склонялся парень лет двадцати. Кожа у него была бледной, с легким восковым оттенком, а зрачки — чуть шире нормы, но взгляд оставался абсолютно человеческим, внимательным и слегка виноватым. Полукровка.

— Октябрина Михайловна? — тихо позвал он, отступая на шаг, когда я резко села. — Простите. Меня зовут Антон, я помощник Глеба Викторовича. Он велел разбудить вас, как только вы проспите больше пятнадцати часов. Сейчас пять утра.

Я потерла лицо ладонями. Пятнадцать часов. Суставы приятно, но ощутимо ныли, в плече отдавалось тупой болью, а во рту пересохло. Но голова была ясной.

— Спасибо, Антон, — хрипло сказала я, спуская ноги с койки. — Где Глеб?

— В кабинете. Уже разбирает архивы. Проводить?

Антон шел впереди, его шаги были легкими, почти бесшумными. Я шла следом, кутаясь в куртку, и наблюдала, как он инстинктивно обходит проросший сквозь кафель коридора тонкий росток папоротника, не наступая на него.