Право на изъян

Он назвал меня Октябриной. Потому что я родилась в октябре, в месяце, когда мир окончательно сошел с ума.

Первые годы я была обычным ребенком. Но вирус, попавший в мою кровь через плаценту и сквозь кожу в те последние, страшные минуты, не исчез. Он спал. А потом, когда мне исполнилось пять, он проснулся. Начались припадки. Я падала на пол, билась в судорогах, мои глаза закатывались, а из горла вырывался не детский плач, а голодный, утробный вой. Я превращалась. В маленького, страшного монстра, который хотел разорвать отца.

Именно тогда он построил ту самую комнату с решеткой. Именно тогда он начал вести этот дневник, пытаясь понять, как загнать мою «сущность» обратно в коробку. Как спасти меня от того, чем я становлюсь.

Я закрыла дневник. Кожаная обложка была теплой от моего прикосновения.

В тишине коллектора я снова услышала ровное, идеальное тиканье аналогового браслета. Папа не смог меня вылечить. Он смог лишь замедлить процесс, создав этот костыль из шестеренок и химии. Но он дал мне время. Семьдесят лет времени.

Я убрала тетрадь в чемоданчик и встала. Колени хрустнули — единственная слабость моего «совершенного» тела, которая напоминала мне о том, что я все еще человек. Тайник отца, вот что нужно. Укреплённое, безопасное место, там я найду не достающие ответы.

Глава 5. Наследство

Путь до промзоны занял три часа. Тоннели менялись: бетон уступал место кирпичу, кирпич — ржавому гофрированному металлу. Я шла на автопилоте, позволяя мышцам, не знающим усталости, механически переставлять ноги, пока разум переваривал прочитанное.

Старая насосная станция на окраине Промзоны-4 выглядела как гигантский скелет мертвого зверя. Я нащупала в стене скрытый механизм, сдернула ржавый рычаг, и кусок фальш-стены бесшумно отъехал в сторону.

Внутри было сухо. Пахло озоном и старой бумагой.

Я включила тусклый аварийный свет. Помещение было оборудовано с педантичной тщательностью, свойственной моему отцу. Стеллажи с оружием: не только мой пневматический шприц, но и два настоящих, короткоствольных «Громовера», коробки с экспансивными пулями, связки гранат. Отец любил «Громоверы», считал их надежной заменой «Грача» с бронебойными пулями, но более легкие за счет полимерной рамки. Рядом — термос с жидким азотом, а в нем — десятки ампул с янтарной жидкостью. Запас ингибиторов. Хватило бы на десять лет.

Но мое внимание приковал сейф в углу. Биометрический сканер. Я прижала ладонь к стеклянной пластине. Щелчок. Он узнал меня. Узнал кровь, которую он сам же и модифицировал.

Внутри сейфа не было золота или валюты, которая давно превратилась в прах. Там лежали они. Толстые, переплетенные вручную тетради. Не дневники выживальщика. Лабораторные журналы.

Я села на пыльный ящик, достала первую тетрадь и открыла ее. Страницы были испещрены формулами, графиками, схемами спиралей ДНК. Я читала, и с каждой страницей мир, который я знала, рушился, уступая место чему-то гораздо более страшному.

Вирус «Ишмет» не был болезнью. Не был биологическим оружием. Это было лекарство.

Отец описывал процесс ускоренной регенерации. Попытку заставить клетки делиться без ошибок, восстанавливая ткани мгновенно. Мечта о победе над старостью. Но для запуска и стабилизации процесса требовался «биологический якорь». Специфическая нейронная архитектура, уникальная структура белка. Мозг и кровь ученого, создавшего вирус. Или его прямых потомков.

Я перевернула страницу, и мое дыхание сбилось. «Я нашел их, — писал отец. — Потомки создателя. Иван Викторович Иванченко и его семья. Их ДНК — это матрица. Их нервная система — единственный совместимый биологический процессор для управления сетью регенерации».

Иван. Мой наставник. Мой куратор. Человек, который учил меня считать моргания и стрелять в ствол мозга. Центр не просто «перевел» его. Они похитили его, потому что он был ключом. Его мозг, его кровь, его нервная система — это и есть тот самый живой биологический сервер, к которому теперь подключаются новые браслеты. «Великая синхронизация», которую планировал Аркадий Львович — это не просто обновление прошивки. Это загрузка сознания миллионов людей в нейронную сеть Ивана. Они превращают его в центральный процессор для улья.

Я провела дрожащим пальцем по строчке, где почерк отца становился резким. «Человеческий фактор. Разбитая пробирка. Вирус мутировал и вышел из-под контроля. Эпидемия. Мы хотели дать людям вечность, а дали им гниение. Теперь Служба хочет использовать Ивана, чтобы не просто лечить, а объединить. Создать единый организм, где индивидуальность будет подавлена. Я провел три итерации улучшения процесса. Проект Химера. Все неудачны. Субстрат отторгает оптимизацию, тело мутирует, отращивая лишнее — костяные наросты, дополнительные суставы. Те самые Адапты. Я понял, что если продолжу, они заберут Ивана и сделают из него роутер для их проклятой сети. Я сворачиваю проект. Я саботирую их данные. Я прячу Рину».

Я закрыла глаза. Шесть миллиардов мертвых. Из-за чьей-то неосторожности.

В самом конце тетради лежал сложенный вчетверо лист. Не научный отчет. Просто лист плотной, дешевой бумаги, пожелтевший от времени и покрытый пятнами, похожими на высохшие слезы.

«Моя девочка. Моя Ринка. Если ты читаешь это, значит, мои расчеты верны, и я мертв. Или, что еще хуже, Служба добралась до Ивана и подключила его к Ядру. Ты не биологический ключ, Ринка. Ключ — это Иван. Но у тебя есть то, чего нет у него. Твоя кровь, модифицированная моими экспериментами, несет генетический патч. Аналоговый браслет, который ты носишь, — это не просто ингибитор. Это ретровирусный передатчик. Он блокирует твое превращение, но если ты введешь себе янтарную жидкость и подключишься к центральному узлу — к Ивану — твой организм станет антивирусом. Ты можешь переписать команду. Не убить сеть, а заставить ее отторгнуть вирус. Заставить их идеальную биомассу распасться. Но для этого тебе нужно добраться до Ядра. И тебе нужно будет смотреть в глаза Ивану, когда будешь делать это. Прости меня, Ринка. Прости за то, что сделал тебя бессмертной. Прости за ту маленькую комнату с решеткой, где я запирал тебя, когда ты была маленькой и боялась сама себя. Я хотел спасти тебе жизнь, но в итоге лишил тебя права на смерть. Я забрал у тебя твою семью, твою старость, твою нормальную жизнь. Помнишь, как мы пили чай на кухне, и ты спрашивала, почему небо серое? Я тогда соврал, что это просто тучи. Прости за эту ложь. И за все остальные. Живи, Ринка. По-настоящему. С болью, со старостью, с правом на ошибку. Твой изъян — это единственное, что делает тебя живой. Ты — мое лучшее творение. Не вирус. Ты. Люблю тебя. Твой папа».

Я сидела в тишине подземелья, сжимая лист так сильно, что бумага хрустнула. Мое лицо было неподвижно. Вирус, чувствуя стресс, мгновенно выбросил в кровь дозу эндорфинов, пытаясь выровнять мой эмоциональный фон. Мышцы лица не дрогнули. Но внутри меня что-то разрывалось на куски. Кричало.

Я моргнула. Слезные железы, которые я не использовала десятилетиями, предательски дрогнули. Одна горячая, соленая капля прорвалась сквозь химический барьер и упала на пожелтевшую бумагу, расплыв чернильную букву «Р».

Я прижала лист ко лбу, вдыхая запах старой бумаги и слабого, едва уловимого запаха его старого табака, который, казалось, остался на этих страницах навсегда. Закрыла глаза.

На моей шее, под водолазкой, тихо, размеренно и безжалостно тикал аналоговый браслет. Тик. Тик. Тик. Отсчитывая время. Отсчитывая мою человечность.

Я медленно выдохнула, втягивая запах пыли и озона. Я позволила вирусу подавить спазмы диафрагмы, позволила ему высушить слезы. Когда я открыла глаза, в них не было больше боли. Только холодный, математически выверенный расчет.

— Я поняла, папа, — прошептала я в пустоту, убирая письмо во внутренний карман, прямо к сердцу. — Я найду их сеть. И я отключу Ивана. Даже если мне придется убить каждого, кто стоит между нами.

Мысли роем носились в голове. Проект Химера. Отец не говорил о нем ничего, в тайне проводил эксперимент. Я обернулась и посмотрела на сейф, в нем лежала еще одна папка, относительно других совсем не поврежденная временем. Хотя со смерти отца прошел не один год.

Я аккуратно убрала его прощальное письмо во внутренний карман, прямо к сердцу, и потянулась за папкой. Плотный полиэтиленовый файл был идеально чистым, без желтизны и пыли. Отец запечатал его в вакуумный пакет еще до того, как спрятать в сейф. Он знал, что к этому документу придется вернуться. Или что его придется уничтожить. Но он не смог. Ученые — народ сентиментальный, даже когда создают монстров.

Я вскрыла пакет, достала тонкую стопку листов и уселась на пол, подставив под спину холодный стальной ящик.

«Проект Химера. Цель: декупляция», — гласил заголовок.

Я жадно побежала глазами по строчкам. Отец пытался отвязать вирус от нейронной архитектуры Ивана. Поняв, что Служба хочет использовать моего наставника как живой процессор для улья, папа решил создать автономную версию регенерации. Такую, которая не требовала бы центрального «якоря». Для этого он внедрил в ретровирус дополнительный ферментный контур, заставляющий организм не просто восстанавливать ткани, а адаптироваться к повреждениям в реальном времени.

Результат был описан сухим, клиническим языком, от которого у меня по спине поползли ледяные мурашки.

Тело, получившее команду «выживай любой ценой» и инструмент для мгновенной мутации, начинало перестраивать себя на ходу. Если носитель получал огнестрельное ранение, вирус не просто закрывал рану. Он наращивал на месте ушиба костяную пластину, плотнее кевлара. Если человеку приходилось прятаться в узких щелях, его суставы размягчались и дублировались, позволяя вывихивать и вправлять конечности по щелчку. Пальцы удлинялись на пару миллиметров, чтобы увеличить площадь тактильных рецепторов для навигации в темноте.

Так рождались Адапты.

Но отец не был бы собой, если бы не описал главную, самую страшную деталь. Вирус не понимал концепции «человеческого облика». Он понимал только эффективность. И человеческий мозг, эта хрупкая, энергозатратная сеть из миллиардов синапсов, не успевал за физическими изменениями тела.

«Адапт сохраняет сознание, — писал отец, — но его нервная система работает в режиме перегрузки. Они чувствуют каждую ломающуюся кость. Они чувствуют, как вирус рвет их мышцы, чтобы прирастить новые. Они кричат, Рина. Они кричат не от злобы, как Пустые. Они кричат от боли. И самое страшное — они понимают, что с ними происходит. Они молят о смерти, но их голосовые связки мутируют, превращая мольбу в ультразвук, который привлекает сородичей».

Я сжала листы так, что пальцы побелели. Я вспомнила курсантов, которым вчера читала лекцию. Я вспомнила их глаза, полные страха и отвращения, когда я говорила об Адаптах. Мы думали, что Адапты — это просто промежуточная стадия. Ошибка природы.

Но это была не ошибка. Это был тупик эволюции.

Я перевернула страницу. Раздел назывался: «Терминальная стадия. Интеграция».

То, что происходило с Адаптом в финале, не было смертью в привычном понимании. Это была капитуляция. Мозг, измученный постоянным болевым шоком и колоссальным расходом глюкозы на поддержание мутировавшей плоти, просто сдавался. Префронтальная кора, отвечающая за личность, память и эмпатию, отключалась первой. Вирус, считывая падение нейронной активности, воспринимал это как сигнал к финальной оптимизации.

Начиналась «Интеграция».

Отец описывал это как биологический апофеоз. Тело Адапта замирало. Боль исчезала, потому что исчезал тот, кто ее чувствовал. Зрачки расширялись, поглощая радужку, а глазные яблоки заполнялись густой, черной жидкостью — вирусной субстанцией, которая брала на себя функции сетчатки, позволяя видеть не свет, а тепловые и нейронные сигнатуры. Гортань окончательно перестраивалась: хрящи срастались, формируя резонатор для приема и передачи сигналов нейросети Браслетов Контроля.

В этот момент Адапт переставал быть жертвой. Он выпрямлялся. Его движения, раньше дерганые и полные судорог, становились плавными, математически выверенными и абсолютно безжалостными. Личность стиралась, уступая место инстинктам, запрограммированным Службой.

Он становился Пустым. Идеальным, бессмертным, управляемым из единого центра биологическим дроном.

«Я создал их, Рина, — заканчивалась запись. — Я думал, что даю им шанс выжить в аду, который мы устроили. А я просто создал для Службы идеальный материал для их улья. Адапты — это не больные. Это недособранные солдаты. И когда их боль достигает пика, сеть забирает их. Они не умирают. Их просто... перезаписывают».

Я закрыла папку.

В тишине бункера я вдруг поняла, что задыхаюсь. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то под горлом. Страх, отвращение, вина за отца, боль за Ивана — все это нахлынуло черной, удушающей волной. Я хотела закричать. Я хотела ударить кулаком по бетонному полу, чтобы костяшки разбились в кровь.

Но аналоговый браслет тихо зажужжал. Микродоза синтетических блокаторов ударила в артерию. Волна эмоций мгновенно схлынула, натолкнувшись на невидимую химическую стену. Диафрагма расслабилась. Дыхание выровнялось. Сердце замедлилось до идеальных шестидесяти ударов в минуту.

Я сидела неподвижно, глядя на свою руку. Лицо оставалось маской — гладким, спокойным, мертвым лицом двадцатипятилетней девушки. Но внутри, за этой толстой, непробиваемой стеной из химии, маленькая, живая Рина билась в истерике, запертая в той самой коробке, которую папа научил ее закрывать в пять лет.

Я медленно поднесла руку к лицу и со всей силы укусила себя за внутреннюю сторону ладони.

Вкусы крови и меди наполнил рот. Браслет на шее возмущенно пискнул, пытаясь впрыснуть коагулянт, но я уже сплюнула густую, темную слюну на бетонный пол.

Боль. Моя, личная, неоптимизированная боль. Я встала, пряча папку «Проект Химера» в чемоданчик. Время жалости закончилось. Теперь начиналось время анатомии. Мне предстояло вскрыть этот город, как отец когда-то вскрыл живот моей матери. И найти в нем то, что спасёт всех.

Я только успела защелкнуть замки чемоданчика, как тяжелая стальная дверь бункера содрогнулась от глухого, низкочастотного удара. Не взрыв. Таран. Затем — пронзительный визг плазменного резака, перепиливающего внешние петли.

— Черт! — вырвалось у меня. Я схватилась за «Громовер», но было поздно. Дверь с грохотом упала внутрь, поднимая облако ржавой пыли и сбивая меня с ног. В проеме, перекрывая тусклый свет аварийной лампы, стояли четверо. Впереди — майор Корнев.

— Октябрина Михайловна, — его голос был таким же гладким и холодным, как стекло в кабинете Аркадия Львовича. — Я должен признать, я недооценил вашу паранойю. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь, даже если спрячешься в канализации.

Я медленно поднялась, опираясь на край стола, и посмотрела на него. На его безупречный костюм, на новый, матово-черный браслет, на идеально выбритое лицо. Внутри поднималась холодная, липкая ярость. Он был одним из них. Архитекторов новой бойни. Тех, кто считал полтора миллиона жизней просто статистической погрешностью, необходимой для выживания элиты в их герметичных бункерах. Он смотрел на нас не как на людей, а как на сорняки, которые нужно выполоть, чтобы расцвели его идеальные розы.

— Вы нарушаете протокол, майор, — сказала я, медленно опуская пистолет на стол. — Для меня нет приказа на арест.

— Протокол 44-Б, пункт «В», — Корнев шагнул внутрь, брезгливо морщась от запаха сырости и старого табака. — «В случае выявления несанкционированного доступа к архивам категории «Альфа» и изъятия материалов, связанных с Проектом Химера, субъект подлежит немедленной изоляции и транспортировке в Центр для углубленного нейро-биологического обследования». Вы думали, мы не отслеживаем энергопотребление старых генераторов?

Двое курсантов, лица которых я не разглядела за черными визорами шлемов, бесцеремонно вырвали чемоданчик из моих рук. Я видела, как один из них с профессиональным интересом рассматривает пузырьки с янтарной жидкостью, а другой сгребает в герметичный пакет отцовские тетради.

— Не трогайте это! — вырвалось у меня, и я сделала шаг вперед, но дуло шокера уперлось мне в спину. Ток прошел через позвоночник, и колени подогнулись. Мир на секунду вспыхнул белым.

— Аккуратнее, — одернул Корнев курсанта. — Она нужна живой. Ее нервная система — уникальный образец. Аркадий Львович будет в восторге.

***

Путь в Центр был размытым. Наркотик в уколе, который мне ввели «для стабилизации эмоционального фона», превратил дорогу в вязкий, серый сон. Очнулась я в стерильной камере без окон. Белые стены, мягкий матовый свет, отсутствие острых углов. Идеальная клетка для идеального зверя.

Корнев пришел через час. Он не стал меня допрашивать. Он просто бросил на стол первую тетрадь отца.

— Я изучу это, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на голод. — А вы пока отдохните. Завтра начнутся настоящие тесты. Мы посмотрим, насколько глубоко ваш отец залез в вашу ДНК.

Дверь захлопнулась. Я осталась одна со своими мыслями и фантомной болью в месте укола. Время в комнате без окон теряет смысл, превращаясь в бесконечное тиканье собственного сердца, которое я так старательно училась слышать.

Прошло, наверное, часов шесть. Или двенадцать.

Когда дверь снова открылась, я ожидала увидеть его прежнюю, ледяную маску. Но Корнев выглядел так, словно его только что пропустили через мясорубку. Его идеально зачесанные волосы растрепались, воротник рубашки был расстегнут, а в глазах стоял абсолютный, животный ужас. Он держал в руках отцовский дневник, сжимая его так, что пальцы побелели.

— Вы... вы знали? — его голос дрогнул, потеряв всю свою патологоанатомическую уверенность. — Вы знали, что «Эвакуация элиты» — это не бункеры? Что это орбитальные шаттлы? Что они... что они оставят здесь всех? Даже тех, у кого генетический паспорт первого класса? Даже курсантов?

Я медленно подняла голову, пытаясь сфокусировать затуманенный взгляд.

— Я читала между строк, майор, — тихо сказала я. — Но отец не успел записать детали. Он только предполагал.

Корнев опустился на стул, тяжело дыша. Он смотрел на меня не как на подопытного кролика. Он смотрел на меня как на единственного человека в этой комнате, который не врет.

— Они использовали меня, — прошептал он, и это звучало как приговор. — Я думал, что служу идее. Что спасаю человечество, отбирая лучших. А я просто чищу взлетную полосу для Аркадия и его друзей. Мы все... мы все просто биомасса, Октябрина. Только с разными сроками годности.

Он поднял на меня глаза, и в них зажегся новый, отчаянный огонь. Тот самый огонь, который бывает у человека, когда у него отнимают последнюю иллюзию.

— У меня есть код от внешней вентиляции, — быстро заговорил он, наклоняясь ко мне. — И двадцать три минуты, пока сменится караул. Если мы сейчас не выберемся, к утру от вас останется только мозг в банке. Вы готовы рискнуть?

Я посмотрела на его дрожащие руки, на открытый дневник отца, и медленно кивнула.

— Я готова, майор. Покажите мне, как выбраться из этого ада. Но вначале зайдем за моими вещами.

Корнев не стал спорить. Он молча кивнул, вытирая вспотевшую ладонь о брюки, и шагнул к двери. Магнитный замок щелкнул, выпуская нас в стерильный, залитый белым светом коридор.

Путь до комнаты хранения улик занял семь минут. Семь минут, в течение которых мое сердце билось ровно шестьдесят раз в минуту, в то время как пульс майора, судя по вздувшейся вене на его шее, перевалил за сто двадцать. Он вводил коды доступа дрожащими пальцами, постоянно оглядываясь на камеры слежения, которые я заранее попросила его отключить на этом участке.

Когда тяжелая металлическая створка шкафа отъехала в сторону, я почувствовала, как к груди подкатывает ком облегчения. Мой брезентовый рюкзак лежал нетронутым.

Я быстро проверила содержимое. Отцовский дневник в кожаном переплете — на месте. Шесть ампул с янтарной жидкостью, тихо позвякивающие в кармане, — на месте. И самое главное — старый, тяжелый аналоговый браслет. Я надела его на шею, пряча под воротник водолазки. Холодный металл обжег кожу, но это был приятный, знакомый ожог. Я снова чувствовала себя защищенной. Не химией, а привычкой.

— Дальше я сам, — тихо сказал Корнев, когда мы вышли через служебный шлюз в сырой, пахнущий ржавчиной воздух нижних технических уровней. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к туннелю, уходящему в темноту. — У меня есть свой счет к Аркадию Львовичу. И свои планы. Провалка в секторе Г-4, там есть люк, который выведет тебя в старые коллекторы. Служба его не мониторит.

Он развернулся и быстро зашагал в противоположную сторону, его фигура быстро растворилась в полумраке коридора. Я смотрела ему вслед, не испытывая ни благодарности, ни жалости. В этом мире каждый выживал как мог.

Глава 6. Вылазка к давнему знакомому

Теории и отцовские записи давали мне карту, но мне нужны были координаты. Иван не просто был моим куратором. Он был человеком, который знал внутреннюю кухню С.У.К.И. лучше, чем сами Архитекторы. Если у него и оставались зацепки, то только в его личном убежище. В его квартире.

Путь до жилого сектора я прокладывала по нижнему ярусу коллекторов, избегая зон покрытия нейросети. На поверхность я вышла только на окраине Промзоны-2, где ржавые остовы заводских цехов переходили в спальные «ульи». Именно там я почувствовала этот запах. Сладковатый, тошнотный смрад гниющей органики, смешанный с запахом медной крови. Этот запах был грубым анахронизмом. В стерильном мире С.У.К.И. даже мусор перерабатывался с добавлением синтетических ароматизаторов. Здесь же пахло настоящим, неподдельным распадом. Я замерла в тени бетонной опоры, правая рука мгновенно скользнула к рукояти тактического ножа. Из-за мусорного бака, шатаясь, вывалилась фигура. Я смотрела на нее, и холодное удивление на мгновение вытеснило тактический расчет. Это был не Адапт. Не оптимизированный, мутировавший монстр с костяными наростами. Это был классический Пустой. Облезлая кожа серого цвета, провисшая на костях. Глаза, затянутые мутной пленкой. Рваная одежда, в которой угадывались лохмотья бездомного. На его шее не было даже характерного шрама от браслета. Это был чистый, дикий некроз. Он двигался дергано, волоча левую ногу, и тихо, гортанно хрипел, сканируя воздух тупым обонянием. Я не видела таких десять лет. С.У.К.И. давно объявила, что «дикие» очаги некроза полностью зачищены. Город был стерилен. Откуда он здесь взялся? Пустой почуял меня. Он резко дернул головой, его мертвые глаза уставились в мою сторону, и он издал сухой, булькающий вой, бросаясь вперед с неестественной для гниющих мышц скоростью. Я не стала тратить пули. Шагнула ему навстречу, уклоняясь от его грязных, с обломанными ногтями рук, и нанесла короткий, хлесткий удар ножом снизу вверх, точно в затылочную кость, разрушая продолговатый мозг. Тело обмякло и рухнуло мне под ноги, забрызгав ботинки темной, дурно пахнущей жижей. Я вытерла лезвие о его одежду и убрала нож. Это не имело смысла. Пустые без браслетов, без оптимизации, просто гниющие мертвецы. Служба не могла пропустить их на поверхность. Значит, они не прорвались снаружи. Служба сбрасывала их сюда, в слепые зоны, как биологические отходы. Или новые браслеты наверху уже начинали сбоить, и С.У.К.И. избавлялась от «брака» до начала Жатвы. Их выпустили изнутри. Из нижних уровней. Зачем? Для проверки реакции периметра?

Я не стала искать ответы у трупа. Я плотнее натянула капюшон и продолжила путь.

Но путь преграждала не ржавая решетка и не куча мусора. Впереди, у ворот бывшего завода «Красный химик», собралась плотная, гудящая толпа. Человек пятьдесят, не меньше. Воздух здесь был другим — он пах не ржавчиной, а дешевым табаком, потом и едким, кислым запахом страха и злобы.

Я инстинктивно свернула в узкий переулок, намереваясь обойти скопище народа. В мои планы не входило привлекать внимание. Но из ржавых динамиков заводской системы оповещения, хрипящих от перегруза, раздался голос.

— Уважаемые коллеги! Прошу вас, сохраняйте спокойствие! Давайте решать вопросы в рабочем порядке!

Я замерла, и рука сама скользнула к бедру, где под курткой лежал тяжелый «Громовер». Этот бархатный, слегка усталый, но безупречно поставленный голос я знала лучше, чем свой собственный. Аркадий Львович. Директор Центра.

Что он делает в Промзоне? В этом месте, где по расписанию должны быть только сменные рабочие и бригадиры?

Убить его здесь. Прямо сейчас. Один выстрел с тридцати метров, и система обезглавлена. Я подозревала, что именно он, этот «заботливый отец нации», является главным архитектором того безумия, которое творилось с новыми браслетами. Но инстинкт самосохранения, отточенный десятилетиями, шепнул: Сначала посмотри. У мертвого директора не узнаешь пароли от Ядра.