Право на изъян

— Если там опять кто-то выклянчивает обезбол, то его нет, — бросил он в раковину.

— Мне не морфин, — я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки. — Мы с Корсуном выходим за периметр.

Резников замер. Медленно повернул голову, его взгляд скользнул по моему лицу, пытаясь найти там признаки безумия.

— Вы оба с ума сошли? У него, — он кивнул в сторону коридора, где скрылся Корсун, — до терминальной стадии осталось часов двадцать. А ты...

— У моего отца был тайник, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и прагматично. — За северной стеной, в районе старых очистных. Там может быть жесткий диск с недостающими данными по формуле стабилизации. Той самой, которую ты так хочешь.

Глаза Глеба сузились. Жадность к формуле боролась в нем с профессиональным цинизмом.

— Тайник, — повторил он скептически. — Сергеева, твой отец был параноиком, но не идиотом. Он не стал бы прятать флешку в мертвой зоне, где ее сожрут Пустые.

— Он прятал ее там, где С.У.К.И. не сунет свой стерильный нос, — парировала я. — Корсун знает дорогу. Мы будем осторожны.

Глеб вытер руки полотенцем, бросил его на стол и подошел ко мне вплотную. От него пахло хлоркой.

— Если вы не вернетесь через два часа, — тихо сказал он, и в его голосе не было угрозы, только констатация факта, — я закрою ворота. И не пришлю поисковый отряд. У меня нет лишних людей, чтобы спасать самоубийц.

— Поняла, — кивнула я. — Два часа.

***

Байк стоял в дальнем углу ангара, укрытый брезентом, пропитанным машинным маслом. Корсун уже сидел на нем, заводя двигатель. Старый, громоздкий «Урал», модифицированный под его костяную массу. Я забралась на заднее сиденье, обхватив его за талию. Под курткой его тело было твердым, как камень, и холодным. Он пах ржавчиной, потом и сладковатым запахом гниения, который я уже научилась игнорировать. Мы выехали через скрытый шлюз в старом коллекторе. Тяжелые створки бесшумно сомкнулись за нашей спиной, отрезая свет и тепло госпиталя. Ветер бил в лицо, срывая капюшон. Я прижалась к спине Корсуна, чувствуя, как вибрирует его костяная броня под моими руками. Путь занял чуть меньше получаса. Мы петляли по оврагам и заброшенным железнодорожным путям, держась подальше от открытых пространств, где могли засветиться для дронов Службы. Наконец, Корсун заглушил двигатель у подножия бетонного холма, поросшего мертвым, серым кустарником.

— Дальше пешком, — хрипло сказал он, спрыгивая с байка. Его движения стали тяжелее, суставы издавали влажный хруст. — Поднимись на гребень. Только не высовывайся.

Я взобралась наверх, цепляясь за корни и камни, и замерла, глядя вниз, в чашу заброшенного карьера. И тут мое дыхание перехватило. Их были сотни. Нет, тысячи. Они не бродили хаотично, как те одиночки, что попадались мне в коллекторах. Они двигались единым, плотным кольцом, медленно, гипнотически вращаясь вокруг невидимого центра. Серая, гниющая масса тел, сливающаяся в одно огромное, пульсирующее пятно.

Я переключила зрение, усиливая его вирусом, и мир окрасился в тепловые тона. Пустые светились тусклым, холодным синим. Но в самом центре карьера, на вышке старого прожектора, пульсировал крошечный, но невероятно яркий фиолетовый узел. Маяк. Новые браслеты, которые сейчас массово раздавали в Периферии, работали не только как ингибиторы. Они излучали. Тихий, низкочастотный зов, не слышимый ухом, но кричащий в нейросети. Я смотрела, как один из Пустых, отставший от кольца, вдруг задергался. Его мертвое тело начало конвульсивно трястись, пока он не упал ниц, а затем встал и пополз обратно к центру, подчиняясь невидимому поводку.

Это было не стадо. Это была армия. Идеальная, не знающая страха, усталости и боли армия, которую С.У.К.И. просто держала на привязи, ожидая момента, когда нужно будет спустить их с цепи.

— Ну что, Первая? — голос Корсуна донесся из-за спины, тихий и хриплый. — Убедилась?

Я медленно кивнула, не отрывая взгляда от фиолетового маяка.

— Убедилась, — прошептала я.

***

Мы решили идти по верху. Подземелья — это петля на шее: узкие коридоры, тупики, риск нарваться на стихийные гнезда Пустых. Поверхность же, по моим расчетам, должна была быть стерильно пуста. Элита, почуяв неладное, уже сидела в своих герметичных бункерах, попивая синтетическое вино и молясь, чтобы «биомасса» не добралась до их стеклянных башен.

Путь к Центральным Узлу лежал через Буферную зону — мертвую полосу между сияющим Центром и гниющей Периферией.

Мы шли по широкому проспекту, и тишина здесь была неестественной, звенящей. Но еще более неестественными были рекламные голощиты. Вместо привычной жвачки для «укрепления клеточного иммунитета» и идеальных семей, они транслировали живые, снятые с дронов кадры улиц Грязного сектора. Люди несли авоськи, ругались на остановках, вели детей в сады. Они даже не подозревали, что за ними наблюдают, как за насекомыми под микроскопом.

Я остановилась, глядя на гигантское, на весь дом, лицо смеющейся старушки с Периферии-2. «Они готовятся к шоу, — подумала я, и по спине прошелся холодный, липкий озноб. — Они уже купили билеты. Вот кто настоящие уроды, а не адапты».

— Рина, — хрипло дернул меня за рукав Корсун. Его костяные пальцы скользнули по ткани. — Движение. Впереди.

Из-за угла, на пересечении с бульваром, сверкая фонариками, вышла патрульная группа. Трое. Чистые, аккуратные, в идеальной форме элитного взвода.

Я прищурилась, распознавая идущего в центре. Белов. Тот самый светловолосый наглец с моей лекции, который решил, что понимает в Ишметах больше, чем я.

Он заметил нас и вскинул руку, останавливая своих. Фонарик выхватил из темноты мое лицо, а затем скользнул по Корсуну, по его хитиновой броне, по санитарам с обрубленными конечностями.

— Преподаватель Сергеева? — голос Белова дрогнул, но он быстро взял себя в руки, выпятив грудь. В его глазах читалось искреннее, почти детское недоумение, смешанное с брезгливостью. — Вы... вы с ними? С биологическим браком?

— Курсант Белов, — ровным тоном произнесла я, не меняя шага. — У вас задание на патрулирование Буферной зоны?

— У меня задание по обеспечению безопасности, — отрезал он, его рука легла на кобуру. — Вы внесены в реестр Чистых, Октябрина Михайловна. Поступил прямой приказ доставить вас в Центральный Узел для... эскорта. Немедленно прекратите контакт с этими... тварями и идите со мной. Это вопрос национальной безопасности!

— Безопасности от чего, Белов? — тихо спросила я.

— От лжеэволюции! — выпалил он, его лицо покраснело от праведного гнева. — От мутаций, которые угрожают генофонду! Служба проводит глобальную синхронизацию, мы очищаем город от аномалий, а вы... вы поощряете эту биологическую угрозу! Вы предаете свой вид!

Он шагнул вперед, и его напарники, двое таких же юных и горячих, тоже потянулись к оружию, целясь в Корсуна и остальных.

— Оружие на изготовку! — крикнул Белов. — Руки за голову! Или мы применим силу на поражение!

Я видела, как меняется Корсун.

Это произошло не постепенно. Это был взрыв. Боль, которую он терпел годами, страх за брата и ненависть к этому самодовольному щенку слились воедино, сломав последний барьер его воли. Костяные пластины на его шее с влажным хрустом встопорщились, как иглы дикобраза. Зрачки затянулись молочной пленкой.

Он двинулся быстрее, чем я успела моргнуть.

Белов даже не успел выхватить пистолет. Корсун схватил его обеими руками — одной обычной, другой костяной — за голову и плечи. Раздался звук, который я не забуду до самой своей смерти: мокрый, тяжелый хруст рвущейся плоти и ломающихся позвонков. Корсун с рычанием дернул, и голова Белова оторвалась от тела, фонтаном окрасив белый воротник его формы.

Второй курсант, парень с веснушками, только успел открыть рот, чтобы закричать. Корсун, не отпуская обезглавленного тела, ударом ноги ломает ему шею. Тело падает на асфальт, как мешок с картошкой.

Третий, совсем еще мальчишка, с перепуганными глазами, уронил фонарик. Он попятился, его руки тряслись, он не смог вытащить ствол из кобуры. Корсун повернулся к нему. Из его горла вырывался не человеческий звук, а низкий, вибрирующий гул. Он сделал шаг.

Мне было жалко этих ребят. Они были просто детьми, которым с рождения вбили в головы, что мы — монстры. Им можно было открыть глаза. Можно было дать шанс. Но теперь двое из них уже мертвы, а третий сейчас попрощается с жизнью. Я шагнула вперед. И открыла коробку.

Ту самую, которую папа научил меня закрывать в пять лет. Я не превратилась в Пустую, но я позволила ей выйти на поверхность. Мой вирус, почувствовав мою ярость, мгновенно перестроил мою физиологию. Зрачки расширились, поглощая радужку. Температура тела упала, от моей кожи повеяло холодом морга. Аура хищника, абсолютного, доисторического, ударила по нервным окончаниям всех, кто был в радиусе десяти метров.

Я схватила Корсуна за костяной шип на плече и со всей силы, на которую было способно мое «совершенное» тело, отшвырнула его в сторону. Он пролетел три метра и врезался в фонарный столб.

— Оставь его! — мой голос звучал так, словно в горле перетирались камни. — Ты не зверь! Борись, Корсун! Или я убью тебя прямо здесь!

Корсун замер. Он медленно поднялся, опираясь на стену. Молочная пленка с его глаз сходила, уступая место боли и ужасу от содеянного. Он посмотрел на безголовое тело Белова, на свои руки, залитые кровью.

— Рина... — выдохнул он, и его голос был полон слез, которых он не мог пролить. — Он потянулся к стволу. Они все такие. Они не остановятся. Давай я пристрелю мальчишку. Это будет милосердие. Он все равно теперь труп.

— Нет, — я подошла к нему, не убирая хищного оскала с лица, пока не убедилась, что он больше не опасен. — Если мы начнем расстреливать детей, которые просто верят в ложь, мы ничем не отличаемся от тех, кто сидит в Узле. Ты человек, Корсун. Докажи это.

Он смотрел на меня, тяжело дыша. Потом медленно кивнул, опуская руки. Костяные шипы на его шее втянулись обратно.

Третий курсант так и сидел на асфальте, обмочившись от страха. Он смотрел на меня не как на преподавателя. Он смотрел на монстра.

— Встань, — бросила я ему.

Он покорно поднялся. Мы стянули ему руки и ноги пластиковыми хомутами, которые были у Корсуна.

— Куда вы... что вы делаете? — пролепетал он, когда мы поволокли его к ближайшему дому — пустующему офисному зданию в Буферной зоне.

— Мы спасаем тебе жизнь, идиот, — буркнул Корсун, открывая плечом дверь в подвал.

Мы бросили его на пыльный пол, заперли тяжелую металлическую дверь и заблокировали ее ломом.

— Сиди тихо, — сказала я в щель. — Когда все закончится, за тобой придут. Если тебе повезет, ты сможешь рассказать им, как выглядят настоящие монстры.

Мы вышли обратно на проспект. Корсун шел, опустив голову, стараясь не смотреть на лужу крови, в которой лежало тело Белова.

— Ты права, Первая, — тихо сказал он, и в его голосе не было прежней бравады. — Мы уже перешли черту. Назад дороги нет.

— Я знаю, — ответила я, глядя на гигантские экраны, где смеялась старушка с Периферии. — Поэтому мы идем только вперед. К Узлу.

Глава 9. Форма в трёх экземплярах

Черный ход Центрального Узла напоминал пасть гигантского мусорного пресса. Мы скользнули внутрь, сливаясь с тенями. Два охранника в шлюзе даже не успели потянуться к рациям. Корсун, двигаясь с пугающей для своего состояния скоростью, схватил левого за голову и просто выключил его, пережав сонную артерию костяными пальцами.

Я работала с правым. Убивать тех, кто еще оставался человеком и просто выполнял свои обязанности, было для меня чертой, которую я старалась не переступать без крайней необходимости. Короткий выпад, уклонение от его неловкой попытки схватить меня за плечо, и пневматический шприц с концентрированной дозой миорелаксанта — точно в сонную артерию. Его глаза закатились, и тело мягко, как тряпичная кукла, осело на кафельный пол, даже не успев издать ни звука. Мы перешагнули через них и углубились в недра здания.

До биологического сервера, где висел Иван, оставалось четыре уровня вниз. Но путь преграждал внутренний периметр — герметичный шлюз с турникетами. Биометрические сканеры мигали красным: доступ для «нестандартного биоматериала» заблокирован.

Я подошла к терминалу и прочитала инструкцию на экране. Мой вирус, улучшивший когнитивные способности, мгновенно выдал мне суть проблемы, и мне захотелось выть.

— Что там? — хрипло спросил Корсун, опираясь о стену. Его костяные пластины мелко дрожали.

— Бюрократия, — процедила я, открывая боковой отсек терминала и доставая оттуда стопку чистых бланков. — Биометрия отключена для нашего типа ДНК. Чтобы турникет открылся, нужно заполнить бумажную форму 114-Б «Допуск нестандартного персонала» в трех экземплярах на каждого. И загрузить их в сканер.

Резников, стоявший рядом, тихо выругался.

— Ты шутишь. У нас нет времени на писанину.

— Машина не шутит, — я бросила ему ручку. — Турникет обучен считывать только идеально заполненные формуляры. Если точка не стоит точно в квадрате, или почерк нечитаем, или есть клякса — система выдаст ошибку и заблокирует шлюз на десять минут. А через десять минут сюда сбежится весь элитный взвод.

Я придвинула к себе бланки для Резникова, Юры и Корсуна. Девять копий. Я начала строчить, стараясь выводить буквы с машинной точностью. Фамилия. Имя. Группа крови. Характер мутации.

— «Характер мутации»... — бормотала я, водя ручкой. — Для Корсуна: «Костяная гиперплазия, 40%». Для Резникова: «Полидактилия, правая конечность». Для Юры: «Отсутствие».

Внезапно Юра, который нервно переминался у края коридора, дернул меня за рукав. Его глаза, еще вчера такие ясные, сейчас были расширены от страха.

— Рина... — его голос сорвался на шепот. — Шаги. Много шагов. И... хруст.

Я не отрываясь поставила галочку в квадрате 4Б для Резникова.

— Далеко?

— Десять метров. Поворот. Они... они идут сюда.

Я закончила форму для Юры, переключаясь на Корсуна, и кивнула курьеру.

— Юра, посмотри. Только не кричи.

Парень выглянул из-за колонны. Я услышала, как он резко, судорожно втянул воздух.

Из-за поворота в тусклом свете аварийных ламп выходили они.

Это был персонал Центра. Я узнала серые халаты лаборантов, синие комбинезоны техников, белую форму медсестер. Но это были уже не люди.

Вирус в их телах, активированный скрытыми микродозами из новых БК, делал свое дело на глазах. У мужчины в халате лаборанта нижняя челюсть отвисла до самой груди, удерживаемая лишь лоскутами кожи, а из глотки вырывалось влажное, булькающее шипение. Женщина-техник шла, не сгибая ног в коленях, а ее левая рука уже начала мутировать: кожа на предплечье лопнула, и наружу, разрывая рукав, полезли серо-белые костяные шипы.

Их глаза были затянуты молочной, мертвой пленкой. Они не видели нас. Они чувствовали тепло нашей крови. Они чувствовали, что мы — не часть Сети.

— Пустые, — выдохнул Резников, и его восьмипалая рука мгновенно выхватила из-за пояса короткий, изогнутый скальпель. — Внутри здания. Они уже начали Жатву.

— Держите их, — бросила я, не поднимая головы от бланка. — Мне нужно еще сорок секунд.

Корсун рыкнул — низкий, вибрирующий звук, от которого задрожали стекла в панелях. Он шагнул навстречу толпе, его костяная броня с хрустом встопорщилась, готовясь принять удар.

Первый Пустой, бывший техник, бросился на него. Корсун даже не стал уклоняться. Он подставил под удар костяное плечо, зубы мертвеца бессильно скользнули по хитину, а затем Корсун своей обычной, человеческой рукой нанес короткий, точный удар в горло, размозжив гортань.

Но за ним шли еще десять. И двадцать.

— Рина! — крикнул Юра, прячась за спиной Резникова, который ловко, как заправский хирург, перерезал сухожилия на ногах бросившейся на него медсестре. — Они не останавливаются!

— Почти... готово, — я лихорадочно выводила буквы в девятой форме. Рука, которая никогда не дрожала, сейчас шла ходуном. Мой аналоговый браслет на шее взвизгнул, пытаясь впрыснуть мне дозу адреноблокатора, но я игнорировала его.

Один из Пустых, прорвавшись сквозь Корсуна, потянулся к Юре. Парень зажмурился и выставил вперед руки.

Я схватила со стола тяжелый металлический степлер и со всей силы швырнула его. Степлер попал Пустому прямо в висок с глухим стуком, отклонив его голову. Этого полусекундного замешательства хватило Резникову, чтобы вонзить скальпель ему в затылок.

— Рина! — рявкнул Корсун, отшвыривая очередное дергающееся тело. Его броня была покрыта темной кровью. — Если ты не закончишь прямо сейчас, я сожру этого мальчишку сам!

— Точка! — я с силой вдавила ручку в последнюю клетку, смахнула бланки в приемник турникета и ударила ладонью по кнопке «Ввод».

Машина задумалась. На экране побежали зеленые строчки. «Ошибка. Обнаружена микроскопическая клякса в поле 7А. Отказано».

Я смотрела на экран, и внутри меня что-то оборвалось. Это было не отчаяние. Это была абсолютная, кристально чистая ярость. Я уже тянулась к «Громоверу», чтобы просто расстрелять этот бюрократический идиотизм вместе с объективом...

Но щелчок затвора раздался раньше, чем я успела выхватить оружие. Только не мой.

Из бокового технического люка, словно черт из табакерки, шагнул майор Корнев. Его безупречный костюм был слегка помят, а в руке он держал не табельный пистолет, а тяжелый, матово-черный терминал доступа с биометрической ручкой.

— Октябрина Михайловна, — его голос был ровным, но в глазах читалось нервное напряжение, которое он так тщательно скрывал в кабинете. — Вы заполняете форму 114-Б с ошибками. Это недопустимо.

Он приложил ладонь к сканеру. Раздался мелодичный, издевательски вежливый писк. «Доступ разрешен. Уровень допуска: Директорский».

Турникет со скрежетом раздвинул створки.

— Внутрь! Живо! — рявкнул он, отбрасывая свою маску холодного бюрократа.

Мы рванули в проем. Корсун, подхватив Юру, протиснулся первым. Резников скользнул следом, размахивая скальпелем. Я нырнула последней, но не успела. Первый Пустой, бывший лаборант с отвисшей челюстью, уже тянул ко мне свои серые, покрытые хитиновыми наростами пальцы.

Корнев не стал отступать. Он развернулся на каблуках, выхватил из кобуры компактный, но смертоносный «Громовер» и выстрелил в упор. Экспансивная пуля разнесла череп мертвеца в красную пыль.

— Держите периметр! — крикнул он, и его голос звучал так, словно он командовал взводом в горячих точках.

Мы работали как единый механизм. Корсун своей костяной броней принимал удары, Резников филигранно перерезал сухожилия, я втыкала нож в основания черепов, а Корнев... Корнев стрелял с пугающей точностью, его движения были экономными, лишенными всякой паники. Оказалось, его патологоанатомическая холодность была не равнодушием, а идеальной военной выучкой.

Когда последний Пустой рухнул на кафель, Корнев бросился к панели управления шлюзом. Он сорвал пластиковую крышку и с силой ударил по красной кнопке аварийной герметизации.

Сверху с оглушительным грохотом опустились трехдюймовые стальные жалюзи. Металл вгрызся в пол, отрезая нас от шипения и ударов оставшейся за дверью орды.

В коридоре повисла тишина, нарушаемая только нашим тяжелым, рваным дыханием.

Я смотрела на майора. Он тяжело дышал, поправляя сбившийся галстук, и в его глазах больше не было отстраненности. Он был одним из нас.

— Вы... вы шли за нами? — хрипло спросил Резников, вытирая брызги черной крови со своего халата, который он отказался переодевать даже идя на штурм.

— Я шел за правдой, Глеб Викторович, — тихо ответил Корнев, убирая пистолет в кобуру. — И за тем, чтобы не дать этому городу сдохнуть в собственной стерильности. Аркадий Львович перешел черту. А я не умею работать на убийц.

Я машинально потянулась к шее, чтобы нажать кнопку блокатора и впрыснуть себе дозу успокоительного, но пальцы встретили лишь голую, пульсирующую кожу.

Браслета не было.

Обрывок кожаного ремешка болтался на застежке. Я его потеряла. Химической стены, отделявшей меня от вируса, больше не было. Но теперь рядом со мной стоял тот, кто знал все протоколы С.У.К.И. наизусть. И это было даже лучше.

Внезапно экран на стене, транслировавший температуру и влажность, замигал. Цифры поплыли, сливаясь в кашу, и на экране появилось лицо Аркадия Львовича. Директор Центра выглядел безупречно: ни одной складки на идеально отглаженном воротнике. Но перед ним, под дулом его личного ствола, стоял тот самый мальчишка. Третий курсант. Тот, которого мы оставили в подвале.

— Октябрина Михайловна, — голос Директора звучал из динамиков чисто и стерильно, без единой нотки сомнения. — Ваш ученик оказался на редкость настойчивым. Вы, видимо, забыли, что Буферная зона строилась полвека назад. Петли на той двери прогнили насквозь, а ваш костяной друг был слишком занят агонией, чтобы проверить, насколько крепко вставлен лом. Мальчик просто выбил их ударом ноги, сорвав ржавый металл. Перерезал куском этого же металла стяжки и освободил руки. А затем использовал табельный шокер, чтобы замкнуть проводку старого домофона и вызвать патруль. Он добрался до ближайшего терминала и предупредил нас о вторжении. Он сделал свое дело. Он спас сотни чистых жизней, отдав свою.

Аркадий даже не посмотрел на парня. Он просто поднял руку и нажал на курок. Голова мальчишки дернулась, брызнув на безупречный пиджак Директора. Аркадий брезгливо стряхнул каплю крови с рукава и отключил связь. Экран снова показал: +22°C, влажность 40%.

Что-то внутри меня щелкнуло. Словно лопнула последняя нить, удерживающая крышку на том самом железном ящике из детства.

Боль, ярость и тошнотворное чувство вины — все это ударило в кровь. А кровь, лишенная блокады, мгновенно отозвалась. Вирус посчитал мою боль неэффективной. Вирус посчитал мое горе ошибкой. И начал ее исправлять.

Мир вокруг изменился. Белый свет коридора стал слишком ярким, режущим, бьющим по сетчатке. Я услышала, как бьется сердце у Корсуна — не просто стук, а гулкий, ритмичный набат. Я почувствовала запах его гниющей, но живой плоти.

И вдруг... я услышала Его.

Зов. Тихий, теплый шепот Сети. Он не звучал в ушах, он пульсировал прямо в мозге, обвивая нейроны, словно мягкий плющ. Он звал меня домой. Обещал, что там не будет боли. Что там не будет Аркадия. Что мальчишка не умер, а просто стал частью целого, и теперь он в покое.

— Рина! — голос Корсуна доносился словно из-под воды.

Я медленно повернула голову. Мои движения были плавными, текучими, чужими.

— Она уходит! — рявкнул он Резникову. — Тащи ее!

Глеб вцепился в мой воротник, а костяные пальцы Корсуна подхватили под руки. Они волокли меня, а я не сопротивлялась. Зачем? Сопротивление — это трата энергии. Они затащили меня в ближайший кабинет, пронесли через приемную и захлопнули дверь в дальнюю, внутреннюю комнату. Щелкнул магнитный замок. Снаружи послышался тяжелый вздох Корсуна и скрежет его костяных пальцев по стене.

Я осталась одна в полумраке кабинета.

Мое тело больше не принадлежало мне. Оно стояло ровно, дышало через раз, экономя кислород. Я была заперта внутри. В том самом ящике.

Зов Сети становился громче. Это был не голос Ивана. Это был голос тысяч спящих душ, слившихся в единый, гулкий хор. «Отдай нам свою боль, Рина. Отдай нам свою усталость. Ложись. Спи. Мы все равно заберем этот город. Зачем ты борешься с покоем?»

Где-то глубоко, на самом дне, крошечная, слабая искра настоящего человека билась в истерике. Она кричала, что мальчишку убили. Что Ивана пытают. Что папа плакал над операционным столом. Но крик тонул в теплом, вязком месиве нейронной сети.

Мои пальцы дернулись. Не от страха. От голода.

Я слышала, как за дверью Корнев тяжело дышит, опираясь на стену. Я слышала, как мутировавшее сердце Корсуна сбивается с ритма. Оно было таким... вкусным. Таким неоптимизированным. Я чувствовала, как мои челюсти слегка размыкаются, а гортань вибрирует, готовясь издать низкий, ультразвуковой вой, чтобы позвать стаю.

Я прижала ладони к вискам, чувствуя, как под кожей набухают вены. Я пыталась вспомнить свое имя. Октябрина. Рина. Первая. Но слова рассыпались, превращаясь в статический шум.

Ящичек захлопывался. И снаружи, из темноты моей собственной головы, на меня смотрело нечто с черными, как смоль, глазами. Нечто, что было готово выйти и разорвать все, что движется.

***

Мне четырнадцать. Мы идем по заброшенной улице, ищем консервы в подвалах. Обычный день. Папа идет впереди, я — в трех шагах позади. Я смеюсь над его шуткой, и в этот момент это случается.

Не постепенно. Не как раньше, когда я чувствовала, как сущность поднимается из живота. Нет. Это было как резкий удар под дых. Мое сознание просто выдернули из тела, как зуб из десны. Я оказалась где-то сверху, смотрела на себя со стороны, как мое тело дергается в конвульсиях на асфальте. Мои глаза закатились, из горла вырвался не мой голос — утробный, голодный вой.