Право на изъян

Я развернулась и, ссутулив плечи, сделав шаг тяжелее, слилась с потоком рабочих, которые спешили к воротам. Я стала одной из них — уставшей, грязной, невидимой.

В центре двора, на фоне покосившегося КПП, разыгрывалась сцена, от которой у меня свело челюсти. Аркадий Львович стоял рядом с двумя молчаливыми охранниками, но без оружия. Он слушал, слегка наклонив голову, с выражением глубокого, почти отцовского участия на лице.

А перед ним, размахивая тонкими, холеными пальцами, на которых не было ни одной мозоли, прыгал молодой чиновник.

Чиновник выглядел как типичный продукт селекционной работы С.У.К.И., если бы селекция была направлена на выведение идеального паразита. Молодой человек лет двадцати пяти, он обладал той специфической, почти осязаемой аурой наглого невежества, которая формируется исключительно в стерильных кабинетах. Его костюм сидел безупречно, но воротник рубашки был слегка расстегнут — видимо, нервничал. Лицо у него было гладкое, без единой морщинки, лоснящееся от дешевого тонального крема и обильного пота, с маленьким, бегающим ртом и глазами цвета разбавленного молока. Он напоминал мне хомяка, который только что обнаружил в своей клетке не семечку, а кусок сырого мяса, и теперь пытался решить, то ли его съесть, то ли спрятать в щеку. Он визгливо, с надрывом кричал на высокого, сутулого работягу в замасленном комбинезоне, пытаясь перекричать гул толпы.

— Я вам русским языком объясняю! — визжал чиновник, тыча пальцем в грудь рабочего. — Плановая проверка готовности инфраструктуры к синхронизации! Почему у вас в цехе номер четыре не установлены дополнительные ретрансляторы? Вы что, саботаж устраиваете? У меня в отчете будет написано, что вы лично препятствуете прогрессу!

Работяга, мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами и копотью, даже не повысил голоса. Он просто смотрел на чиновника с той самой тупой, тяжелой усталостью, которая бывает у людей, привыкших таскать на себе мир.

— Да какие ретрансляторы, товарищ инспектор? — глухо произнес он. — У нас проводка сорок лет назад горела, мы ее скрутками держим. А вы тут с бумажками... Нам бы трансформатор поменять, а вы про синхронизацию.

— Трансформатор?! — чиновник покраснел, и на его лбу вздулась синяя вена. — Это не входит в ваши должностные инструкции! Вы должны были подготовить периметр к подключению! Вы понимаете, что будет, если я напишу в Центр, что вы не готовы?

Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Да отстань ты от него, щенок!». Чиновник испуганно попятился, его хомячьи глаза забегали, и он уже открыл рот, чтобы позвать охрану.

И тут в дело вступил Аркадий Львович.

— Тихо, тихо, коллеги, — его голос, усиленный динамиками, мягко, но властно накрыл двор. Он сделал шаг вперед, аккуратно, почти деликатно положив руку на плечо взъерошенного инспектора. — Инспектор Смирнов, вы слишком горячи. Вы же видите, люди устали.

Он повернулся к работяге, и в его глазах я увидела столько искренности, что на секунду сама почти поверила.

— Иван Петрович, верно? — Аркадий Львович назвал его по имени-отчеству. Он знал его имя. Он изучил досье на каждого рабочего в этом цеху. — Простите моего коллегу. Он молод, он увлечен протоколами и цифрами. Он еще не понял, что за каждой цифрой в его отчете стоит живой человек. Иван Петрович, трансформатор будет заменен завтра. Лично я прослежу. А вы, инспектор, — он слегка сжал плечо чиновника, и тот мгновенно сдулся, превратившись из агрессивного хомяка в испуганного мышонка, — пойдете со мной. Мы вместе посмотрим на цех номер четыре. И вы напишете в отчете, что Служба услышала проблемы Периферии.

Толпа зааплодировала. Сначала робко, потом громче. Работяга растерянно кивнул, а инспектор Смирнов, бледный как полотно, покорно поплелся за Директором, бормоча что-то про «понял, Аркадий Львович, учту».

Я стояла в толпе, и мой палец медленно, миллиметр за миллиметром, отходил от спускового крючка.

Убить его сейчас было бы слишком просто. И слишком глупо. Аркадий Львович только что сыграл блестящую партию. Он не просто наводил порядок. Он показывал людям, кто их настоящий спаситель, а кто — безликая, жестокая машина. Он управлял их гневом, как дирижер управляет оркестром, направляя его не на себя, а на своих же подчиненных.

Он был не просто прикрывал деятельность Службы. Он был ее лицом. Ее душой. И убить его сейчас, в момент его триумфа, значило сделать его мучеником в их глазах.

Я медленно опустила руку, глубоко вдохнула запах дешевого табака и озона, и развернулась. Мне нужно было идти дальше. К гаражу Ивана. Но теперь я знала, что Директор лично инспектирует «готовность к синхронизации».

Значит, Жатва ближе, чем я думала. И времени у меня осталось еще меньше.

Квартира Ивана находилась в секторе Б, дом 14. Я поднялась по пожарной лестнице, минуя заблокированные С.У.К.И. лифты, и взломала его электронный замок с помощью аналогового декодера, который отец собрал еще в девяностых.

Дверь открылась с тихим щелчком. Внутри пахло его старым табаком, машинным маслом и дешевым кофе. Квартира была пуста и безжизненна.

Я действовала методично. Обыскала спальню, проверила половицы, простучала стены в кабинете. Перелистала его бумажные книги, разбирая корешки на ощупь. Ничего. Ни записей, ни флешек, ни тайников. Квартира была вычищена. Не мародерами — мародеры забрали бы технику. Ее вычистили профессионалы.

Я зашла на кухню, чтобы хотя бы выпить воды из-под крана. Проходя мимо холодильника глаз зацепился за кое-что странное. На магните, держащемся из последних сил, висела единственная вещь, не вписывающаяся в стерильный минимализм С.У.К.И.

Физическая, напечатанная на фотобумаге фотография.

На ней был запечатлен старый, покосившийся гараж из гофрированного металла на самом краю Промзоны-4. Тот самый, где мы с Иваном пили коньяк, обсуждая его уход на пенсию. Я перевернула снимок. На обороте, знакомым, размашистым почерком Ивана, было выведено: «Память в дорогих тебе вещах».

Я усмехнулась. Старик был сентиментален. В квартире он ничего не оставил, потому что знал: за его жильем уже следят. Но гараж... Гараж был его личной крепостью, о которой не знала даже Служба.

Я убрала фотографию в карман и направилась к выходу. Спускаться обратно в коллекторы было безопаснее, чем идти по улицам, где могли шастать сброшенные Службой «бракеры».

Путь до гаража занял еще два часа. Когда я наконец сдвинула тяжелую ржавую створку и шагнула внутрь, меня встретил привычный запах сырого бетона и бензина.

Гараж выглядел как свалка автомобильного хлама, но я знала, где искать. Я подошла к старому двигателю от грузовика в дальнем углу, отодвинула его и сорвала с пола фальшивую бетонную плиту.

Внизу, в нише, стоял защищенный от_EMP терминал и стальной ящик с архивом.

Я подключила терминал к скрытому оптоволоконному кабелю, который Иван, судя по всему, врезал в магистральную линию С.У.К.И. еще лет пять назад. Экран мигнул, залил мое лицо тусклым голубым светом. Пароль. Я ввела дату моего рождения. Доступ разрешен.

Иван оставил мне бэкдор. Прямой канал к внутренним серверам Центра.

Я быстро нашла раздел видеонаблюдения. Меня интересовали не общие коридоры, а закрытые уровни. Я вбила код допуска Ивана. Экран разделился на четыре квадрата. На трех были пустые лаборатории.

На четвертом было то, что заставило мой желудок сжаться в тугой, холодный узел.

Это была не просто лаборатория. Это была операционная, переоборудованная в камеру содержания. В центре помещения, подвешенный на сложной системе тросов и хирургических растяжек, висел Иван.

Его глаза были открыты, но они не видели. Веки были срезаны. Из его черепа, из позвоночника, из грудной клетки во все стороны расходились десятки прозрачных трубок. По одним в него закачивали питательные растворы и стимуляторы, по другим откачивали продукты распада. К его вискам были приклеены электроды, уходящие в массивный серверный шкаф, мигающий фиолетовыми огнями.

На мониторах вокруг него в реальном времени пульсировали его жизненные показатели. Давление, пульс, нейронная активность. Они не просто держали его в плену. Они насиловали его физиологию, искусственно поддерживая его на грани жизни и смерти, не позволяя ни умереть, ни потерять сознание.

Он был жив. И он был тем самым биологическим процессором, к которому теперь подключались новые браслеты. Он чувствовал каждую мутацию, каждую смерть, синхронизацию каждого человека, пропущенную через свой измученный мозг.

Я смотрела на его изуродованное, залитое лекарствами лицо, и мой аналоговый браслет на шее начал угрожающе жужжать, пытаясь впрыснуть дозу успокоительного. Я стиснула зубы и нажала кнопку ручной блокировки на самом браслете.

Мне нужна была эта боль. Мне нужно было помнить, что я чувствую. Мигающий курсор требовал пароль для доступа к зашифрованному архиву Ивана. Я ввела дату его выхода на пенсию. Доступ запрещен. Осталось 2 попытки.

Я закрыла глаза. Химический блокатор в моей крови боролся с адреналином, пытаясь развернуть меня к экрану спиной, заставить сесть и ждать. Мышцы лица были каменными, но внутри меня разрывалась буря. Попытка вторая. Я ввела номер его старого служебного жетона. Доступ запрещен. Осталось 1 попытка. При неверном вводе данные будут уничтожены.

Уничтожены. Это слово стало триггером. Плотина, которую я так старательно возводила внутри себя, дала трещину. Я с рычанием оттолкнула стул, он с грохотом отлетел в сторону, и я начала метаться по гаражу. Я искала что угодно: записку, флешку, чертову шпаргалку. Иван был параноиком, но он был параноиком с чувством юмора. Он бы не оставил подсказку в сейфе. Он бы оставил ее там, куда не глядит ни один профессиональный взломщик. Там, где глаз автоматически цепляется за «мусор».

Я остановилась у верстака. На стене висела пробковая доска, увешанная ржавыми ключами, старыми чеками и вырезками из газет. Мой взгляд скользнул по ним, собираясь пропустить, но в последний момент зацепился за пожелтевший, покрытый жирными пятнами листок, приколотый в самом углу.

Это был старый, мягкий, как тряпка, чек из продуктовой лавки. Но на обороте, размашистым, пьяным почерком Ивана, было выведено: «Купить сигареты. И не забудь: Ринка кусается».

Я замерла. Ну, конечно! Сердце пропустило удар. Мой пятый день рождения. Тот самый припадок в маленькой комнате с решеткой. Я тогда прокусила отцу фалангу указательного пальца, и он даже не отдернул руку, продолжая говорить со мной спокойным голосом, пока я захлебывалась кровью и слюной.

Я вернулась к терминалу. Дрожащими пальцами, которые вирус пытался сделать идеально ровными, я ввела дату: 14102054.

Доступ разрешен.

Экран мигнул, и перед моими глазами развернулся единственный файл. Текстовый документ, озаглавленный просто: «ПРОТОКОЛ ЖАТВЫ».

Я читала, и холод, исходящий от монитора, казался теплее, чем моя кожа.

«Пятнадцатого сентября две тысячи сто двадцать четвёртого года, в 05:00 МСК, руководство С.У.К.И. планирует провести массовую синхронизацию БК населения Грязного сектора (Периферия-1, 2, 3). Ингибиторы будут отключены одновременно. Ожидаемый процент конвертации в биомассу: 80%. Оставшиеся 20% (лица с генетической устойчивостью) будут интегрированы в сеть в качестве Адаптов-носителей. Предыдущие инциденты с "дикими" Пустыми на поверхности классифицированы как успешный бета-тест калибровки новых моделей БК».

Пятнадцатое сентября уже в эту пятницу. Сегодня было двенадцатое, вторник. У меня было трое суток.

Трое суток, чтобы предотвратить превращение полутора миллионов человек в гниющее, управляемое мясо. Я откинулась на спинку стула. Браслет на шее тихо возмущенно пискнул, пытаясь впрыснуть дозу, но я снова нажала блокатор.

Одной мне не справиться. Я могу застрелить десяток охранников, могу незаметно пройти через вентиляцию, но Центральный Узел — это не здание. Это крепость, окруженная армией «оптимизированных» курсантов и Адаптов. Мне нужна команда. Мне нужны те, кого система уже списала в утиль. Те, кто знает изнанку этого города.

Я скопировала данные на защищенный накопитель, выдернула его и сунула в карман. Терминал был тут же уничтожен коротким замыканием, которое я устроила, плеснув в системный блок флягу с водой.

***

На поверхность я вышла через люк в двух кварталах от Центра. Мне нужно было понять, что происходит наверху, прежде чем спускаться обратно в подземелье.

Город был... неправильным. Слишком тихим. Идеальные, сверкающие улицы Центрального района казались декорациями, снятыми с репетиции. Пешеходов почти не было. Как быстро сработала Служба. Кафе пустовали. Только роботы-уборщики методично поливали водой брусчатку, которая и так была чистой.

Я стояла в тени арки, наблюдая за главным проспектом. Вдруг вдалеке завыли сирены. Не тревожные, а эскортные.

По выделенной полосе, игнорируя красный свет светофоров, неслась колонна бронированных лимузинов. На капотах горели гербы Городского Совета — стилизованное солнце, заключенное в щит. Их было больше десятка. За ними тянулись грузовики с затемненными кузовами и маркировкой «Эвакуация персонала категории А».

Они не просто уезжали. Они бежали. Элита, те самые «Чистые», которые жили в башнях и не носили браслетов, знали о «Протоколе жатвы». Они знали, что в 05:00 утра Периферия превратится в ад, и что орда из полутора миллионов голодных, мутировавших тел хлынет в Центральный район. И они уезжали. Бросали город. Бросали «грязных». Бросали всех, кто не имел билета в бункеры.

Я смотрела, как удаляются красные огни их машин, и мои губы растянулись в улыбке, которой не могло быть на моем химически успокоенном лице. Это была не радость. Это была констатация факта. Они думали, что строят ковчег. А на самом деле они просто закрывали крышку над инкубатором.

Я развернулась и быстро зашагала в сторону технического переулка, стараясь слиться с тенями высоких зданий. Мне нужно было добраться до люка, ведущего в старые коллекторы, пока патрули не заметили мое присутствие на камерах.

Но на пересечении с бульваром Академиков я наткнулась на препятствие. Вернее, на два препятствия в потертом твиде и пиджаках с заплатками на локтях.

— Я тебе говорю, Марк, это прорыв! — басил высокий, сутулый старик, размахивая тростью. Это был Петр Ильич, бывший заведующий кафедрой тактики. Он ушел на пенсию пять лет назад и с тех пор практически не выходил из своей квартиры, превратившись в классического затворника. Но сегодня, видимо, отсутствие толпы выманило его на прогулку. — Новые браслеты! Браслеты будущего! Они не просто контролируют, они стабилизируют клеточный метаболизм. Это даст нам еще лет двадцать, если не тридцать! Ты только подумай: мы сможем переписать учебники по поведенческим паттернам с нуля! Мы передадим знания, которые накапливали десятилетиями, напишем новые методички!

— Глупости, Петр, отсталые глупости! — возражал ему низенький, но крайне энергичный Марк Семенович, преподаватель биохимии ретровирусов. Он шел, почти подпрыгивая, и его морщинистое лицо побагровело от возмущения. — Это не стабилизация, это химическая кастрация сознания! Ты читал побочные эффекты? Там список противопоказаний длиннее, чем сам протокол! Вещество сырое, я уверен! Над разработкой никто нормально не следил, наделали кучу ошибок. Они сделают людей глупыми, управляемыми, удобными!

Я замедлила шаг, надеясь проскользнуть мимо, но Марк Семенович, обладая идеальным периферийным зрением, меня заметил.

— О! Октябрина Михайловна! — воскликнул он, радостно машу мне рукой. — Петр, смотри, кто к нам идет! Наша главная специалистка по Ишметам!

Петр Ильич тоже обернулся, его лицо расплылось в добродушной улыбке.

— Риночка! Как хорошо, что мы вас встретили. Вот, спорим тут с Марком. Вы как человек практик, скажите нам, старым пням: разве новые браслеты не благо? Разве не прекрасно иметь еще время, чтобы учить, писать, созидать?

Я остановилась, чувствуя, как аналоговый браслет на моей шее тихо вибрирует, считывая мой резко подскочивший пульс. Я посмотрела на их светлые, наивные глаза. Они жили в своем уютном академическом пузыре, даже не подозревая, что их любимые "браслеты будущего" через три дня превратят их в шипящую, гнилую биомассу.

— Коллеги, — начала я, тщательно модулируя голос, чтобы он звучал ровно и профессионально. — Вопрос сложный. Клинические испытания еще не завершены, и данные по долгосрочному воздействию на префронтальную кору пока противоречивы. Я бы не стала делать столь категоричных выводов до публикации финальных отчетов Службы.

— Ах, эти бюрократы из Службы, — отмахнулся Петр Ильич. — Они всегда тянут с отчетами. Но прогресс не остановить!

— Прогресс, который ведет в тупик, — буркнул Марк Семенович, но тут же переключился на меня. — А вы, Рина, все-таки почитайте состав. Там в третьем блоке синтезатора явная нестыковка.

— Обязательно почитаю, Марк Семенович, — я вежливо улыбнулась, той самой дежурной улыбкой, которую оттачивала годами. — Но мне сейчас нужно срочно в архив. Я опаздываю на сверку данных. До свидания, коллеги!

Не дожидаясь их ответа, я резко развернулась и почти побежала за угол, чувствуя, как они удивленно переглядываются за моей спиной. Свернув в узкий переулок, я жадно вдохнула воздух и начала лихорадочно осматривать асфальт. Мне нужен был люк. Любой люк. Мне нужно было исчезнуть в темноте и сырости подземелья, подальше от их наивных споров о будущем, которого у них уже не было.

Чуть правее, у самой стены, где синтетический мох, которым С.У.К.И. маскировала коммуникации, начал отслаиваться, виднелся тусклый блик ржавого металла. Круглая крышка с утопленным в центр кольцом. Старый, дореформенный люк. Служба давно перестала их обслуживать, считая их пережитком эпохи, когда люди еще умели лазить под землю без цифровых пропусков.

Я сделала шаг вперед, но резкий, низкочастотный гул заставил меня замереть. Над крышами «ульев», скользя в утренней дымке, пролетел патрульный дрон. Его синий сканирующий луч лениво прочесывал переулок, выискивая тепловые сигнатуры. Я прижалась спиной к холодной, шершавой кирпичной кладке, задержав дыхание. Мой пульс, предательски участившийся, бился в висках, но я заставила его замедлиться, подчиняя тело старой, забытой дисциплине. Луч скользнул по моему лицу, на секунду ослепив, и двинулся дальше. Дрон завис на мгновение, затем, не найдя отклонений в биометрии, бесшумно улетел в сторону Центрального проспекта.

Я выдохнула, чувствуя, как по спине стекает капля холодного пота. Опасность миновала, но времени на передышку не было. Я подняла голову, проверяя небо, но там уже не было ни дронов, ни патрулей. Только серое, безразличное небо.

Я развернулась и подошла к люку. Сдернула его, спрыгнула в темноту и захлопнула крышку над собой, отрезая свет стерильного, трусливого мира. Искать меня не будут только в бункере отца. Я не сомневалась, что майор отключит все наблюдение по этому месту.

Путь до отцовского бункера занял час. Когда я вошла внутрь запах озона и старой бумаги показался мне самым родным ароматом на свете.

Я бросила чемоданчик на стол, достала накопитель Ивана и распечатала карту города. Мне нужны были люди. Не те, кто носит форму и верит в протоколы. Мне нужны были уроды. Мутанты. Те, чьи тела Служба пыталась «оптимизировать», но чей разум оказался достаточно упрямым, чтобы не сломаться. Адапты из подпольных клиник. Хакеры, которые сидят в слепых зонах. И, возможно, те самые мародеры, которые считались опаснее зомби.

Я взяла маркер и обвела на карте район старых бойн за Периферией-3. Именно там, по слухам, которые я слышала от Ивана, базировалась группа радикалов, отказавшихся от замены БК.

— Что ж, — тихо сказала я в пустоту бункера, глядя на свое отражение в темном экране монитора. Молодое, гладкое, идеальное лицо. — Раз мы для них просто биомасса, давайте посмотрим, как эта биомасса умеет кусаться.

Глава 7. Мутация без наркоза

Я убрала карту, сложила ее вчетверо и сунула в карман. Снова в темноту.

Путь до старых боен за Периферией-3 занял почти шесть часов. Коллекторы здесь были старше, кирпичная кладка осыпалась под ногами, а воздух пах не просто сыростью, но чем-то тяжелым, органическим — запахом гниющей соломы и старой крови. Я шла на автопилоте, отключая болевые рецепторы там, где вирус пытался сигнализировать об усталости, и включая их, чтобы не потерять бдительность.

Меня нашли на подходе к бывшей скотобойне.

Я даже не услышала их шагов. Они просто материализовались из теней, перекрывая выход из туннеля. Трое. На их запястьях не было браслетов. Ни новых, ни старых. Кожа у всех была сероватой, с характерным для Ишметов второго поколения восковым оттенком, а глаза — слишком большими, с расширенными, почти черными зрачками. Они не шипели и не скалились. Они смотрели на меня с холодным, оценивающим интеллектом. Полукровки. Рожденные от таких, как я, и тех, кто не успел превратиться в Пустых. Интересно, сколько их здесь? Ишметов по прошлогодним данным насчитывалось всего два десятка вместе со мной. Остальные тридцать человек или превратились или не выжили.

Один из них, с неестественно длинной шеей, коротко кивнул. Я медленно, чтобы не спровоцировать, подняла руки.

Меня провели через тяжелые гермодвери, замаскированные под ржавые промышленные шлюзы. Внутри пахло хлоркой, йодом и жареным мясом. Это был не притон мародеров. Это была больница.

В центре главного зала, среди старых операционных столов и капельниц, стоял мужчина в грязном, заляпанном бурым халате. Он мыл руки в тазу, и я сразу заметила его правую руку. На ней было восемь пальцев. Три лишних, тонких, с дополнительными, неестественно подвижными суставами, росли из основания ладони.

Я вспомнила слова Ивана, сказанные когда-то за бутылкой коньяка: «Есть один хирург в подполье, Глеб Резников. Восьмипалый, как индийский бог. Режет без наркоза и не морщится. Если когда-нибудь тебе понадобится тот, кто умеет отделять человека от монстра — ищи его».

Он вытер руки полотенцем и поднял глаза. Взгляд был тяжелым, циничным и абсолютно трезвым.

— Октябрина Сергеева, — его голос звучал как скрежет напильника по металлу. — Первая. Та, что не гниет. Я думал, Служба давно упекла тебя в золотую клетку. Что привело тебя в наши трущобы, бессмертная? Искать спасения от скуки?

— Глеб Резников, — констатировала я. — Иван о вас рассказывал.

Его бровь дернулась. Едва заметно. Единственная трещина в каменной маске.

— Иван много чего рассказывал, — буркнул он. — Пока его не превратили в батарейку.

— Пятнадцатого сентября, в пять утра, С.У.К.И. отключит ингибиторы в Грязном секторе, — сказала я ровно, глядя ему прямо в глаза. Нет смысла в прелюдиях, на них нет времени. — Полтора миллиона человек превратятся в биомассу. Орда пойдет на Центр. А потом и сюда.

Резников не усмехнулся. Он медленно отложил скальпель, и я услышала, как металл глухо стукнул о поднос. Его восьмипалая рука, та самая, которой он только что ампутировал человеку мутировавшую ногу, медленно поднялась и потерла переносицу. Лишние пальцы нервно, механически сжимались и разжимались.

— Нас это не касается, Рина, — его голос прозвучал глухо, без прежнего цинизма, но с тяжелой, выматывающей усталостью. — Пусть жрут друг друга. Мы здесь не для того, чтобы спасать город. Мы здесь для того, чтобы выжить самим. У меня в палатах лежат тридцать человек, чьи тела вирус жрет изнутри. Я не могу бросить их ради абстрактной «орды» и ваших политических игр.

Я не стала спорить. Слова здесь были бесполезны. Я медленно полезла во внутренний карман куртки и достала защищенный от EMP накопитель. Маленький, черный, с царапиной на корпусе.

— Иван оставил мне бэкдор, — тихо сказала я, кладя флешку на край окровавленного стола. — Это не абстракция. Это «Протокол Жатвы». Логи серверов, схемы отключения ингибиторов, расчеты конвертации. Проверьте сами.

Глеб посмотрел на накопитель так, словно это была граната с выдернутой чекой. Затем его взгляд метнулся ко мне. В его глазах читалось недоверие, смешанное с осторожностью выжившего, который слишком часто видел ложь. Он молча взял флешку двумя пальцами, развернулся и направился к терминалу в углу комнаты.

Я осталась стоять посреди палаты. Глеб смотрел на экран терминала. Синий свет отбрасывал на его лицо мертвенные блики, делая тени под глазами похожими на глубокие шрамы. Я ждала. Тишина в кабинете затягивалась, становясь вязкой, как застывающий клей. За стеной глухо стонал старый генератор, отсчитывая секунды до конца света.

Он вытащил накопитель из порта, сжал его в кулаке и медленно повернулся ко мне. Его лицо не изменилось, но плечи опустились, словно на них положили бетонную плиту.

Резников посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно кивнул.

— Данные настоящие, — хрипло произнес он. — Протокол Жатвы существует. Вирус в новых браслетах действительно мутирует, и ингибиторы отключатся. Ты не врешь, Октябрина.