Право на изъян

Аркадий не мог говорить. Его пересохшие голосовые связки не издавали звуков. Но он смотрел на меня. И в его впалых глазах не было ужаса. Было лишь холодное, математическое принятие. Он всегда хотел быть частью великого целого. Теперь он был им. Просто в роли батарейки, а не бога. Ирония, которую он, с его полным отсутствием чувства юмора, наверняка не оценил. Зло, как я вдруг поняла, не в том, что он хотел спасти мир. Зло в том, что он хотел спасти его от самого себя.

— Смотри, — хрипло сказал Резников, указывая на главный монитор.

Таймер на экране исчез. Вместо него загорелась зеленая надпись: СТАТУС: АКТИВЕН.

Камеры наружного наблюдения транслировали панораму Центрального проспекта. Орда Пустых и Адаптов, которая еще недавно рвала нас на части, замерла.

Тысячи тел остановились как вкопанные. Они больше не шипели, не дергались. Они просто стояли, запрокинув головы к серому небу города. И в этот момент мне показалось, что я слышу это даже через динамики — тихий, коллективный выдох. Сеть отпустила их.

А затем начался распад. Это не было похоже на гниение. Это было похоже на то, как если бы миллион стеклянных фигурок одновременно лопнули от перегрева. Мгновенная, тотальная дезорганизация клеточных связей. Тело ближайшего к камере Пустого вдруг пошло трещинами, словно фарфоровая кукла. Секунда — и он просто взорвался.

Не кровью и мясом. Пылью.

Густое, серовато-белое облако биологического субстрата взметнулось в воздух, оседая на асфальт, на стекла, на идеальные, вылизанные фасады башен. Вслед за ним рассыпались другие. И еще. И еще. Через минуту весь проспект, все перекрестки, все дворы были засыпаны толстым слоем светящейся, богатой ферментами пыли. Зомби больше не было. Остался только прах.

Но вирус, перепрограммированный нами, не собирался просто лежать на асфальте.

Мы смотрели на экраны, затаив дыхание, и я чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это было страшно. Это было красиво. Это было абсолютно, первобытно живо.

Пыль начала вступать в реакцию с неорганикой. Серый, мертвый бетон Центрального района С.У.К.И., вдруг изменил цвет. Он стал темным, влажным. Бетон впитывал пыль. Он пил ее, жадно и ненасытно, точно так же, как пересохшая земля впитывает воду.

Прямо на наших глазах, сквозь микроскопические трещины в асфальте, сквозь стыки плит, начала пробиваться жизнь. Сначала это были тонкие, неестественно яркие изумрудные нити мицелия. Они оплетали камни, разрушая их структуру, перемалывая мертвый город в плодородную почву. А уже через секунду из этих нитей, с тихим, слышным даже через динамики консоли хрустом, рванули вверх гигантские, пульсирующие побеги.

Это не были робкие ростки. Это была агрессивная, напористая, наглая жизнь. Изумрудная лава, вздымающаяся из-под земли. Бетон стонал и крошился, сдаваясь под натиском корней. Листья, размером с человеческую ладонь, разворачивались прямо в эфире, жадно ловя скудный свет. Воздух в лаборатории, казалось, сам насыщался запахом прелой листвы и озона.

Стерильный мир Аркадия Львовича умирал. Наш уродливый, больной, полный боли и изъянов мир — прорастал сквозь его кости. И это было прекрасно.

Резников тихо рассмеялся, сползая по стене и закрывая глаза. В его смехе было столько облегчения, что у меня самой защипало в носу. Юра уронил голову на клавиатуру и тихо заплакал — беззвучно, сотрясаясь плечами, как плачут только те, кто только что понял, что остался жив.

Глава 15. И была ночь

Обещание, данное Ивану, жгло изнутри сильнее, чем любые раны. Я не могла ждать. Не могла позволить себе роскошь покоя, пока где-то за стеной города жил мальчик, который был последним ключом к выживанию другого мира.

Я оставила Резникова и Юру в реакторном зале — Глеб настоял, что ему нужно хотя бы час, чтобы стабилизировать свое дыхание, а Юра был нужен для мониторинга систем, которые теперь, лишенные Аркадия, работали в автономном режиме. Сама я поднялась на поверхность и направилась к квартире Ивана.

Город изменился до неузнаваемости. Нет, это было слишком бледное, человеческое определение. Он мутировал. Переродился.

Я стояла на крыше бункера и просто вдыхала. Воздух больше не пах стерильным озоном и синтетическими фитонцидами, которыми С.У.К.И. десятилетиями выжигала любые посторонние запахи. Теперь он был густым, влажным, тяжелым. Он пах прелой листвой, мокрой землей и чем-то сладким, дурманящим, похожим на цветущий жасмин и разогретый на солнце мед.

Там, где вчера сиял безупречный, вылизанный до блеска асфальт, теперь буйствовала агрессивная, наглая зелень. Вирус, перепрограммированный на симбиоз, работал с пугающей, математической эффективностью. Гигантские, пульсирующие лианы толщиной с человеческое бедро обвивали фонарные столбы и шпили небоскребов, словно гигантские удавы, медленно и методично душащие бетонную добычу. Они не просто росли — они ели неорганику. Я видела, как мицелий, светящийся в сумерках мягким изумрудным светом, растворял асфальт, превращая его в рыхлый, темный чернозем. На стенах домов, еще вчера покрытых голографической рекламой идеальных семей, раскрывались цветы размером с человеческую голову. Их лепестки были полупрозрачными, с пульсирующими прожилками, внутри которых текла янтарная жидкость, так похожая на ту, что когда-то текла в моих венах.

Пыль, в которую за минуту обратились тысячи Пустых и Адаптов, не просто осела на карнизы. Она впиталась в бетон, в стекло, в металл. С.У.К.И. хотела сделать из людей идеальную, послушную биомассу. А мы сделали из них идеальное удобрение. Мертвый, стерильный город, который Аркадий Львович так старательно вычищал от всего живого, теперь сам стал плодородной почвой. Железный ящик внутри меня тихо усмехнулся. Вот она, ирония эволюции.

Я спустилась на уровень улиц. Люди из «ульев» выходили из своих бетонных коробок. Они двигались медленно, словно боясь спугнуть это чудо. Они щурились от непривычного, нефильтрованного солнечного света, пробивающегося сквозь гигантские листья папоротников.

Я видела, как старик в рваном комбинезоне дрожащей рукой касался светящегося мха на стене его родного подъезда. Видела, как женщина, чье лицо было испещрено шрамами от ожогов, плакала, запрокинув голову и вдыхая сладкий воздух, не понимая, почему ей вдруг стало так легко дышать. Они не понимали, что произошло. Они не знали про перепрограммированный ретровирус. Они просто чувствовали, что мир, который их душил, наконец-то отпустил. И впервые за долгие годы этот город принадлежал не Службе. Он принадлежал им.

Квартира Ивана встретила меня тишиной и запахом его старого табака. Электронный замок был деактивирован — С.У.К.И. больше не существовало как структура, и все их цифровые цепи повисли в воздухе. Я толкнула дверь плечом и вошла.

Я знала, что ищу. Не флешки, не записи, не тайники. Альбом. Обычный, бумажный, физический альбом с фотографиями. Иван был сентиментален. Он хранил прошлое не в облаке, а в картоне и клее.

Я начала с книжных полок. Перелистала десятки томов, проверяя корешки на ощупь. Ничего. Затем перешла к шкафу в спальне. На верхней полке, заваленной старыми свитерами и коробками из-под обуви, мои пальцы наткнулись на толстый, потертый переплет из бордовой кожи.

Я достала его и села на край кровати Ивана. Простыни все еще хранили вмятину от его тела — он спал здесь, пока его не забрали.

Альбом был старым. Фотографии пожелтели по краям, уголки отклеились. Я листала страницы, мельком отмечая лица: молодые коллеги в белых халатах, какие-то вечеринки в лаборатории, Иван с женой на фоне моря. Женой. Я задержалась на этом снимке. Женщина была высокой, с темными волосами и строгим, умным лицом. Она смотрела в камеру с той же упрямой складкой между бровей, которую я видела у Ивана каждый день на протяжении двенадцати лет.

Я перевернула фотографию. На обороте, выцветшими чернилами, было выведено: «Елена. Волкова. 2041, лето». И ниже, другим почерком, более свежим, словно дописанным недавно: «47.3812, 38.9021. Дом у озера».

Координаты. Иван оставил координаты. Он знал, что рано или поздно за ним придут, и подготовился. Спрятал сына. Спрятал ключ.

Я аккуратно сложила фотографию вчетверо и убрала во внутренний карман, рядом с отцовским письмом. Два клочка бумаги. Две жизни. Два обещания.

Я встала, чтобы идти, и тут мое отражение в зеркале на двери шкафа заставило меня замереть.

До этого момента я избегала зеркал. После трансформации в реакторном зале я чувствовала свое тело изнутри — каждую перестроенную мышцу, каждый сросшийся позвонок, — но не видела себя снаружи. Теперь я увидела.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Да, черты лица остались моими — те же скулы, тот же разрез глаз, тот же овал, который не менялся семьдесят пять лет. Но кожа... Кожа больше не была идеальной. На шее, вдоль линии челюсти и на левом виске тянулись багровые, рельефные шрамы — следы того, как вирус рвал меня изнутри, пытаясь перестроить череп. Они не затянулись. Не побледнели. Мое тело не регенерировало. Вирус, отдав все ресурсы на финальную перепрошивку, выгорел. Я осталась с тем, что есть.

Но страшнее шрамов были глаза. Радужка, когда-то серая, теперь была мутно-черной, с вкраплениями бурого, словно кто-то капнул чернила в стакан воды и не размешал до конца. Зрачки были чуть шире нормы. Это были глаза хищника, который решил стать травоядным, но так и не смог до конца смыть кровь с клыков.

Я смотрела на себя долго. Пятьдесят лет идеальной, застывшей молодости. И вот, наконец, я выглядела на свой возраст. Не внешне — морщин не было, кожа, несмотря на шрамы, оставалась упругой. Но в глазах было то, что бывает только у людей, которые видели слишком много и потеряли слишком многих. Усталость. Настоящая, нехимическая, заслуженная усталость.

— Ну здравствуй, старуха, — тихо сказала я своему отражению. И впервые за десятилетия улыбнулась, не пытаясь скрыть трещину в уголке губ.

Я вернулась в реакторный зал через два часа. Юра сидел за консолью, обложившись распечатками карт, которые он вытащил из архивов С.У.К.И. Резников спал в углу, свернувшись калачиком на куче какого-то тряпья, его грудь поднималась и опускалась с хриплым свистом.

— Юра, — я бросила фотографию на стол перед ним. — Мне нужны координаты. Точное местоположение.

Парень подхватил листок, вбил цифры в терминал и через минуту ткнул пальцем в экран. На карте, в сорока километрах к северу от города, за бывшей промзоной «Северная», пульсировала красная точка. Глушь. Леса. Старые карьеры. Место, куда не дотягивалась даже нейросеть С.У.К.И.

— Вот здесь, — сказал Юра. — Бывший санаторий у озера. Судя по спутниковым снимкам, там есть несколько уцелевших зданий. И... — он нахмурился, приближая изображение. — Тепловые сигнатуры. Небольшие, но стабильные. Кто-то там живет, Рина.

Я кивнула. Вовка. Сын Ивана. Последний носитель крови создателя вируса. Ключ к другому городу, о котором Иван говорил перед смертью. Ключ к тому, чтобы все это не повторилось.

— Я пошла собираться, — сказала я, поворачиваясь к выходу. — Выхожу на рассвете. Сорок километров пешком, через мертвую зону. Нужно взять воду, ингибиторы, оружие и...

— Никуда ты не пойдешь, Первая, — раздался хриплый голос из угла.

Резников приподнялся на локте, морщась от боли в ребрах. Его восьмипалая рука указала на меня, а точнее, на мои шрамы и мутные глаза.

— Посмотри на себя, Рина. Ты выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули. Твое тело больше не регенерирует. Если ты сейчас пойдешь через мертвую зону с открытыми ранами, инфекция сожрет тебя раньше, чем ты дойдешь до первого карьера.

— Глеб, у меня нет времени...

— У тебя есть время, — перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую я слышала в подпольном госпитале, когда он пилил кости без наркоза. — Три дня. Дай себе три дня, может неделю. Раны затянутся, швы не разойдутся, и ты не свалишься от лихорадки на полпути. Мальчишка сидел там все эти годы, подождет еще несколько дней. А если ты сдохнешь по дороге, кто его найдет? Юра? — Он кивнул в сторону парня, который виновато опустил глаза. — Он не боец. Я тоже пока не жилец. Ты — наша единственная надежда, Рина. Так что сиди и заживай. Это приказ врача.

Я смотрела на него. На его вдавленную грудную клетку, на его упрямый, несгибаемый взгляд. И понимала, что он прав. Мой организм, лишенный регенерации, был сейчас уязвим, как никогда. Три дня. Цена была ничтожной по сравнению с тем, что стояло на кону.

Я медленно кивнула и опустилась на пол рядом с Юрой.

— Три дня, — сказала я, прижимая руку к карману, где лежали два клочка бумаги.

Резников удовлетворенно хмыкнул и снова закрыл глаза. Юра молча придвинул ко мне кружку воды.

За окнами реакторного зала, сквозь толщу бетона и стали, я чувствовала, как город дышит. Как гигантские корни пробивают фундаменты небоскребов. Как мир, который мы только что спасли, начинает жить по своим, новым, диким правилам.

А где-то в сорока километрах к северу, у озера, которого не было ни на одной карте С.У.К.И., ждал мальчик с фамилией матери.

***

Зал Совета Города, недавно сияющий стерильной белизной, теперь казался тесным и жалким. Сквозь вентиляционные решетки, словно пальцы мертвецов, пробивались тонкие, бледно-зеленые усики плюща. Массивный дубовый стол, за которым еще вчера решались судьбы миллионов, теперь выглядел как обломок корабля посреди океана дикой, неуправляемой жизни.

Из семи кресел занятыми были только четыре.

Трое «чистых» просто не вышли из бункеров. То ли системы жизнеобеспечения дали сбой, то ли они предпочли не видеть, во что превратился их идеальный мир. Оставшиеся четверо выглядели так, словно с них за одну ночь содрали кожу.

Председатель Совета, Валериан, человек, чье лицо всегда казалось застывшей маской вежливого безразличия, теперь нервно теребил край пиджака. Его безупречная, генетически скорректированная кожа приобрела землистый, болезненный оттенок, а под глазами залегли темные, глубокие тени. Женщина по имени Элеонора, которая всегда пахла синтетическим лотосом, сейчас судорожно курила, нарушая все мыслимые протоколы, и пепел падал на ее дорогой костюм. Они не смотрели мне в глаза. Они смотрели на мои шрамы, на восьмипалую руку Глеба, на перебинтованную ногу Юры. Смотрели с тем самым липким, животным ужасом, который «чистые» испытывают к «браку».

Я не стала читать им лекций о морали. Я просто выложила на стол записи Ивана, расшифровки Аркадия и фотографии из реакторного зала. Снимок Ивана, подвешенного на тросах, с вырезанными веками, скользнул по полированной поверхности и остановился перед Валерианом.

— Ваш «ковчег» оказался скотомогильником, — мой голос звучал ровно, без единой дрожи, хотя каждое слово отдавалось тупой болью в висках. — Аркадий Львович планировал перемолоть полтора миллиона человек в биомассу, чтобы построить себе трон из живого мяса. А вы, сидя в своих герметичных бункерах, держали для него дверь открытой.

Элеонора поперхнулась дымом. Ее рука с тонкими, аристократичными пальцами дрогнула, и пепел упал на стол.

— Это была инициатива Директора, — голос Валериана был хриплым, лишенным привычного бархата. — Аркадий подменил протоколы. Он действовал за нашими спинами. Мы утверждали «сдерживание», а не «Жатву». Мы не знали, Октябрина Михайловна. Клянусь, мы не знали.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается холодная, злая усмешка. Классика. Когда корабль идет ко дну, капитаны всегда обвиняют навигатора. Бюрократия бессмертна, даже когда мир вокруг пожирает собственный фундамент.

Валериан нервно сглотнул, его глаза забегали:

— Важно то, что происходит сейчас. Город умирает. Корни рвут бетонные основания башен. Споры забивают фильтры. Мы слепы, мы не понимаем эту... эту агрессию.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и в его взгляде мелькнула расчетливая подлость, за которую я ненавидела Совет больше, чем за их лицемерие.

— Вы, хирург, мальчик... вы понимаете природу аномалии. Вы перепрограммировали ядро. Значит, вы знаете, как его урезонить. Вступайте в наши ряды. Сформируйте новый Директорат. Помогите нам спасти то, что осталось от цивилизации. Мы дадим вам ресурсы, власть, безопасность...

Глеб тихо, надсадно рассмеялся. Звук тут же перерос в влажный кашель. Он сплюнул в ладонь что-то темное и оперся плечом о стену.

— Слышала, Рина? Они предлагают нам разбираться дальше с тем дерьмом, что сами натворили.

Юра, сидящий в инвалидном кресле, сжал подлокотники так, что костяшки его пальцев побелели. Он хотел что-то крикнуть, но я легонько коснулась его плеча.

Прежде чем я успела ответить, пол под ногами предательски дрогнул.

Это было не землетрясение. Это был нарастающий, низкочастотный гул, который постепенно перерос в рев. Тысячи голосов. Истеричных, перепуганных, злых.

Я подошла к панорамному окну, затянутому сеткой трещин, и посмотрела вниз. Площадь перед Центром была черной от людей. Они вылезли из своих «ульев», из укрытий, где прятались во время распыления. Они видели, как их стерильные машины раздавили гигантские папоротники. Они видели, как по стенам их идеальных домов ползет светящийся мицелий. Они были в панике. Они держали в руках обрезки труб, камни, куски арматуры. Они требовали ответов. Они требовали крови.

— Они бунтуют, — прошептала Элеонора, и в ее голосе звенела настоящая, неподдельная истерика. — Они думают, что мы их предали. Они сожгут Центр, Октябрина! Охрана не сможет их сдержать, их слишком много!

Валериан повернулся ко мне. В его глазах больше не было высокомерия. Только мольба.

— Вы — Первая. Они помнят вас. Они верят вам больше, чем нам. Выйдите на балкон. Успокойте их. Скажите им, что это временно. Скажите, что мы уже работаем над решением.

Я посмотрела на него. На его жалкую, трясущуюся плоть, которая всю жизнь пряталась за протоколами и чужими спинами. Потом я посмотрела на Глеба, который молча кивнул, и на Юру, в глазах которого горел упрямый огонь.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я выйду.

Я повернулась и пошла к выходу на балкон. Каждый шаг отдавался тупой болью в натруженных мышцах. Мое тело больше не было идеальным оружием. Оно было просто телом. Усталым, избитым, смертным телом. Но спину я держала прямо.

Тяжелые стеклянные двери распахнулись, и рев толпы ударил в уши, физически ощутимой, плотной стеной звука. Запах страха и пота ударил в нос.

Я подошла к микрофону. Тысячи лиц повернулись ко мне. Лица, перекошенные от ужаса, от злости, от непонимания. Они смотрели на меня не как на спасителя. Они смотрели на меня как на судью.

Я положила ладонь на холодный металл трибуны. Я закрыла глаза на секунду. В темноте я увидела Ивана. Услышала хруст ломающихся костей Корсуна. Услышала тихий смех Юры. Услышала стук папиного сердца.

Я открыла глаза и посмотрела на эту испуганную, сломленную толпу.

— Вы хотите знать, что произошло? — мой голос, усиленный динамиками, разрезал воздух. Он был хриплым, но он несся над площадью, заставляя людей замолкать, передавая тишину от первых рядов к последним. — Вы хотите знать, почему ваш идеальный мир покрылся зеленью и гнилью?

Никто не ответил. Только тяжелое, сбивчивое дыхание десятков тысяч людей.

— Ваш мир не умер, — сказала я, и в моем голосе не было ни капли жалости. — Он просто перестал быть вашим. Вы думали, что купили себе вечность, заперев болезнь за стенами. Вы думали, что боль, мутации и смерть — это ошибки, которые можно стереть из протокола. Но Аркадий Львович, которого вы так любите обвинять, просто попытался довести вашу логику до конца. Он хотел сделать вас идеальными. Едиными. Мертвыми.

Я обвела взглядом площадь. Я видела, как в первых рядах плачет женщина, прижимая к себе ребенка. Я видела, как мужчина сжимает в руке кусок бетона, не зная, куда его бросить.

— То, что вы видите сейчас — это не конец света. Это начало. Лес, который растет сквозь бетон — это не враг. Это иммунитет планеты, который мы разбудили. Вирус больше не убивает. Он перерабатывает. Он стирает границы между мертвым камнем и живой плотью.

Я сделала шаг вперед, нависая над микрофоном.

— Вы требуете ответов? Вот он. Мы больше не чистые. Никто из нас. Воздух, которым мы дышим, вода, которую мы пьем — все это теперь часть единого цикла. Мы не сможем вернуть стерильность. Мы не сможем запереть жизнь в железный ящик.

В толпе послышались испуганные вскрики, кто-то закричал, что я сошла с ума. Но я не дала им перебить себя. Я вложила в голос всю ту боль, которую копила десятилетия.

— Но мы выживем, — отрезала я, и в этом слове звенела сталь, которой позавидовал бы любой элитный курсант. — Мы выживем, если перестанем делить людей на «чистых» и «брак». Если перестанем прятаться за стенами, которые уже трещат по швам. Совет скажет вам, что ворота открыты. Навсегда. Мы выходим наружу. Мы будем учиться жить в этом новом, диком мире. Мы будем рубить лианы, когда они мешают, и сажать семена, когда они помогают.

Я посмотрела на Валериана, который стоял в дверях, побледневший от моих слов. Он понял. Я только что отняла у него власть. Я отняла у них их «чистый» рай.

— Будет больно, — тихо, но так, что услышал каждый, произнесла я. — Будет страшно. Мы будем ошибаться. Мы будем умирать. Но мы будем делать это по-настоящему. Как люди.

Я отступила от микрофона. Тишина на площади была оглушительной. Это была не тишина покорности. Это была тишина осознания. Тяжелого, страшного, но такого необходимого.

***

Вечером того же дня мы собирали группу. Кроме меня и Резникова, который, кряхтя, но решительно встал в строй, Юра привел еще одного.

— Это Денис, — сказал Юра, толкая вперед высокого парня. — Друг Корсуна. Он был с ним в первых вылазках. Знает местность за стеной лучше всех.

Денис молча кивнул. В его глазах не было ни страха, ни надежды. Только холодная, выученная готовность человека, который давно понял: мир — это мясорубка, а он просто немного более жилистый кусок мяса. Он двигался с легкой, едва заметной хромотой, чуть заваливаясь на левый бок, но каждое его движение было пугающе экономным. Ни одного лишнего жеста, ни одной потраченной впустую калории. На его лице, пересеченном глубоким, рваным шрамом от виска до подбородка, застыло выражение усталого профессионализма. Он выглядел как старый волк, который просто устал рычать, но все еще мог перегрызть глотку.

Юра, пока мы собирали Дениса, успел сбегать в подвал госпиталя, хотя бегать это громко сказанно. Я с удивлением наблюдала, как он со сломанной ногой шустро перемещается на костылях.

— Я сказал адаптам оставаться на местах, — бросил он, поправляя лямку рюкзака. — Пусть сидят тихо, пока за ними не придет Глеб. А то они, чего доброго, решат помочь и только все испортят.

— Сказал адаптам? Как ты спустился вниз? — я подняла брови. — Сломанная нога не смутила?

— У нас есть свои каналы связя, — подмигнул Юра.

Ворота открылись без скрипа, по моему личному коду. Совет дал мне полную свободу действий и полный доступ ко всему что можно открыть или прочесть. Мы шагнули в ночь.

То, что лежало за стеной, изменилось до неузнаваемости. Была середина сентября, но природа, получив щедрую порцию вирусной пыли, будто проснулась от долгого сна и теперь яростно навёрстывала упущенное. В пределах пяти километров от стены все было затянуто густой, непроглядной зеленью. Гигантские папоротники, лианы толщиной с руку и цветы, испускающие сладковатое, дурманящее свечение, превратили привычные поля и перелески в непроходимые джунгли. Воздух был густым, влажным и пах прелой листвой.

Мы шли медленно, прокладывая путь мачете. Денис шел первым, я замыкала колонну. Вместо аналогового браслета я повесила на шею механические часы, они тихо тикали, успокаивая и создавая иллюзию стабильности.

На опушке бывшего соснового бора мы наткнулись на Пустого. Он бродил здесь явно давно. Его плоть почти разложилась, обнажая почерневшие кости, из глазниц свисали сухие, похожие на паутину сухожилия. Он пах не просто гнилью, а сладковатым, тошнотворным запахом разложения, смешанным с запахом мокрой земли. Он двигался по инерции, волоча ногу, которую давно должно было оторвать, и издавал тихий, булькающий хрип.

— Я сама, — бросила я, выхватывая тактический нож. Инстинкт, отточенный десятилетиями, требовал быстрого, чистого удара.

Я шагнула вперед, рассчитывая траекторию, вкладывая в выпад всю свою идеальную, сверхчеловеческую силу. Мышцы напряглись, чтобы рвануть тело в бросок.

И тело подвело меня.

Вместо молниеносного рывка я почувствовала, как в правом бедре простреливает тупая, ноющая, ослепляющая боль. Микроразрывы в мышцах, которые раньше затягивались за секунду, теперь просто рвались, словно гнилые нитки. Моя скорость, моя идеальная координация — исчезли. Я споткнулась о торчащий из земли корень, потеряла равновесие и рухнула на одно колено.