Право на изъян

Это было неправильно. Это было слишком легко. Мой вирус, лишенный блокаторов, кричал об опасности каждой клеткой, но коридоры были пусты. Только пульсирующие вены на стенах да тихий, низкочастотный гул, от которого вибрировали зубы.

Мы спустились на последний уровень. Герметичная дверь в лабораторию была приоткрыта. Внутри пахло озоном, формалином и чем-то сладковатым — запахом разложения, замаскированного консервантами.

Иван висел в центре комнаты.

Я остановилась на пороге, и мои ноги подкосились. Я видела его на мониторе в гараже, но видеть вживую — это другое. Его тело было иссушено, как мумия. Кожа обтягивала кости, прозрачная, как пергамент. Веки были срезаны — аккуратно, хирургически, — и его открытые, высохшие глаза смотрели в потолок, не видя ничего. Из его черепа, из позвоночника, из грудной клетки расходились десятки прозрачных трубок, пульсирующих фиолетовой жидкостью. Электроды на висках мигали в такт его нейронной активности.

Он был жив. Мониторы вокруг него показывали пульс — 42 удара в минуту. Давление — 60 на 40. Он был на грани, но его держали. Искусственно, жестоко, методично.

— Иван, — мой голос сорвался. Я подошла к нему, протянула руку и коснулась его щеки. Кожа была холодной, как мрамор.

Его глаза дернулись. Он не мог повернуть голову, но его зрачки сфокусировались на моем лице. И в них я увидела то, чего не видела ни у одного живого существа за последние семьдесят пять лет.

Мольбу. Чистую, абсолютную, невыносимую мольбу о смерти.

— Я знаю, — прошептала я, и мои пальцы легли на главный кабель, соединяющий его позвоночник с сервером. — Я знаю, Иван. Прости меня.

Я понимала, что делаю. Отключение от сервера при таком уровне интеграции — это не освобождение. Это убийство. Его нервная система давно срослась с машиной. Разрыв убьет его мгновенно. Спасти его уже было невозможно. Его тело было разрушено, его мозг — перепрошит. Все, что я могла дать ему, — это покой.

Я сжала кабель обеими руками и рванула.

Раздался звук, похожий на крик — не человеческий, а электронный, визг тысяч разрываемых нейронных связей. Фиолетовая жидкость в трубках вскипела, мониторы вокруг вспыхнули красным, и один за другим начали гаснуть. Тело Ивана дернулось в конвульсии, его рот открылся в беззвучном крике, а затем он обмяк. Мониторы показали ровную линию.

Он был свободен.

Я стояла, сжимая в руках окровавленный кабель, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Настоящие, горячие, неоптимизированные слезы. Вирус пытался их остановить, но я была сильнее. Я позволила себе эту боль. Я заслужила эту боль. И вдруг его пальцы дернулись.

Не конвульсивно. Осознанно. Его иссохшая, прозрачная рука, безжизненно висевшая плетью, сжалась в слабый кулак. Я замерла, не дыша.

Его губы, потрескавшиеся до крови, шевельнулись. Сначала я подумала, что это просто мышечный спазм. Но потом я услышала звук — тихий, хриплый, как скрежет ржавого металла.

— Рина...

Я бросилась к нему, схватила его руку. Она была холодной, как лед, но в ней была жизнь. Последняя, угасающая жизнь.

— Иван, я здесь, — мой голос дрожал. — Я здесь.

Его глаза медленно сфокусировались на моем лице. В них не было боли. Не было ужаса. Только абсолютная, кристальная ясность. Та ясность, которая приходит к людям за секунды до конца.

— Все... правильно... сделала, — каждое слово давалось ему с трудом, как будто он поднимал тяжелые камни. — Не кори... себя.

Он сглотнул, и я увидела, как по его шее пробежала судорога. Его грудь вздымалась рывками, неровно.

— Найди... моего сына... Владимира...

И тут что-то в нем сломалось. Спокойствие исчезло. Его глаза расширились, зрачки лихорадочно забегали. Он попытался приподнять голову, но его тело не слушалось. Только губы двигались быстрее, слова вылетали сбивчиво, торопливо, как будто он боялся, что не успеет.

— У него фамилия... матери... в доме... в альбоме... — он задыхался, но не останавливался. — Есть еще город... Рина, есть еще город! Мы не одни! Там такие же... как... как я... Им нужен Вовка... только он... только его кровь...

Его пальцы впились в мою ладонь с неожиданной силой, ногти врезались в кожу.

— Обещай... Обещай, Ринка! Найди его!

Я смотрела в его глаза и видела в них не страх смерти. Я видела страх того, что он умрет, не выполнив последнее дело. Что его сын останется один. Что город за стеной погибнет.

— Обещаю, — сказала я, и мой голос был твердым, как сталь. — Обещаю, Иван. Я найду Вовку. Я найду альбом. Я найду город.

Он услышал. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Его глаза на секунду стали мягкими, человеческими — не глазами мученика, не глазами процессора. Глазами отца.

— Спасибо... — выдохнул он.

И его рука обмякла. Пальцы разжались. Голова медленно склонилась на грудь.

— Иван? — тихо позвала я.

Тишина.

— Иван!

Его грудь не поднималась. Его не стало.

Я упала на колени рядом с его телом и чувствовала, как внутри меня что-то разрывается. Не боль. Что-то большее. Пустота. Абсолютная, черная пустота, которая остается, когда умирает человек, который был тебе ближе, чем семья.

Я сидела так, не двигаясь, не плача. Просто смотрела на его лицо. Спокойное. Впервые за все эти годы — спокойное.

— Я найду его, Иван, — прошептала я в тишину. — Обещаю.

Я медленно встала. Провела ладонью по его лбу, закрывая ему глаза — хотя веки были срезаны, я все равно закрыла. Жест. Бессмысленный, человеческий жест.

— Прощай, старый друг, — сказала я.

И в этот момент раздалась сирена. Пронзительная, оглушительная, режущая уши. Свет в лаборатории начал мигать, переходя от стерильно-белого к аварийно-красному.

— Ловушка! — крикнул Резников, бросаясь к ближайшей двери.

Но было поздно. Две боковые двери, ведущие в технические тоннели, с тяжелым, гидравлическим щелчком захлопнулись одновременно. Магнитные замки впаялись в рамы.

Осталась только одна дверь. Главный вход. Тот, через который мы пришли.

Я посмотрела на него, и по спине прошелся ледяной озноб. В проеме, залитом красным аварийным светом, уже стояли силуэты. Десятки. Сотни. Пустые, Адапты, синхронизированные «Антитела» — все они сливались в единую, пульсирующую стену плоти и хитина.

Глава 12. Иммунный ответ

Створки дверей разошлись с визгом, и стена плоти хлынула в лабораторию.

Мир вокруг словно ватой заткнуло. Звук сирены, топот сотен ног, влажное хлюпанье — все это доносилось как из-под воды. Я смотрела, как на Резникова обрушивается лавина тел. Его восьмипалая рука мелькнула в воздухе, скальпель блеснул, рассек кому-то лицо, но тут же исчез под массой серо-белого хитина. Я видела, как его вдавливают в пол, как хрустят его ребра. Я видела, но не могла пошевелиться.

А потом я увидела Юру.

Двое «Антител» окружили его. Они не убивали его сразу. Они играли. Один выбил ему ногу — я услышала сухой хруст и крик парня, который наконец-то прорвался сквозь вату в моих ушах. Второй схватил Юру за волосы, откидывая его голову назад, и занес дубинку, чтобы медленно, методично сломать ему челюсть или просто раздробить кости лица.

Юра посмотрел на меня. В его глазах не было страха. Только предательское, детское ожидание, что сейчас взрослый придет и все остановит.

Опустошение, боль и ярость зашевелились во мне. Ярость не была горячей. Она была абсолютным нулем. Она ударила в кровь, и вирус, лишенный блокаторов, голодный и ждущий этого момента, рванулся навстречу.

Первое, что я почувствовала — это как закипает костный мозг. Боль была такой, что я перестала дышать. Мой позвоночник выгнулся дугой, позвонки щелкнули, раздвигаясь, удлиняясь. Я упала на четвереньки, и мои ладони ударились о кафель. Кожа на предплечьях натянулась до предела и лопнула. Я не видела крови — раны мгновенно затянулись чем-то твердым, холодным и острым.

«Сдайся, — прошептал голос в моей голове. Голос Аркадия. Голос Ивана. Голос тысяч. Боль — это ошибка. Мы уберем ее. Мы срослись. Мы едины».

Сеть хлынула в мой разум, пытаясь растворить мое «я» в своем теплом, вязком океане. Я чувствовала, как мои мысли расплываются, как я становлюсь частью их хора.

Но тут я услышала его.

Тук-тук. Тук-тук.

Мое сердце. Оно билось где-то в груди, сбиваясь с ритма, но живое. Мое.

«Ты не она. Ты — это я», — эхом отозвалась в черепной коробке память о папиных руках, сжимающих мою голову.

Я стиснула зубы так, что они треснули, выплюнув осколки эмали вместе с кровью. Я собрала всю свою боль, всю свою ярость, всю свою любовь к Корсуну, к Ивану, к этому упрямому мальчишке Юре, и загнала их в железный ящик. Но на этот раз я заперла в ящике не сущность. Я заперла в нем Сеть.

Боль от этого противостояния была адской. Мой мозг горел, словно его поливали кислотой. Два сознания, две реальности разрывали меня пополам. Но я держала крышку. Я была хозяйкой ящика.

Я открыла глаза.

Свет лаборатории исчез. Мир взорвался тепловыми сигнатурами. Я видела не людей. Я видела пульсирующие узлы нервной системы, я видела, как по венам «Антител» течет фиолетовая жидкость, я видела слабое, затухающее пятно Юры и раздавленный, но все еще горячий очаг Резникова.

Я сделала шаг. Пол подо мной треснул. Мышцы ног, перестроившиеся за секунды, вытолкнули меня вперед с такой силой, что воздух хлопнул, как от выстрела.

Двое солдат над Юрой даже не успели повернуть головы.

Моя правая рука, теперь заканчивающаяся не пальцами, а длинными, твердыми, как бритва, костяными шипами, взметнулась вверх. Я не просто ударила первого. Я прошла его насквозь. Шип вошел под нижнюю челюсть, пробил череп и вышел через макушку. Я почувствовала, как ломается его позвоночник, как обрывается нейронная связь. Он был мертв раньше, чем его тело начало падать.

Второй «Антител» дернулся, его ствол повернулся ко мне. Но я уже была за его спиной. Я схватила его за шлем и с хрустом свернула голову на сто восемьдесят градусов. Тело мешком рухнуло на Юру.

Я выпрямилась. Воздух в легких горел, перерабатывая кислород с эффективностью, недоступной человеку. Из горла вырвался не крик, а низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стеклянные панели лаборатории.

Я повернула голову к массе Пустых и Адаптов, заполнивших комнату. Они замерли. На секунду их инстинкты, управляемые Сетью, дали сбой. Они чувствовали меня. Они слышали меня в Сети, но я была не частью их. Я была хищником.

Я оскалилась, чувствуя, как рвутся уголки моих губ, и шагнула навстречу орде.

Они бросились на меня как лавина.

В моей голове, в той самой Сети, которую я теперь не просто слышала, а чувствовала кожей, взвыл коллективный голос. ОШИБКА. АНОМАЛИЯ. УСТРАНИТЬ. Это не было словами. Это был импульс, холодный и математический, заставляющий сотни тел двигаться в идеальной синхронизации.

Но у них была сеть. А у меня был хаос.

Первая волна Пустых налетела, когда я была еще в трех метрах от них. Я не уклонялась. Я шагнула навстречу. Мой правый кулак, из предплечья которого с влажным хрустом выдвинулись три длинных, острых, как бритва, костяных шипа, вошел в грудь ближайшего мертвеца и вышел со стороны спины, разнеся его сердце в красную пыль.

Я не останавливалась, чтобы вытащить руку. Я просто дернула плечом, ломая собственные костяные наросты, чтобы они тут же, на ходу, отрасти заново, уже под другим углом, и снести голову второму.

Мир превратился в красно-синюю гамму тепловизора. Пустые были холодными, синими силуэтами. «Антитела» горели ярко-красным.

Они окружили меня. Десять, двадцать, тридцать тел повисли на мне, пытаясь придавить, разорвать, утянуть на пол. Я почувствовала, как чьи-то зубы впились в мое плечо, но мои мышцы, перестроенные вирусом, стали плотнее кевлара. Челюсть Пустого сломалась о мою кожу.

Я зарычала. Звук, который вырвался из моего горла, не был человеческим. Это была ультразвуковая волна, от которой у ближайших Адаптов лопнули барабанные перепонки. Они завыли, хватаясь за головы, и я использовал эту секунду.

Я ударила ладонями по полу. Костяные шипы на моих руках выдвинулись на полметра, пронзая кафель и тела тех, кто стоял надо мной. Фонтаны черной и красной крови окропили мое лицо. Вкус меди был настолько густым, что я захлебнулась им.

Они пытаются синхронизироваться, чтобы задавить массой, — пронеслось в голове. Я чувствовала, как Аркадий через сервер пытается перенаправить поток биомассы на меня.

«Нет, Аркадий Львович, — мысленно огрызнулась я. — Это мой ковчег».

Я закрыла глаза и нырнула в Сеть. Не как жертва. Как хищник. Я нашла узел, связывающий «Антител» в этой комнате, и ударила по нему не кодом, а тем, чего у них не было. Болью. Я вложила в этот нейронный импульс всю агонию Корсуна, все отчаяние Ивана, всю ярость от вида изуродованного Юры.

Человеческая боль, неоптимизированная, дикая, хлынула в стерильную сеть.

Для Сети это было как короткое замыкание. «Антитела» застыли. Их красные тепловые сигнатуры начали хаотично мерцать. Нейронные связи перегружались, пытаясь обработать концепцию «страдания», которую Аркадий так старательно из них вытравил.

Я открыла глаза и начала работу.

Это была зачистка. Я двигалась рывками, слишком быстрыми для человеческого глаза. Хрустели кости, рвались сухожилия, падали тела. Я вырывала руки с корнем, перекусывала глотки, пробивала грудные клетки. Через три минуты в комнате не осталось ничего, что могло бы двигаться.

Я стояла по колено в мясной каше. Мое тело дымилось — температура моей кожи поднялась до сорока двух градусов, сжигая запасы гликогена. Костяные наросты на руках медленно втягивались обратно под кожу, оставляя после себя рваные, кровоточащие раны, которые тут же начинали затягиваться серой, мертвой тканью.

Я тяжело дышала, каждый вдох давался с трудом, словно легкие пытались перестроиться. Боль от трансформации начинала догонять меня, но я загнала ее в ящик. Позже. Разберусь с болью позже.

Я повернулась.

Юра сидел на полу. Он смотрел на меня так, как смотрят на бога, который только что сошел с небес, чтобы вырезать ад. Он не плакал. Он просто не мог.

Резников лежал в нескольких метрах. Его грудная клетка была вдавлена, халат пропитан кровью. Но он дышал. Рывками, с хрипом, но дышал. Я подошла к нему, опускаясь на одно колено. Пол подо мной треснул под весом моего нового, более плотного тела.

— Глеб, — мой голос звучал как скрежет камней. Гортань еще не пришла в норму. — Глеб, ты жив?

Он скосил глаза на меня. Его лицо было в крови, но он узнал меня.

— Рина... — выдохнул он, и из угла его рта потекла розовая пена. — Красиво... получилось. Только... ребра... кажется, все...

— Молчи, — я провела ладонью по его лбу, оставляя на его коже свой генетический код, заставляя его тело бросить все ресурсы на стабилизацию сердца. Вирус во мне отозвался на мой приказ. — Ты еще нужен мне, чтобы резать. Не смей умирать.

Я встала и посмотрела на единственную открытую дверь, ведущую в коридор. Там, в конце тоннеля, я чувствовала присутствие Аркадия. Он больше не посылал на меня слепые волны биомассы. Он готовился. Он понял, что его ковчег дал течь.

Я посмотрела на свои руки. Кожа на них была бледной, под ней пульсировали черные, некротические вены. Я была монстром. Я была тем, от чего бежали люди.

Но у меня было обещание. И у меня было сердце, которое все еще билось в такт с сердцами моих друзей.

— Юра, — бросила я, не оборачиваясь. — Помоги хирургу встать. Мы идем дальше.

Глава 13. Право на ошибку

Я вырвала из развороченной обшивки серверной стойки длинный, тяжелый металлический прут. Мои пальцы, все еще покрытые серой, мертвой коркой, легко согнули его, придавая форму. Сначала нужно разобраться с Юрой.

— Будет больно, Юра, — сказала я, опускаясь перед ним на одно колено. Голос мой все еще скрежетал, как наждак по бетону.

Парень кивнул, стиснув зубы так, что на лбу вздулись вены. Я нащупала место перелома на его голени. Кость хрустнула, вставая на место. Юра завыл, но не дернулся. Я приложила металлический прут, надрала на полосы свою водолазку и его штанину, туго перемотала конструкцию.

Затем я подошла к Резникову. Он сидел, прислонившись к окровавленной стене, и хрипел. Каждое дыхание давалось ему с трудом, сопровождаясь влажным бульканьем.

— Сними халат, Глеб, — бросила я.

Он слабо усмехнулся, одной рукой стягивая с себя пропитанную кровью ткань. Я разорвала плотный медицинский хлопок на длинные ленты. Обмотала его грудную клетку, перетягивая ребра, фиксируя их в одном положении, чтобы осколки не впивались в легкие. Затянула узел на спине.

— Как мумию, — выдохнул он, морщась от боли. — Спасибо, Первая.

В соседнем помещении, служившем шлюзом для перевозки тяжелого оборудования, я нашла транспортную коляску с широким сиденьем и усиленной рамой. Посадила туда Юру, укрыв его ногу вторым слоем ткани.

— Держись, мальчик, — сказала я, берясь за ручки. — Едем дальше.

Мы двинулись по коридору. Я катила коляску, а Резников шел за нами, прижимая руку к перевязанной груди, но он не отставал. Мой организм, перенасыщенный адреналином и вирусной энергией, гудел, как трансформаторная будка. Костяные наросты на моих руках полностью втянулись под кожу, оставляя после себя лишь багровые, пульсирующие шрамы.

Через пятнадцать метров мы уперлись в следующий блок безопасности. Массивные гермодвери, ведущие в реакторный отсек, были наполовину закрыты.

Юра, сидя в коляске, вдруг поднял руку.

— Стой. Подождите у дверей.

Он подкатил к взломанной панели управления на стене. Его пальцы замелькали над клавишами, затем он вырвал кусок провода и начал на глаз соединять контакты, замыкая их на корпус панели.

— Что ты делаешь? — хрипло спросил Резников.

— Блокирую механизм, — не отрываясь от работы, ответил Юра. — Если за нами кто-то пойдет, эта дверь не откроется. Ни изнутри, ни снаружи. Я закоротил сервоприводы.

Он на секунду оторвался от проводов и посмотрел на меня. В его глазах больше не было детского страха.

— Корсун... он пару месяцев назад начал меня учить. Навыкам хакерства, обходу систем. Я тогда удивлялся, зачем мне это, я же просто курьер. А он сказал... — Юра сглотнул, и его голос дрогнул. — Он сказал: «Мир уродлив, мелкий. И умение закрыть дверь изнутри спасает жизнь чаще, чем умение ее открыть. Учись».

Я закрыла глаза. Образ Корсуна, стоящего в проеме кабинета с окровавленной улыбкой, вспыхнул перед внутренним взором.

И тут же в мою голову хлынул Он.

Зов Сети. Аркадий, или то, что от него осталось в центральном процессоре, понял, что грубой силой меня не взять. И сменил тактику. Голос в моей голове был не злобным, не механическим. Он был мягким, бархатным, обволакивающим, как голос идеального психотерапевта или уставшего, но любящего отца.

«Посмотри на них, Рина, — шептала Сеть, и от этого шепота у меня заныли виски, а мышцы, напряженные до предела, начали предательски расслабляться. — Твой хирург умирает. Его легкие пробиты, он захлебывается собственной кровью. Твой маленький друг сломан. Им больно. Каждую секунду. Каждое мгновение. Отдай их мне. Я уберу их боль. Я сращу ребра Глеба за секунду. Я восстановлю кость Юры. Я сделаю их целыми. Просто отпусти контроль. Позволь нам исправить твою упрямую ошибку».

Мое тело дернулось.Оно отозвалось на предложение Сети не сопротивлением, а восторгом. Оно требовало капитуляции. Оно требовало покоя. Химическая волна эндорфинов хлынула в кровь, смывая усталость, стирая боль в плече, заглушая тошноту. Колени подогнулись.

«Ты устала, Рина, — продолжал Аркадий, и его сочувствие было настолько искренним, что у меня перехватило дыхание. — Семьдесят пять лет. Ты похоронила отца. Ты потеряла Ивана. Ты только что своими руками пристрелила Корсуна. Сколько ты еще можешь выдержать? Здесь, со мной, нет потерь. Здесь Иван жив. Здесь Корсун цел. Здесь нет боли. Только покой».

Я закрыла глаза. И на секунду — на одну, ужасную, сладкую секунду — я увидела это. Я увидела Ивана, улыбающегося мне. Я увидела Корсуна, пододвигающего стул старику. Я почувствовала, как тепло Сети обнимает меня, как оно вымывает из меня всю эту черную, липкую грязь горя и вины.

А что, если он прав?

Мысль прозвучала тихо, но отчетливо. А что, если я просто эгоистка? Что, если я веду этих двух людей на смерть только потому, что боюсь признать поражение? Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Я так устала. Я так чертовски устала быть сильной, быть Первой, быть той, кто всегда выживает, чтобы потом хоронить остальных.

Я медленно подняла голову.

Глеб сидел на полу, прижавшись спиной к стене. Он хрипел, и каждый этот хрип был агонией. А Юра сидел в коляске у взломанной панели двери. Его лицо было серым от шока и боли, пальцы, перемазанные в крови, лихорадочно скручивали провода. Его перебинтованная нога дрожала, но он не отрывался от работы, замыкая контакты, чтобы намертво заклинить механизм и отрезать нам путь к отступлению.

Они были сломаны. Они были слабы. Они были смертны.

И в этот момент, глядя на их израненные тела, я вдруг с ужасом осознала, что Аркадий предлагает не смерть. Он предлагает избавление. Настоящее, математически выверенное избавление от изъяна, который и привел их к этому. Если я скажу «да», Глеб больше никогда не будет резать людей без наркоза. Юра будет жить свою лучшую жизнь. Они станут идеальными.

Моя рука медленно потянулась вперед, будто к невидимой консоли. Сеть в моей голове восторженно загудела, готовая принять нас всех.

Но тут Юра оторвался от проводов и поднял голову.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было боли. В нем была уверенность. Детская абсолютно наивная уверенность во мне и в нашей цели. Он смотрел на меня сдвинув брови на переносице, будто прочел мое замешательство. Я отрицательно мотнула головой, Юра продолжал смотреть на меня упрямо, нахмурившись. И в этом было столько жизни... Если Сеть исцелит его, этого взгляда больше не будет. Не будет и Глеба с его циничной усмешкой. Они станут частью хора. Идеальной, безликой биомассой.

Я отдернула руку, словно обжегшись.

Собрав всю свою ярость, всю свою боль от потери Ивана и Корсуна, всю свою любовь к этим двум упрямым, нелепым, израненным людям, и ударила ею в центр своего сознания. Изгоняя соблазн легкого покоя.

Внутри моей головы раздался тихий, почти стеклянный звон. Тепло Сети мгновенно схлынуло, оставив после себя ледяной, пронизывающий холод реальности. Боль в плече вернулась, ударив в нервы с новой силой. Тошнота подкатила к горлу.

Зов оборвался. Гул в ушах стих. Осталась только тишина. Моя, личная, неоптимизированная, чертовски болезненная тишина.

Юра щелкнул чем-то в последний раз. Тяжелые гермодвери с глухим лязгом встали на мертвый стопор.

— Готово, — выдохнул он, вытирая пот со лба.

— Молодец, — сказала я, снова берясь за ручки коляски. — А теперь впусти нас в реактор.

Мы прошли всего с десяток метров и три поворота, прежде чем наткнулись на нужную нам дверь. Юра подобрал код доступа, и гермодвери перед нами разошлись с тяжелым, гидравлическим вздохом. Мы вошли в реакторный отсек.

Это было не просто помещение. Это было сердце зверя. Гигантский, пульсирующий цилиндр биологического сервера занимал всю комнату, уходя в пол и в потолок. По его прозрачным стенкам текли потоки фиолетовой жидкости, а в центре, на возвышении, стоял пульт управления — круглая консоль с десятками экранов, рычагов и биометрических сканеров.

За пультом, спиной к нам, стоял Аркадий Львович. Он не обернулся. Просто продолжал что-то набирать на клавиатуре, его пальцы двигались быстро, методично.

Мы остановились в метрах двух от него. Аркадий наконец повернулся. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным. Он посмотрел на нас — на меня, с моими черными венами и багровыми шрамами на руках; на Резникова и на Юру, сидящего в коляске с перебинтованной ногой.

— Вы впечатляете, Рина, — произнес он, и в его голосе звучала не насмешка, а искреннее, почти отцовское сожаление. — Вы прошли через весь мой комплекс. Вы убили Ивана. Вы разрушили то, к чему человечество шло тысячелетиями. И все ради чего? Ради этих двух? Посмотрите на экран.

На огромном дисплее за его спиной горели ярко-красные цифры: 03:58:12. Таймер обратного отсчета до «Великой синхронизации».

— У нас осталось четыре часа. Но за это время я хочу, чтобы вы поняли. Не как бунтарь, а как ученый. Посмотрите.

На экранах побежали графики, карты, статистика.

— Войны. Голод. Экологические катастрофы. Девяносто девять процентов всех бед человечества вызваны одной простой причиной: эго. Индивидуальностью. Каждый считает себя центром вселенной, каждый тянет одеяло на себя. Вирус «Ишмет» — это не проклятие. Это эволюционный фильтр. Я не уничтожаю людей, Рина. Я лечу человечество от рака индивидуальности.