Право на изъян

Я посмотрела на часы. Десять десять.

— Десять минут перерыв. Вода в кулере, туалет — в конце коридора, но не советую: там ремонт, и запах такой, что даже Ишмет развернется.

Курсанты зашевелились. Кто-то потянулся, кто-то достал флягу. Я отошла к окну, спиной к ним, и позволила себе закрыть глаза на три секунды. Три секунды — это роскошь.

— Преподаватель Сергеева?

Я открыла глаза и обернулась. Передо мной стоял тот самый светловолосый из второго ряда. Вблизи он был еще моложе, чем казался. И еще наглее.

— Слушаю, курсант.

— Курсант Белов, — он вытянулся, но в его позе была не дисциплина, а вызов. — У меня вопрос. Если позволите.

— Перерыв для того и дан, — я скрестила руки. — Спрашивайте.

Белов оглянулся на товарищей. Те замерли, чувствуя, что сейчас будет что-то интересное. Щенки. Они обожают, когда кто-то пытается укусить преподавателя.

— Некоторые наши преподаватели, — он начал, тщательно подбирая слова, — в частности, полковник Громов на курсе тактической зачистки, учат, что Ишметов не нужно «понимать». Что попытка анализировать их поведение — это путь к эмпатии, а эмпатия к мертвецу — это профессиональная деформация, ведущая к гибели. Полковник Громов говорит, что Ишмет — это биологический мусор, и относиться к нему следует соответственно. Утилизировать. Без изучения, без классификации стадий, без вот этого вашего... — он чуть заметно поморщился, — ...считания морганий.

Пауза.

— Мой вопрос, преподаватель Сергеева: не кажется ли вам, что ваш подход — это не наука, а... сентиментальность? Что вы, простите за прямоту, относитесь к Ишметам как к людям, потому что сами... ну... — он не договорил, но его взгляд скользнул по моему запястью, скрытому рукавом водолазки.

Тишина в аудитории стала звенящей. Двадцать одна пара глаз уставилась на меня.

Я не моргнула. Не сжала кулаки. Не почувствовала гнева — нет, гнев был бы слишком простой эмоцией, а простые эмоции я научилась переваривать еще в тридцать. То, что я почувствовала, было похоже на холодный смех. Тихий, беззвучный, где-то в районе диафрагмы.

Мальчик. Милый, наглый, глупый мальчик. Ты даже не представляешь, как точно ты попал. И как далеко ты от правды.

— Курсант Белов, — я произнесла его фамилию так, как скальпель входит в ткань: точно, без давления, но с гарантией разреза. — Вы задали два вопроса. Отвечу на оба.

Я сделала шаг к нему. Не угрожающе — просто сократила дистанцию до той, на которой человек начинает чувствовать чужое дыхание. Он не отступил. Хорошо. Хоть в этом Громов его натаскал.

— Первое. Полковник Громов — прекрасный тактик. Я видела его в деле. Он умеет организовать зачистку квартала за сорок минут, с минимальными потерями среди личного состава. Я уважаю его профессионализм. Но полковник Громов за свою карьеру лично нейтрализовал одиннадцать Ишметов. Я — четыреста шестьдесят три. Из них девяносто семь — Адапты. Четырнадцать — на четвертой стадии, с сохраненной речью. Трое звали меня по имени. Один — по имени моей матери.

Белов сглотнул. Я видела, как дернулся кадык под его аккуратным воротником.

— Когда вы нейтрализовали одиннадцать, вы можете позволить себе считать их мусором. Это защитный механизм психики, и он работает. Но когда счет идет на сотни, «мусор» начинает иметь лица. И если вы в этот момент отключите голову и начнете стрелять наугад, вы убьете не Ишмета, а человека, который еще не до конца превратился. Адапта, которого можно было спасти. Или, что хуже, вы пропустите Пустого, притворившегося Адаптом, потому что не посчитали моргания. И этот Пустой откусит вам голову, пока вы будете размышлять о том, сентиментальность это или наука.

Я выдержала паузу. Дала словам осесть.

— Второе. Вы спросили, не отношусь ли я к Ишметам как к людям, потому что сама... — я намеренно не закончила его фразу, позволив недосказанности повиснуть в воздухе, как запах формалина. — Курсант Белов, я не отношусь к Ишметам как к людям. Я отношусь к ним как к задаче. К биологической системе, у которой есть входные данные, алгоритм и уязвимости. Понимание врага — это не сочувствие. Это математика. Если вы не можете отличить одно от другого, вам не в элитном взводе учиться, а в кружке макраме.

Кто-то в заднем ряду хмыкнул. Белов покраснел до корней волос, но выдержал мой взгляд. За это — плюс. Минус за наглость, плюс за хребет.

— Вопрос исчерпан? — спросила я.

— Так точно, — он сел, прямой, как штык.

Я вернулась к кафедре. Звонок прозвенел ровно в десять двадцать.

— Продолжаем. Четвертая стадия. Поведенческие аномалии Адаптов в замкнутом пространстве. Открывайте планшеты, страница сорок семь.

Лекция длилась еще сорок минут. Я говорила о том, как Адапты используют эхолокацию в темноте, как их мутировавшие сухожилия позволяют прыгать на три метра в высоту, как они реагируют на ультразвук и почему нельзя использовать светошумовые гранаты вблизи колонии — потому что вирус интерпретирует вспышку как сигнал к размножению и Пустые начинают сливаться в конгломерат. Я говорила спокойно, методично, с примерами из практики. Ни разу не повысила голос. Ни разу не посмотрела на Белова.

Когда я произнесла «занятие окончено, свободны», курсанты встали синхронно, отдали честь и вышли гуськом. Белов задержался на секунду у двери, словно хотел что-то сказать, но передумал и исчез в коридоре.

Я собрала планшет, поправила цепочку с браслетом на шее и направилась к лифту.

Третий этаж. Кабинет номер восемь.

Дверь была приоткрыта. Я постучала — один раз, формально — и вошла.

Кабинет был маленьким, стерильно-белым, с единственным окном, выходившим на внутренний двор Центра. За столом, заваленным папками и пустыми стаканчиками из-под кофе, сидел мужчина. Не тот, с кем я говорила ночью по видео. Не Аркадий Львович.

Этот был моложе. Лет сорок, может, сорок пять. Худой, с острыми скулами и тонкими губами, которые казались сжатыми в линию. Волосы — темные, зачесанные назад с педантичной аккуратностью. На запястье — новый БК последней модели, матово-черный, без единой царапины. Он не встал при моем появлении. Не протянул руку. Просто поднял глаза от экрана и посмотрел на меня так, как патологоанатом смотрит на труп: с профессиональным интересом и полным отсутствием личной вовлеченности.

— Октябрина Михайловна Сергеева, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Садитесь.

Я села. Стул был жестким, пластиковым. Не для гостей. Для подчиненных.

— Майор Корнев, — представился он, не меняя интонации. — Ваш новый куратор. С сегодняшнего дня.

— Приятно познакомиться, майор, — я вложила в эту фразу ровно столько теплоты, сколько в ледяную воду. — А где полковник Иванченко? Иван Викторович. Мой предыдущий куратор.

Корнев не моргнул.

— Полковник Иванченко переведен. Его зона ответственности больше не включает работу с носителями особого статуса.

— Переведен куда?

— Информация служебная.

Я кивнула. Ожидаемо. Как в шахматах: первый ход — банальность, второй — тоже. Интересно, когда начнется игра.

Корнев открыл папку перед собой. Тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями перевернули страницу.

— Я изучил ваше досье, Октябрина Михайловна. Впечатляет. Семьдесят пять лет, статус Первой, двенадцать лет преподавательской деятельности, четыреста шестьдесят три подтвержденных нейтрализации. Вы — ценный актив Службы.

Он сказал «актив» так, как говорят «инвентарь».

— Именно поэтому, — он поднял глаза, — руководство приняло решение освободить вас от преподавательской нагрузки.

Мои пальцы, лежавшие на коленях, не дрогнули. Я тренировала это десятилетиями. Но внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука, как нитка, которую перерезали тупыми ножницами.

— Освободить, — повторила я. Голос ровный. — Это эвфемизм для увольнения, майор?

— Нет. Это отпуск. Оплачиваемый, разумеется. Полный социальный пакет сохраняется. БК — тоже. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка не коснулась глаз. — Вам нужно отдохнуть, Октябрина Михайловна. Семьдесят пять лет — это срок. Даже для... особенного организма. Накопленная усталость, эмоциональное выгорание, профессиональная деформация — все это фиксируется в ваших последних отчетах. Мы заботимся о своих.

Мы заботимся о своих.

Я смотрела на его тонкие губы и думала о том, как удобно заботиться о ком-то, кого ты одновременно убираешь с дороги. Лекции — это был мой единственный канал информации. Единственное место, где я видела курсантов, слышала, чему их учат, понимала, как меняется доктрина С.У.К.И. Убери меня из аудитории — и я слепа. Изолирована. Одна.

— На какой срок? — спросила я.

— Бессрочно. До особого распоряжения.

— А если я откажусь?

Корнев сложил руки на папке. Его пальцы были сухими, без единого кольца, без мозолей. Руки человека, который никогда в жизни не держал ножа.

— Октябрина Михайловна, — его голос стал мягче, и эта мягкость была страшнее любого крика, — вы знаете протокол. Отказ от предписания куратора для носителя особого статуса классифицируется как «поведенческая аномалия». А аномалии, как вы сами сегодня учили курсантов, подлежат... изучению. В условиях стационара.

Он не угрожал. Он цитировал правила. И это было хуже любой угрозы, потому что правила — это не эмоции. Правила не передумают.

Я медленно встала. Стул скрипнул.

— Когда начинается мой отпуск?

— С этой минуты, — Корнев не поднял головы, уже уткнувшись в следующую папку. — Пропуск в Центр будет деактивирован к концу дня. Личные вещи из кабинета можете забрать через службу доставки. Курьер привезет их вам домой.

Домой. В квартиру, которую этой ночью уже приходили «проверять».

— Благодарю за заботу, майор, — я произнесла, и мой голос был сухим, как песок. — Передайте полковнику Громову, что я полностью согласна с его методологией. Ишметов действительно не нужно понимать.

Корнев на секунду замер. Потом кивнул, не поднимая глаз.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и встала в коридоре. Белый, стерильный, с гудением ламп дневного света. Мой старый браслет на шее, под водолазкой, вдруг стал горячим, как уголь. Я прижала к нему ладонь и почувствовала, как под кожей бьется пульс — мой собственный, ровный, идеальный, проклятый пульс человека, который не может умереть, но которого только что похоронили заживо.

Отпуск.

Глава 3. Коробка

Мне пять лет, и моя вселенная ограничена четырьмя стенами крохотной комнаты с единственным, размером с ладонь, окном под потолком. В пыльном луче света танцуют соринки. Я сижу на полу, обхватив колени, и мне кажется, что я и есть эта комната. Тесная, запертая, без дверей.

Напротив меня, по ту сторону тяжелой чугунной решетки, встроенной прямо в дверной проем, сидит папа. Он пахнет старым табаком, чертежной бумагой и чуть-чуть йодом.

— Папа, мне тесно, — шмыгаю я носом. — Выпусти меня.

— Я не могу, Ринка, — его голос мягкий, но в нем звенит сталь, которую я пока не понимаю. — Ты же помнишь, что было вчера. Ты не узнала меня. Ты хотела откусить мне горло.

Я хмурюсь. Я не хотела. Это хотела она. Та, что живет у меня в животе и иногда поднимается к горлу, делая глаза чужими, а зубы — слишком острыми.

— Представь, что внутри тебя есть тяжелый железный ящик, — говорит папа, придвигаясь ближе к прутьям. Его пальцы, сильные и теплые, обвивают холодный металл. — Твоя злость, твой голод, твоя она — всё это мы сейчас положим туда. И захлопнем крышку. Слышишь щелчок?

— Слышу, — шепчу я.

Но он не понимает. Щелчок раздается не в воображении. Он звучит у меня в голове, отдаваясь эхом в зубах. И вдруг я понимаю страшную вещь: ящик есть. Но внутри него сидит не она. Внутри него сижу я. А наружу, сквозь прутья решетки, смотрит что-то другое.

— Молодец, — улыбается папа, и его глаза блестят. — Ты умница, Рина. Держи крышку закрытой. Что бы ни случилось.

Крышка хлопнула. Я открыла глаза, и пыльный луч из прошлого рассыпался искрами от вспышки светошумовой гранаты.

Грохот вывернул сознание наизнанку. Дверь моей спальни не просто открылась — она влетела внутрь комнаты сияющей занозью из композитного волокна и мяса.

Я скатилась с кровати на пол еще до того, как осколки ударились о паркет. Инстинкт, который папа учил меня запирать в ящик, сейчас работал без его разрешения. Зрачки сузились, адаптируясь к дыму за долю секунды. Сердце билось ровно. Шестьдесят ударов в минуту. Ни одним больше.

В проеме стояли они. Элитный взвод. Выпускники прошлого года. Те самые «щенки», которым я читала лекции.

— Октябрина... Михайловна... Сергеева, — прохрипел командир.

Я прижалась спиной к стене и присмотрелась. Что-то было не так. Они двигались рывками, словно их суставы смазали клеем, а потом дали высохнуть. На их запястях поблескивали новые модели БК.

Но хуже всего было лицо командира. Его нижняя челюсть неестественно отвисла, а кожа на шее вздулась пульсирующими желваками. Вирус. Ускоренная, неконтролируемая пролиферация. Браслеты не просто подавали сигнал — они впрыскивали им катализатор прямо в кровоток. Они мутировали прямо в моей спальне.

— Вы... имеете право... — командир сделал шаг вперед. Его кадык дернулся, хрящи с хрустом перестраивались, пытаясь адаптировать глотку под новые, чужие. — На... на... ад-во-ка-та...

Он пытался зачитать мне права. У него отвалился коренной зуб, плюхнувшись на паркет, а из десны потекла не кровь, а густая серая слизь. Рядовой справа стоял в странной позе: его левая рука вывернулась назад, ломая кости предплечья, чтобы освободить место для прорывающегося костяного нароста, но он продолжал держать на мне шокер, не моргая.

Раз, два, три... двадцать пять. Он не моргал уже полминуты. Четвертая стадия. Или переходная.

— Пр-ро-то-кол... три... семь... — просипел командир, и его глаза закатились, показывая белки, покрытые тонкой сеткой лопнувших капилляров.

Они были сломаны. Служба включила их, как бензопилы, и бросила в мясо.

Я не стала ждать, пока их нейросети синхронизируются для залпа. Движение было экономным, отточенным десятилетиями. Я нырнула рукой под подушку, нащупывая холодный металл пневматического шприца. Папина игрушка. Аналоговый ингибитор.

Вскочив, я сократила дистанцию. Командир дернулся, пытаясь поднять шокер, но его перестроенные мышцы предали его — он упал на колено. Я вогнала иглу шприца ему в сонную артерию, прямо под пульсирующий желвак, и нажала на поршень.

Янтарная жидкость ушла под кожу. Командир дернулся, издал звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и рухнул набок. Его челюсть наконец-то отвалилась окончательно, повиснув на лоскуте кожи.

Второй рядовой, тот, что не моргал, издал гортанный вой и бросился на меня. Я не стала тратить второй заряд. Я шагнула ему навстречу, уклоняясь от неловкого, но смертоносного замаха, и ребром ладони нанесла короткий, хлесткий удар точно в основание черепа. Разрушение продолговатого мозга. Ствол мозга отключился. Тело осело, как марионетка с обрезанными нитями, и тяжеловесно грохнулось на пол, задевая мою ногу.

Третий стоял в коридоре. Он смотрел на меня, и его лицо было перекошено гримасой боли — его собственный организм жрал его изнутри. Он открыл рот, видимо, чтобы снова попытаться произнести номер статьи, но вместо слов из глотки вырвался клубок серой пены. Я швырнула в него тяжелый стеклянный пепельный стакан с тумбочки. Он даже не поднял рук, чтобы защититься. Стакан разбился о его лоб, и он медленно, как в замедленной съемке, сложился на пол, захлебываясь собственной слюной.

В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шипением браслетов на их запястьях и моим собственным, ровным дыханием.

Я шагнула через тело командира. Время. У меня было минуты три, пока их БК не зафиксируют потерю связи и не отправят сигнал тревоги в Центр.

Я подошла к шкафу в прихожей, отодвинула вешалки и нажала на нижнюю панель. Раздался тихий щелчок. Фальш-дно откинулось.

Тревожный чемоданчик. Я собирала его каждый месяц на протяжении последних пяти лет, меняя только содержимое. Внутри лежали вещи, которые не регистрировала ни одна база данных С.У.К.И.: толстая кожаная тетрадь в промасленных листах — отцовский дневник с расчетами ретровируса; шесть ампул с янтарной жидкостью — аналоговые ингибиторы, синтезированные по его формулам; и старый, тяжелый револьвер с семью экспансивными пулями. Браслеты блокировали электронику и энергию, но свинец и кинетика им были не страшны.

Я защелкнула замки, перекинула ремень через плечо и подошла к окну в гостиной.

«Пожарная лестница» за окном сейчас была оччень кстати. Два года назад, когда мы пили у меня на кухне дешевый коньяк, Иван посмотрел на это окно, потом на меня, и сказал: «Ринка, город меняется. Служба становится... нетерпеливой. Я не могу оставить тебя без черной лестницы». Он прорезал в стене технический люк и приварил внешнюю лестницу, замаскировав её под вентиляционный короб.

Я вылезла на холодный металл. Ночной ветер ударил в лицо, пахнуло озоном и гарью. Внизу, в переулках, уже выли сирены. Стерильный город просыпался, чтобы начать зачистку.

Я посмотрела на свою ладонь. Старый аналоговый браслет, спрятанный под рукавом, тихо тикал, отсчитывая время.

Глава 4. Слепые зоны

Люк канализационного коллектора пах ржавчиной, вековой пылью и, если принюхаться, легким оттенком чужой безумной надежды. Для меня это был запах свободы.

Я спустилась по скоб-лестнице, и тяжелая чугунная крышка с гулким стуком захлопнулась над головой, отрезая свет города. Внизу, в брюхе старой канализации и заброшенных веток метро, нейросеть С.У.К.И. была слепа. Бетонобойные своды, метровый слой грунта и свинцовая пыль давали идеальное экранирование. Здесь не было камер. Здесь не было всевидящего ока браслетов. Здесь была только темнота и эхо моих собственных шагов.

Я шла по шпалам «Кольцевой-7», ориентируясь в темноте благодаря зрению, которое вирус «Ишмет» любезно предоставил мне с рождения.

Туннель вывел меня на старую служебную площадку технического уровня. Я нажала на скрытую панель, и тяжелая гермодверь, не регистрируемая ни в одной цифровой базе, со скрипом отползла в сторону.

Я вышла на поверхность. Это была ничейная земля. Буферная зона, где асфальт Центрального района, сияющий, как стекло, переходил в потрескавшийся бетон Периферийного сектора — того самого «неблагополучного» района, куда солнечные лучи заглядывали лишь по расписанию. Улица, разделявшая их, была пуста. С одной стороны — иглы небоскребов, утопающие в утренней дымке. С другой — серые, низкие «ульи», где жили те, кому не хватило генома для элиты.

Воздух здесь был другим. Он не пах озоном и синтетическими фитонцидами, которыми С.У.К.И. стерилизовала Центр. Здесь пахло вареной капустой, сырой штукатуркой и дешевым стимулятором, который жгли в кустарных лампах, чтобы заглушить тошнотворный сладковатый запах гниющей биомассы, просачивающейся из нижних коллекторов. Я видела, как за мутными, заклеенными бумагой окнами «ульев» мелькают тени. Люди. Те самые восемьдесят процентов, которые кормили этот город своим трудом, своей кровью и, в конечном итоге, своим телом. Мой вирус, чувствуя их смутный, животный страх, даже сквозь бетон и сталь тихо мурлыкал где-то в районе солнечного сплетения. Он хотел их. Он всегда хотел их. Но я была сильнее. Я заставляла его ждать, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Натянув капюшон, я двинулась вдоль глухой стены трансформаторной подстанции. Мне нужно было найти точку перехода, старый грузовой шлюз, через который контрабандисты таскали контрафактные реактивы.

Но на углу, у мусорного бака, который Служба почему-то не удосужилась демонтировать, стояла женщина.

Я замерла, правая рука инстинктивно скользнула к пневматическому шприцу в кармане. Но тут женщина повернула голову, и я узнала эти глаза. Немного разные: левый чуть косил, правый смотрел жестче.

— Риночка? — голос был незнакомым. Глубоким, бархатистым, без хрипоты. Но интонация... интонация была той самой.

Марта. Марта Волкова, папина лаборантка. Еще неделю назад я навещала ее в хосписе. Системный фиброз, отказ почек, возраст девяносто пять. Она тогда больше напоминала мумию, обтянутую пергаментной кожей, чем человека.

Сейчас на меня смотрела женщина лет сорока трех. Кожа — гладкая, натянутая, с легким, неестественным для ее возраста здоровым румянцем. Седые волосы исчезли, уступив место густой, пепельно-русой шевелюре.

— Тётя Марта? — я убрала руку от шприца, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Ох, Ринка, милая! — она всплеснула руками. Движения были плавными, но в них чувствовалась какая-то механистичная точность. — Ты только посмотри на меня! Посмотри!

Она подставила лицо под тусклый свет фонаря. Я смотрела и чувствовала, как по спине ползет ледяной липкий ужас. Это не было омоложением. Это была оптимизация. Вирус не восстанавливал ткани — он их перестраивал, создавая идеальную, прочную биомассу.

— Фиброз ушел! Суставы не болят! — тараторила она, и в ее глазах горел лихорадочный, фанатичный огонек. — Я себя чувствую так, будто мне снова чуть больше сорока! Они сказали, что новый браслет — это прорыв. Они сказали, что теперь мы будем жить вечно!

Она восторженно подняла левую руку. На запястье красовался новый БК. Матово-черный, без единой царапины, с пульсирующим фиолетовым индикатором. Я знала, что этот индикатор означает. Он не просто отслеживал пульс. Подобные были у ишметов. Только нам они впрыскивали успокаительное. Здесь же было нечто иное, то, от чего ученые города отказались давно. Катализатор. Разработка этой версии была заморожена. Вещество переделывало нервную систему и в конечном счете отключало высшую нервную деятельность. Проще говоря перестраивало реакции человека, то как он чувствует, как думает и как решения принимает. Служба даже дизайн не сменила.

— Это замечательно, тётя Марта, — произнесла я. Мой голос звучал ровно, почти ласково. Маска «хорошей девочки Октябрины» идеально легла на лицо.

Марта вдруг осеклась. Лихорадочный блеск в ее глазах на секунду померк, уступая место чему-то старому, знакомому. Проницательности. Та самая Марта, которая умела находить ошибки в моих и отцовских расчетах по одной лишь косой строчке.

— Риночка... — она нахмурилась, и на ее гладком лбу не появилось ни одной морщины, что выглядело до жути неестественно. — Который час?

— Шесть десять.

— Но... почему ты здесь? В Периферийном секторе? — Она посмотрела на мой капюшон, на мою сумку. — Сейчас начинается первая волна синхронизации. Все носители должны быть в Центре. На процедуре. Где Иван? Где твой эскорт?

В ее голосе прорезалась тревога. Настоящая, человеческая тревога. Где-то глубоко, под слоями вирусной эйфории, ее мозг еще помнил, что такое страх.

Я посмотрела ей прямо в глаза. И солгала. Так же спокойно, как вчера читала лекцию курсантам.

— Процедура прошла успешно, тётя Марта, — я чуть усмехнулась, изобразив легкую усталость. — Аркадий Львович лично контролировал. Но у меня теперь новый куратор. Майор Корнев. Он снял меня с лекций и дал задание в поле. Проверка периметра, сбор анамнеза по сектору. Ты же знаешь, как они ценят мой... опыт.

Марта замерла. Она смотрела на меня, и я видела, как ее обновленный, оптимизированный мозг пытается найти в моих словах нестыковки. Но протоколы С.У.К.И. были для нее святыней. А я была Первой. Если Служба сказала, что мне дали задание, значит, так оно и есть.

Напряжение медленно покидало ее плечи. Фиолетовый индикатор на ее новом браслете мигнул, впрыскивая очередную микродозу эндорфинов и ингибиторов страха. Лицо снова расплылось в блаженной улыбке.

— Ох, слава Вселенной, — она выдохнула и даже прижала ладонь к груди. — Я так испугалась, Ринка. Так испугалась. Я думала, они тебя... ну, ты же понимаешь. Что тебя списали. А они тебя оставили. Оставили еще пожить.

Эти слова повисли в сыром утреннем воздухе, тяжелые, как свинцовый гроб. Она думала, что «списали» — это смерть. Она не понимала, что «оставили пожить» — это просто отсрочка. Что ее «молодость» — это не подарок, а подготовка субстрата. Что через несколько часов ее префронтальная кора просто отключится, и она станет идеальной, вечно молодой, вечно послушной клеточкой в едином биологическом организме Службы.

— Да, тётя Марта, — тихо сказала я. — Меня оставили.

— Ну, беги тогда, милая, не задерживайся, — она похлопала меня по плечу. Ее ладонь была теплой, но прикосновение казалось чуть слишком сильным, рассчитанным. — А я пойду в Центр. На вторую волну. Сказали, что после второй волны мы вообще летать сможем!

Она развернулась и зашагала по направлению к сияющим иглам Центрального района. Ее походка была идеальной. Слишком идеальной. Словно она не шла, а скользила по заданному нейросетью маршруту.

Я стояла и смотрела, как она уходит. Как идет на заклание, радуясь тому, что нож достаточно остер.