Право на изъян

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает.

— Тогда собирай своих. Завтра в шесть ноль-ноль мы...

— Нет, — перебил он. Голос прозвучал тихо, но в нем было столько стали, что я замерла. — Ни я, ни мои люди не пойдут.

Мир на секунду качнулся.

— Ты видел цифры, Глеб, — тихо напомнила я. — Пятнадцатое сентября. Полтора миллиона человек. Орда пойдет на Центр, а потом хлынет сюда. В коллекторы.

— Я видел, — он поднял на меня взгляд, и в нем не было ни капли прежнего цинизма. Только глухая, выматывающая усталость. — Я всё увидел, Рина. И знаешь что? Нас это не касается.

Я моргнула. Внутри что-то оборвалось.

— Что значит «не касается»? — мой голос остался ровным, но отчаяние начало тянуться вверх горлу. — Если они заполнят тоннели, вы здесь задохнетесь в собственном мясе.

— Может быть, — Резников откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. — А может, и нет. У меня в палатах лежат тридцать семь человек. У них у всех начинается третья стадия. Кости ломаются, кожа лопается, мозг плавится от боли. Если я уйду с тобой штурмовать ваш стерильный Центр, кто будет делать им ампутации? Кто будет колоть им последние запасы морфия? Они умрут в агонии, Рина. И я не могу, слышишь, я не имею права бросить их ради абстрактной «орды» и ваших политических игр. Они доверились мне. Этого достаточно.

Он встал, его тень накрыла меня.

— Тебя покормят. Дадут койку в свободной палате. А завтра утром ты соберешь свой рюкзак и уйдешь. Сама.

***

Меня проводили в маленькую, но чистую палату. Принесли миску с настоящей, а не синтетической гречкой и куском вареного мяса. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Когда я поставила пустую миску на стол, дверь открылась. Глеб стоял на пороге. Он уже сменил окровавленный халат на чистый, но все такой же потертый.

— Поела? Отлично, пошли, — бросил он.

— Ты же сказал, я буду отдыхать, — нахмурилась я.

— Я сказал, что ты уйдешь утром, — его голос был ровным, без тени извинения. — А до утра я покажу тебе, почему я отказываюсь тебе помогать. За что я борюсь. Идем.

Я встала, не став спорить. Он повел меня не к выходу, а вглубь подземелья.

С каждым шагом воздух становился тяжелее. Запах сырости и ржавчины уступил место едкой, тошнотворной смеси: йод, спирт, пот и сладковатый, приторный аромат гниющей плоти. Мы спустились на уровень ниже, где гудели старые, кашляющие генераторы, и Глеб толкнул тяжелую металлическую дверь.

Она открылась с протяжным скрипом.

Палата была огромной, бывшим складом, заставленным десятками коек и матрасов, брошенных прямо на бетонный пол. Здесь не было стерильности. Здесь была жизнь в ее самом грязном, уязвимом и отчаянном проявлении.

Люди лежали везде. Кто-то тихо стонал, кто-то бредил в жару, кто-то просто смотрел в потолок пустыми, затравленными глазами. Я увидела мужчину, чья нога была ампутирована ниже колена, и культя была грубо, но надежно перебинтована. Увидела женщину с почерневшими венами на шее, которой Глеб, судя по всему, только что вводил что-то из шприца. Увидела подростка, чья рука заканчивалась не пальцами, а уродливыми костяными наростами, которые кто-то аккуратно подпилил, чтобы они не впивались в тело.

Глеб прошелся между койками. Его походка изменилась. Та циничная, тяжелая поступь исчезла. Он двигался мягко, почти бесшумно.

Он остановился у койки старика, чье дыхание было поверхностным и хриплым. Глеб наклонился, с невероятной нежностью поправил сбившуюся простыню.

— Дыши, дед, дыши, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли той жесткости, с которой он говорил со мной наверху. — Я рядом. Никто тебя не тронет.

Старик приоткрыл глаза, мутные от боли, и слабо кивнул, его губы дрогнули в подобии улыбки.

Глеб выпрямился и посмотрел на меня. В полумраке палаты, подсвеченной лишь тусклыми лампами аварийного освещения, он выглядел не как урод, не как изгой. Он выглядел как единственный оплот человечности в этом умирающем мире.

— Они не знают, что такое С.У.К.И., — тихо сказал он, и его голос эхом отразился от бетонных стен. — Они не знают про Жатву, про элиту, про твои глобальные планы. Они знают только одно: когда им было больно, когда их тела начали предавать их, я был здесь. Я резал их, я сшивал их, я держал их, пока они кричали. Они доверили мне свои изъяны, Рина. И я не предам их доверие ради спасения мира, который их презирает.

Я смотрела на него, и моя злость окончательно испарилась, уступив место чему-то тяжелому и щемящему. Я поняла. Его выбор не был трусостью. Это была его собственная, искалеченная, но абсолютно честная форма любви.

— Я поняла, Глеб, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Я поняла.

Мы вышли из палаты и прошли дальше по коридору, остановившись у одной из операционных. За прозрачной перегородкой, привязанный ремнями к столу, лежал мужчина. Его левая рука от плеча до локтя превратилась в нечто, похожее на узловатый корень с тремя локтевыми суставами. Глеб прошел вперд и пригласил меня внутрь.

Рядом с мужчиной стояли два санитара. На столе лежала костяная пила.

— Вирус не понимает, что такое «человеческая форма», — тихо сказал Глеб, не отрывая взгляда от пациента. — Он оптимизирует тело под среду. Чтобы остаться людьми, мы должны обрезать лишнее.

Резников взял пилу. Санитар сунул в рот пациенту свернутый в тугой жгут кожаный ремень.

— Где наркоз? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная тошнота, которую браслет тут же пытался заглушить химией.

— Анестезия — это роскошь, Октябрина, — ответил он, включая инструмент. Пила взвизгнула. — Ее здесь почти нет. Мы бережем ее для детей. Для тех, чей мозг еще не сформировался и может не пережить болевой шок без химической защиты. Взрослые терпят. Потому что если мы не обрежем это, — он кивнул на мутировавшую руку, — через неделю он станет Пустым.

Пила врезалась в кость.

Звук был тошнотворным. Хруст, скрежет, влажный треск рвущихся тканей. Пациент завыл в ремень. Его тело выгнулось дугой, вены на шее вздулись, готовые лопнуть. Глаза закатились, белки покрылись красной сетью. Санитары держали его с каменными лицами, не обращая внимания на то, как его ногти царапают металл стола до крови.

Резников работал быстро, уверенно, отсекая мертвую, чужеродную плоть и перевязывая сосуды.

Я смотрела на эту картину. На кровь, брызгающую на халат. На дергающиеся мышцы. На безумие в глазах человека, который чувствовал, как его пилят живьем, но понимал, что это единственная цена за сохранение его души.

Для них это была рутина. Как для меня — десятилетия смотреть, как мир вокруг стареет и умирает, пока мое тело оставалось идеальным, застывшим манекеном. Мы оба привыкли к своему проклятию. Разница была лишь в том, что их проклятие было видимым, кровавым и пахло йодом. А мое — невидимым, стерильным и пахло озоном.

Пила остановилась. Резников отложил инструмент, взял зажим и начал сшивать культю. Пациент в обмороке, его грудь тяжело вздымалась.

Дверь операционной распахнулась с таким грохотом, что ржавые петли жалобно взвыли. На пороге стоял щуплый парнишка с обожженной половиной лица, которого все звали просто Щука. Он тяжело дышал, его глаза бегали по сторонам, игнорируя окровавленный стол.

— Глеб! — выдохнул он. — Срочно в разведку! Корсун вернулся. Но... не так, как мы планировали. Он притащил Носа. И Носа уже не спасти, если ты прямо сейчас не придешь.

Резников замер, его восьмипалая рука на секунду застыла над швом. Он быстро кивнул санитарам, передав им нить, и сорвал с себя окровавленный халат.

— Рина, со мной, — бросил он, уже выходя в коридор.

Мы почти бежали по узким, пахнущим сыростью и хлоркой тоннелям подпольного госпиталя. Мои легкие, привыкшие к идеальной аэродинамике, сейчас сжигали кислород с непривычной жадностью. Щука вел нас через лабиринт из бетонных перегородок, пока мы не уперлись в тяжелую стальную дверь с нарисованным на ней красной краской глазом.

Разведка.

Глеб толкнул дверь, из динамика раздалось: «Для входа в помещение предъявите пропуск согласно протоколу». Я вопросительно взглянула на Щуку.

— Пережитки прошлого, — пожал плечами тот, — связи с центром нет, но без звука не открывается.

Мы шагнули внутрь. Комната была огромной по меркам этого подземелья. Вдоль стен тянулись металлические шкафы с картотеками, в центре стояли два массивных письменных стола, заставленных старыми, шумными компьютерами и картами. В дальнем углу, отгороженные грязным брезентовым пологом, стояли три койки.

На одной из них, дергаясь в конвульсиях, лежал Нос.

От человека в нем оставалось мало. Его кожа приобрела восковой, серо-зеленый оттенок. Кости черепа начали неестественно расширяться, ломая кожу на скулах, а из горла вырывалось влажное, булькающее хрипение. Он был на последней стадии. Через час он станет Пустым.

Рядом с койкой, опираясь на тяжелый обрез, стоял, видимо, Корсун.

Я знала его досье, но видеть его вживую было иначе. Сорок процентов его тела было захвачено вирусом. Торс, шея и левая нога до самого колена были затянуты не кожей, а уродливыми, серо-белыми хитиновыми пластинами. Они не лежали сверху, как доспехи — они росли изнутри, срастаясь с надкостницей и мышцами, выворачивая человеческую анатомию наизнанку. На шее костяные наросты напоминали грубый, незавершенный воротник, из-за которого он не мог нормально поворачивать голову, вынужденный разворачиваться всем корпусом.

Он медленно повернул голову и уставился на меня с осторожность. Он молча смотрел на меня секунд десять. Потом перевел взгляд на Резникова.

— Ты ей доверяешь, Глеб? — его голос звучал как скрежет двух бетонных плит. — По-настоящему?

Резников вытер руки ветошью и кивнул.

— Доверяю.

Корсун снова посмотрел на меня. Потом медленно, с трудом, кивнул. Он подошел к койке Носа и задрал рукав на левой руке.

Это был браслет. Новая модель С.У.К.И. Матово-черный, без единой царапины, с пульсирующим фиолетовым индикатором. Он выглядел так, словно только что сошел с конвейера в стерильных цехах Центра. Здесь, в этой грязной, пахнущей гнилью комнате, он смотрелся как инопланетный артефакт.

— Мы ходили за анестезией, — начал Корсун, и его костяные пальцы нервно, механически сжимались и разжимались. — На старый склад медиков в секторе Г-4. По нашим данным, там должны были остаться запасы морфина.

Он сделал паузу, тяжело дыша.

— Мы пробирались через вентиляцию. И вот что странно... Нас никто не заметил. Ни патрулей, ни датчиков. Коридоры были чисты. Слишком чисты. Будто нам специально расчистили путь, оставили дверь открытой. Я чувствовал нутром, что это ловушка. Но Нос... — Корсун кивнул в сторону дергающегося на койке тела. — Нос был уверен, что это просто удача.

Я смотрела на браслет. Фиолетовый индикатор мерно пульсировал, отсчитывая время.

— Мы нашли склад, — продолжал Корсун, и его голос стал тише, жестче. — Морфина там не было. Зато на центральном столе лежал вот этот. Один. Идеально чистый. Будто его специально оставили для нас. Как приманку для крысы. Я сказал ему: «Не трогай. Это ловушка. Снимем, проверим на сканере, а потом решим». Но он... он устал. У него сестра в бункере, ей нужны были анальгетики. Он решил, что если мы принесем этот браслет в Центр на черный рынок, мы получим столько морфина, сколько сможем унести.

Корсун сплюнул на пол темную, вязкую слюну.

— Пока я отворачивался, чтобы проверить периметр, он надел его на запястье. Браслет даже не пикнул. Просто мигнул фиолетовым и впрыснул катализатор. Прямо в вену.

Я закрыла глаза. Я знала, что было дальше. Я читала об этом в отцовских дневниках.

— Он сошел с ума за секунду, — глухо сказал Корсун. — Сначала он попытался укусить меня. Потом начал биться головой о стену, пытаясь сорвать его с руки. Рвал кожу до мяса. А потом... потом он начал выть. Ультразвуком. Я оглох на одно ухо. А потом он просто вырубился.

Корсун посмотрел на Носа, и в его взгляде мелькнула человечность, которую он так тщательно прятал за костяной броней.

— Я подумал... может, его еще можно вытащить. Я притащил его сюда. Глеб, скажи, что у тебя есть идея. Скажи, что ты можешь его спасти.

Резников подошел к койке, осмотрел пульсирующий браслет на руке Носа и медленно покачал головой.

— Я не могу его снять, Корсун. Видишь иглы? Они вошли прямо в лучевую артерию. Если я срежу его сейчас, он истечет кровью за считанные минуты. А если я заблокирую сигнал... его мозг уже принял команду на мутацию.

— Это тактическая уловка, чтобы перебить вас, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от браслета. — Когда он превратиться, он перекусает всех в госпитале. Вы все станете пустыми без большого вливания ресурсов. И даже после этого ты отказываешься помочь мне?

Глеб смотрел на своего разведчика взглядом побитой собаки. Он стоял ссутулившись, руки в карманах, желваки начинают блуждать. Я понимала, что в этот момент в нем идет борьба. Он выбирает.

— Октябрина знает как остановить это безумие. Она знает дату, время и место. Что думаешь, Корсун, мы должны побороться за существование?

— А что мы все это время делаем, Глеб? — сплюнул Корсун. — Если мне подвернется надрать зад парочке бюрократов я только «за».

— Тогда завтра собираем команду, — тяжело кивнул Глеб, — а сейчас — спать. Нужны силы перед штурмом.

Глава 8. Команда уродов

Через час в главном зале подпольного госпиталя было не протолкнуться. Я стояла на возвышении — старом хирургическом помосте, — глядя на полсотни лиц. Лиц, которые в стерильном мире наверху назывались бы «биологическим браком».

Я не стала читать лекций о морали или спасении человечества. Эти люди знали о морали больше, чем все советники Аркадия Львовича, вместе взятые. Я говорила сухо, четко, отчеканивая факты, как на тактическом занятии.

— Через двое суток, пятнадцатого сентября в пять ноль-ноль утра, С.У.К.И. отключит ингибиторы в Грязном секторе. Три миллиона человек превратятся в единую биомассу. Они не просто сожрут Центр. Они заполнят коллекторы. Они зальют этот подвал мясом, и здесь не останется ни одного живого места. Моя цель — Центральный Узел. Передатчик. Мы должны физически уничтожить биологический сервер и отключить сеть. Одной мне не справиться. Мне нужны те, кто умеет стрелять, ломать и не бояться собственной тени.

В зале повисла тишина, густая и вязкая.

— Красиво сказала, Первая, — раздался голос из первого ряда. Он звучал скрипуче, с легким, нездоровым присвистом, словно воздух с трудом протискивался сквозь сросшиеся хрящи гортани. — Почти как в учебнике по тактике. Только вот учебник, судя по всему, писали мертвецы.

Это был Корсун. Местный разведчик, что сегодня ночью был готов идти в бой. Когда он поднялся с места, толпа инстинктивно, как вода, расступилась перед ним. Каждое его движение сопровождалось тихим, влажным хрустом — звуком, от которого у неподготовленного человека сводило зубы. Словно кто-то перемалывал мокрый гравий внутри его тела.

Его лицо, единственная оставшаяся относительно человеческой часть, было перекошено гримасой, которую он отчаянно пытался выдать за саркастическую ухмылку. Но я видела, как мелко, почти незаметно дрожат его пальцы. Боль была его постоянным, неразлучным спутником, фоновым шумом, к которому он привык.

И все же, когда рядом с ним засуетился старик-Адапт, чьи атрофированные ноги внезапно отказали держать вес, Корсун, аккуратно, пододвинул к старику пустой металлический стул, чтобы тот мог опереться.

В этой маленькой детали было больше человечности, чем во всем стерильном, вылизанном до блеска Центре. Этот громила, превращенный в ходячий кошмар, был добрее больше половины «чистых» наверху.

— Но я пойду, — продолжил Корсун, и его костяные пальцы хрустнули, сжимая приклад автомата. — Мне все равно скоро помирать. А так — с пользой для кармы.

— Я тоже, — тихо, но твердо сказал Резников, вытирая руки. — У меня там лежат люди, которых они превратили в расходный материал. Я пойду резать их главных хирургов.

Из-за спины старика-Адапта, которого Корсун только что усадил, вынырнул парень.

Чистая, гладкая кожа, ясные глаза. Ни одного нароста, ни одной мутации. Братья. Это читалось в каждом жесте, в каждом повороте головы. Тот же размах плеч, та же упрямая складка между бровей. Только этот был моложе. Лет двадцать три, не больше.

Корсун, который только что кивнул мне, резко развернулся всем корпусом — его шея не позволяла поворачивать голову быстро — и рыкнул на парня так, что у ближайших добровольцев дернулись плечи:

— Ты останешься!

Парень не отступил. Наоборот, он выпятил грудь вперед, подбородок задрался вверх с тем самым юношеским максимализмом, который бывает только в двадцать три, когда мир еще кажется справедливым, а смерть — чем-то, что случается с другими.

— Я уже вырос, перестань командовать, брат! — его голос звенел от обиды и злости. — Ты не имеешь права меня вычеркивать!

— Имею, — Корсун сделал шаг к нему, и костяные пластины на его торсе скрипнули. — Потому что я старший. И потому что там, куда мы идем, тебя порвет на куски быстрее, чем ты успеешь сказать "мама".

— А тебя не порвет? — парировал тот, и в его глазах блеснули слезы, которые он яростно морганием пытался выдавить. — Ты сам сказал — тебе все равно помирать. Так почему мне нельзя пойти с тобой? Почему я должен сидеть здесь и ждать, пока вас всех убьют?

— Потому что ты чистый, Юра! — Корсун схватил его за плечи своими костяными пальцами, и я видела, как осторожно он это делает, словно боясь сломать. — Понимаешь? Чистый! У тебя нет ни одного нароста. У тебя мозг работает нормально. Ты — будущее этого подвала. А я — уже прошлое.

— Мне плевать на будущее! — Юра рванул плечами, освобождаясь от его хватки. — Мне нужен брат! И я полезен, слышишь? Полезен! Я курьер в зоне Чистых. Я бегаю по крышам, по вентиляциям, по техническим этажам. Я знаю Центральный Узел как свои пять пальцев. Каждый люк, каждую слепую зону, каждый стык труб. Без меня вы будете блуждать там, как слепые котята, пока вас не пристрелят.

Корсун замер. Его челюсть сжалась так, что костяные наросты на шее хрустнули. Он смотрел на брата долгим, тяжелым взглядом, в котором боролись ярость, страх и что-то еще — то, что старшие братья чувствуют к младшим, когда понимают, что те уже выросли, но все еще остаются детьми.

— Ты знаешь, что там будет? — тихо спросил он наконец.

— Знаю, — Юра упрямо поднял подбородок.

Корсун закрыл глаза. На секунду. Потом открыл их снова, и в них уже не было злости. Только бесконечная усталость.

— Ладно, — выдохнул он. — Ладно, мелкий. Беги за картами.

Юра кивнул, и на его лице мелькнула тень улыбки — торжествующей, испуганной, детской.

— Уже, — сказал он и юркнул обратно в толпу, прежде чем Корсун передумает.

Я смотрела на них, и мое сердце — то, что от него осталось под слоями химической блокады — сжалось. Два брата. Один уже мертв, но еще ходит. Второй еще жив, но идет умирать вместе с ним.

— Генетика — та еще шутница, — тихо сказала я себе под нос.

Корсун повернулся ко мне.

— Он прав насчет здания, — буркнул он. — Знает каждый винтик. Без него мы заблудимся в вентиляционных шахтах.

— Я слышала, — кивнула я. — Он идет с нами.

Корсун не стал спорить. Он просто отвернулся и пошел к столу, где Резников упаковывал аптечку, чтобы скрыть лицо, на котором, я была уверена, сейчас выступали те самые слезы, которые он не позволил себе показать при брате. Больше добровольцев не нашлось и толпа начала расходится.

Я смотрела на Корсуна, вирус, улучшивший мое зрение до микроскопического уровня, выдавал мне безжалостную информацию.

Костяные пластины на его шее пульсировали. Под хитином, на границе со здоровой тканью, проступала темная, некротическая сетка. Его зрачки были уже не просто расширены — радужка начинала мутнеть, затягиваясь молочной пленкой. Вирус не просто мутировал его тело. Он жрал его мозг.

Ампутации не помогли. Процесс пошел изнутри. У него оставалось сутки. Максимум — полтора. Потом префронтальная кора отключится, и из этого тела выйдет Пустой. Сильный, бронированный, неубиваемый Пустой.

***

Резников склонился над столом, методично упаковывая в герметичные сумки бинты, жгуты и последние ампулы с морфином. Юра расстелил на соседнем столе огромную, испещренную пометками схему Центрального Узла, прижимая углы гайками.

Я спустилась с помоста, подошла к Корсуну и жестко взяла его за плечо — туда, где хитин переходил в обычную, еще живую кожу. Он поморщился от боли, но не отдернулся.

— Пойдем, — бросила я и потащила его в пустую палату в конце коридора.

Я захлопнула дверь.

— Ты не дотянешь до штурма, Корсун, — сказала я прямо, без всякой жалости. Жалость сейчас была бы оскорблением. — У тебя сутки. Может, меньше. Твои ампутации не сработали. Вирус пошел по нервной системе. Что случилось?

Корсун медленно осел на край койки. Костяные пластины на его торсе скрипнули. Он поднял на меня мутнеющие глаза, и в них не было страха.

— Ты очень внимательная, Первая, — его голос стал тише, хриплее. — Ты видишь, что я гнию.

Он отвернулся, сплюнув на пол темную, вязкую слюну.

— Несколько дней назад, до вылазки, в которой мы потеряли Носа. Я ходил к старым фильтрационным полям. Искать запчасти для глушилок. Там было тихо. Слишком тихо. Я думал, что «классических» в городе давно нет. Что Служба их вычистила.

Он поднял левую руку. Костяные пальцы дрожали.

— Он выскочил из бетонной трубы. Классический Пустой. Гнилой, без браслета. Я его пристрелил. Но он успел. Укусил. Вот здесь. — Корсун ткнул левой рукой в шею, туда, где хитин переходил в кожу. — Я думал, аналоговый ингибитор и ампутация справятся. Но вирус в нем... он был другой. Или мой организм уже был слишком слаб.

Я молчала. Мой браслет на шее тихо жужжал, пытаясь впрыснуть мне успокоительное, чтобы я не испытывала стресс от его приговора. Я снова нажала блокатор.

— Пустые не исчезли, Рина, — Корсун горько усмехнулся, и этот смех перешел в влажный кашель. — Все думают, что С.У.К.И. их уничтожила. Хрен им в глотку. Их просто стало меньше. Они ушли за периметр. Километров тридцать отсюда, в промзоне «Северная». Они собираются там. В небольшое стадо. Сотни, может, тысячи.

— Почему они не разбредаются? — тихо спросила я.

— Потому что новые браслеты, те, что Служба сейчас массово впаривает населению. Они не просто ингибиторы колют. Они излучают. Тихий, низкочастотный зов. Нейросеть готовится к Жатве, и браслеты работают как маяки. Пустые слышат этот зов. Он сводит их с ума. Они идут на него, как мотыльки на свет. Они не исчезли, Рина. Они просто ждут, когда их позовут домой. А когда пятнадцатого числа сеть включат на полную... они хлынут сюда. Полутора миллионов зомби в городе вам покажется мало. К ним добавится еще несколько тысяч классических мертвецов из-за стены.

Я смотрела на него, и в голове складывалась чудовищная, идеальная картина. С.У.К.И. не просто превращала людей в биомассу. Они использовали классических Пустых как внешнюю армию, приманивая их на частоту новых браслетов. Идеальная оборона. Идеальная зачистка.

— Ты расскажешь об этом Резникову? — спросила я.

— Я не успею, Первая, — Корсун тяжело дышал, его глаза закатывались. — Но ты успеешь. Ты поведешь их. А я... я пойду с вами как таран. Пока я еще помню, кто я, я пробью вам дверь в Узел. А потом... — он посмотрел на свои костяные руки. — Потом пристрелите меня. Обещаю, я не буду сопротивляться, когда окончательно поглупею.

— Далеко это место от госпиталя?

— Хочешь туда пойти? — Корсун усмехнулся, я коротко кивнула. — Полчаса на байке. Он за стеной стоит под брезентом. Могу показать, если хочешь убедиться.

— Было бы не плохо. Хочу знать с чем мы имеем дело.

— Тогда пошли смотреть карты, ткну пальцем, а ты запоминай, Первая.

Мы прошли в комнату разведки. Юра сидел за столом, обложившись картами и схемами вентиляции. Увидев нас, он насторожился, но Корсун коротко мотнул головой, и парень отвел взгляд, продолжая чертить маршруты.

Корсун уперся своим костяным, утолщенным пальцем в выцветший лист топографической карты.

— Вот. Промзона «Северная». Старые очистные сооружения.

Я вглядывалась в изогипсы и условные знаки, выстраивая маршрут в голове. Три километра по прямой, но с учетом завалов и слепых зон дронов — все шесть.

— Я запомнила, — кивнула я.

— Теперь нужно предупредить Глеба. Скажи ему, что мы ищем твои заначки, — хрипло усмехнулся Корсун, разворачиваясь всем корпусом к двери. — Он не любит, когда мы гуляем без его разрешения.

Глеба я нашла в соседнем отсеке. Он стоял над раковиной, методично смывая чужую кровь и костную пыль с рук. Услышав мои шаги, он даже не обернулся.