Право на изъян

Глеб сидел за своим столом. Он уже успел принять душ и переодеться в чистую одежду, поверх которой, разумеется, был надет его неизменный, слегка пожелтевший от времени медицинский халат. Перед ним лежали стопки каких-то бумаг, карт и распечаток, которые он методично сортировал, изредка делая пометки своим корявым почерком.

— Доброе утро, Первая, — бросил он, не поднимая головы. — Судя по тому, как ты выглядишь, ты проспала все апокалипсисы, которые случились за последние сутки. Садись.

— Я не опоздала? — спросила я, садясь на жесткий стул напротив.

— Ты опоздала на рождение нового мира, — фыркнул Глеб, наконец отрываясь от бумаг. — Но это не критично. Мир рождается долго и мучительно, с криками и кровью. Мы как раз в процессе. Пошли в столовую. Нас ждет гречка.

Столовая госпиталя была полупуста. Нам принесли миски с настоящей, разваристой гречкой, кусок тушеного соевого мяса, пару бутербродов с сыром и кружки с горячим, суррогатным, но бодрящим кофе. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по желудку, а кофеин мягко, но настойчиво разгоняет кровь по венам. Глеб ел быстро, по-военному, не отрываясь от планов этажей, которые он расстелил на соседнем столе.

— Что теперь делать с городом? — Глеб оторвался от своих бумаг, отхлебнул из кружки и поморщился, словно пил не кофе, а раствор формалина. — Люди рассказали, что Совет пытается выстроить четкую иерархию и все ресурсы направить на восстановление только одного центра. Так мы снова окажемся в дерьме.

Он бросил на стол свой бутерброд и ткнул рукой в развернутую карту. Его пальцы, обычно такие уверенные со скальпелем, сейчас слегка дрожали от усталости.

— Совет лечит симптом, игнорируя гангрену, — продолжил он. — Если они перекроют кислород периферии ради своих стеклянных башен, через трое суток мы получим бунт, а через неделю — эпидемию. Я предлагаю обойти центральную нервную систему и работать напрямую с периферийными ганглиями. Собрать старших с секторов.

Я медленно поставила кружку на стол. Тело ныло с каждым движением, плечо горело тупым огнем, но внутри поднимался азарт. Азарт тактика, который видит поле боя и знает, как расставить фигуры.

— Не просто собрать, Глеб, — я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как пульс учащается, а мысли начинают выстраиваться в четкие, холодные схемы. — Если мы просто попросим их составить списки, Совет их перехватит и использует как реестр для зачистки или распределения пайков по своему усмотрению. Мне нужно найти не назначенных Службой бригадиров, а тех, кого люди реально слушают. Местных авторитетов, уважаемых мужиков и баб, которые держат свои кварталы на честном слове и мотке изоленты. Мы должны дать им не просто бланки, а рычаги давления.

Глеб криво усмехнулся, и морщинки вокруг его глаз углубились. Он понял меня с полуслова.

— Дай им два часа. Пусть составят списки выживших, учтут сирот и зафиксируют критические повреждения. А потом ты берешь этот манифест и идешь к Совету.

— Они будут брыкаться, — тихо добавила я, представляя эту картину и чувствуя, как по спине пробегает холодная, злая энергия. — Начнут говорить про юрисдикцию, про иерархию, про то, что я не имею права вмешиваться в работу Директората.

— Пусть брыкаются, — фыркнул Резников. — Старые бюрократы всегда так делают, пока не увидят кровь. Когда ты выложишь им на стол факты, что в третьем секторе пьют канализационные стоки, а в пятом едят обувной клей, их идеальные протоколы рассыпятся в прах быстрее, чем их бункеры. Желание выжить у них все еще сильнее, чем классовая спесь.

Я кивнула. Я больше не была просто исполнителем, бегущим по указке. Я была тем, кто будет диктовать правила в этом новом мире.

— Пока ты будешь бодаться с ними и собирать рычаги давления, — Глеб снова взял свой бутерброд, его тон стал тише, жестче, — я заберу детей. Света с девчонками уже подготовила их к транспортировке. — Поймав мой вопросительный взгляд, он пояснил, — Отправлял ребят на разведку, что твориться в городе. В бывшем крыле реабилитации мы выделили место, там есть генератор и вода. А после обеда...

Он замолчал.

— После обеда я соберу самых крепких из оставшихся адаптов, — глухо произнес он. — Тех, кто выжил. И мы пойдем копать могилы. Земля там мягкая, корни разрыхлили грунт. Будем хоронить своих.

Я посмотрела на его измученное лицо. В горле стоял ком, но я сглотнула его вместе с последним глотком остывшего кофе. Я не стала его жалеть. Жалость сейчас была бы оскорблением.

— Я справлюсь с Советом, Глеб, — мой голос прозвучал твердо. — Ты только не вздумай свалиться, пока я буду играть в политику. Мне еще понадобится твой скальпель.

Он хмыкнул:

— Постараюсь, Первая. Постараюсь.

***

Город встретил меня утренним туманом и запахом мокрой листвы. Я шла по улицам, тело требовало остановиться, перевести дух, но я заставляла себя держать ритм.

В первом секторе я нашла бригадира ремонтников, мужика по имени Сергей, чьи руки были по локоть в мазуте. Во втором — учительницу биологии, которая уже организовала стихийный пункт раздачи воды. Я не проводила выборов. Я просто смотрела на людей, слушала, как с ними говорят другие, и назначала старших.

— У вас два с половиной часа, — говорила я каждому, глядя прямо в глаза. — Перепись выживших. Учет раненых и детей. Список прорывов в трубах и обесточенных кварталов. В восемь утра я жду ваши данные в Центре. Если не принесете — я приду сама, и вам это не понравится.

Они не спорили. В их глазах я видела не страх, а облегчение. Им дали задачу. Им дали цель. В хаосе рухнувшего мира это было лучшим лекарством.

К восьми утра я уже поднималась по мраморной лестнице здания Совета. В зале заседаний, где еще вчера царила паника, теперь пытались восстановить видимость порядка. Валериан и двое оставшихся старейшин сидели за столом, пытаясь выглядеть властно, несмотря на то, что за их спинами по стене уже ползла зеленая лиана.

— Октябрина Михайловна, — начал Валериан, поправляя идеально отглаженный. — Мы рады, что вы отдохнули. Но то, что вы делаете, назначая каких-то... бригадиров... это прямое нарушение устава С.У.К.И. Вы не имеете права собирать данные в обход Департамента...

— Ваш Департамент сдох вместе с Аркадием Львовичем, Валериан, — перебила я, не повышая голоса. Подошла к столу и положила на него свой потрепанный блокнот. — У меня нет времени на ваши уставы. В третьем секторе прорвало канализацию, в пятом — обесточены насосы. Люди пьют грязную воду и начинают болеть. Вы выделяете ресурсы на восстановление периметра, вместо того чтобы чинить трубы.

— Периметр — это безопасность! — возмутился один из старейшин. — Если мы не укрепим стены...

— Стены держатся на честном слове и мицелии, — отрезала я. — А люди умирают от дизентерии прямо сейчас. Вы либо перераспределяете ресурсы по моим спискам, либо я выхожу на площадь и говорю толпе, что Совет предпочитает спасать бетон, а не их детей. Выбирайте.

Валериан побледнел. Его губы задрожали, он открыл рот, чтобы произнести очередную бюрократическую тирадию о недопустимости шантажа и нарушения субординации...

И в этот момент тяжелые дубовые двери зала с грохотом распахнулись.

На пороге стоял молодой охранник из элитного взвода. Он был бледен, тяжело дышал и смотрел на нас так, словно за дверью стояла орда Пустых. Но за его спиной не было мертвецов.

Там стояли люди.

Сергей с руками в мазуте. Учительница биологии. Старик-инженер из четвертого сектора. Женщина-врач из пятого. Десятки мужчин и женщин в грязной, рваной одежде, с перемазанными лицами и усталыми, но твердыми глазами. Старшие секторов.

Они не ждали разрешения. Они просто вошли в зал, заполняя собой все пространство, пахнущее потом и мокрой землей.

— Простите, — выдохнул охранник, отступая в сторону. — Они... они пришли. Говорят, что у них данные для Октябрины Михайловны. И что они требуют, чтобы их пустили к ней.

Валериан замер с открытым ртом. Старейшины вжались в спинки своих кресел. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим шорохом лианы, ползущей по стене.

Я посмотрела на Сергея. Он шагнул вперед, протягивая мне грязный, исписанный от руки лист бумаги.

— Принесли, как вы и велели, Октябрина Михайловна, — хрипло сказал он, и в его голосе не было ни капли страха перед Советом. — Только там еще и список инструментов. А то у нас ключей гаечных не хватает.

Я взяла лист. Бумага была шершавой, пахла машинным маслом.

— Спасибо, Сергей, — тихо сказала я, поворачиваясь к столу Совета. — Вы слышали? Им нужны ключи. Выделите ключи.

Валериан взял протянутый лист двумя пальцами, брезгливо оттопырив мизинец, словно держал не бумагу, а нечто, способное заразить его неизлечимой болезнью. Он бегло пробежался взглядом по каракулям, испачканным машинным маслом, и поморщился.

— Это... это не соответствует форме 14-А, — пробормотал он, аккуратно кладя лист на край стола, как можно дальше от своих безупречных манжет. — Здесь нет цифровых подписей. Нет печати экологов. И, позвольте спросить, на каком основании вы требуете выделить промышленные ключи из стратегического резерва?

— А на каком основании вы требуете от нас ждать? — парировал Сергей, делая шаг вперед. — У нас трубы рвутся!

— Протокол, молодой человек! — возмутился другой старейшина, тучный мужчина с лицом, напоминающим вареное тесто. — Без верификации данных мы не можем...

— Верификации? — перебила я. Мой голос прозвучал тихо, но в зале мгновенно повисла звенящая тишина.

Я медленно подошла к столу. Мои ноги гудели, а в висках пульсировала тупая, ритмичная боль, но я заставила себя выпрямить спину. Я обвела взглядом эти испуганные, холеные лица. Бюрократия — это единственная форма бессмертия, доступная человеку в этом мире, и они цеплялись за нее, как за соломинку.

— Вы спорите о точности данных и протоколах, пока в третьем секторе люди захлебываются в дерьме, — сказала я, и каждое слово давалось мне с трудом, словно я вытаскивала их из собственного горла. — Вы забыли, кто вы. И забыли, кто я.

Я оперлась ладонями о холодный мрамор столешницы, чувствуя, как под пальцами дрожит камень. Или это дрожали мои руки?

— Этот город строился при мне, — тихо произнесла я, глядя прямо в глаза Валериану. — Геотермальные станции, которые вы так любите, водопровод, нейросеть, которую вы теперь используете, чтобы считать ворон — все это проектировал мой отец и его друзья. Их ученики, которых вы так презираете, сейчас стоят по колено в жиже и чинят ваши турбины голыми руками. Восстановление энергоресурсов возможно. Возобновление комфортной жизни, к которой вы так привыкли, возможно. Но только при одном условии.

Я сделала паузу, давая им насладиться тишиной.

— Вы должны перестать жить прошлым. Вы должны забыть свои протоколы, свои касты и свое баранье упрямство, и засунуть его себе в зад. Прямо сейчас. Иначе к зиме вы будете греться своими бумажными отчетами.

В зале стало так тихо, что я слышала, как у Валериана перехватило дыхание. Он медленно сглотнул.

— И еще, — продолжила я, не отрывая взгляда. — С этого дня в Совете будут сидеть не только вы. Сергей, — я кивнула работяге, — вы будете представлять интересы рабочих секторов. А вы, доктор Марина, — я посмотрела на женщину-врача, которая стояла чуть позади, — вы будете отвечать за медицину и санитарию. У вас будет полное право вето на любые решения Совета, касающиеся здоровья людей.

Марина, худая женщина с жестким взглядом и седеющей косой, молча кивнула и уверенно шагнула к столу, садясь на свободный стул. Сергей последовал ее примеру, с грохотом отодвигая кресло.

Старейшины смотрели на них так, словно в зал вошли инопланетяне. Но спорить они уже не решались. Страх перед тем, что я только что сказала, был сильнее их классового высокомерия.

Я медленно выпрямилась. И тут мир предательски качнулся.

Резкий, тошнотворный приступ слабости ударил в голову. Сердце, и так работавшее на пределе, вдруг пропустило удар, затем второй, и начало биться с пугающей, неровной частотой. Тук-тук... тук... тук-тук-тук. Аритмия. Организм, истощенный трансформацией, потерей крови, бессонницей и колоссальным стрессом, наконец-то начал сдавать позиции.

Боль пульсировала в левом плече, отдавая в челюсть. Колени стали ватными. Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на лицах членов Совета, но они поплыли, сливаясь в одно размытое, враждебное пятно. Железный ящик, который когда-то глушил любые сбои, был открыт, и теперь я чувствовала каждую клетку своего тела, каждую молекулу кислорода, которой мне не хватало. Я была просто человеком. Старым, сломанным, смертным человеком.

— Юра, — мой голос прозвучал хрипло, как скрежет камней. Я даже не обернулась, зная, что парень стоит у двери. — Ты отвечаешь за связь с секторами. Глеб... Глеб, ты за медицину. Разбирайтесь сами. Я... я все.

Я оттолкнулась от стола и медленно, стараясь не делать резких движений, пошла к выходу. Зал Совета, который раньше казался мне просто помещением, теперь превратился в бесконечный, залитый ослепительным светом тоннель. Я шла, прижимаясь правой рукой к холодной мраморной стене, чувствуя, как она скользит под ладонью, оставляя за собой влажный след пота.

Шаг. Еще шаг. Темнота по краям зрения сгущалась, подступая к центру.

— Октябрина Михайловна! — раздался позади меня торопливый, испуганный голос.

Я остановилась, тяжело опираясь плечом о стену, и с трудом повернула голову. Ко мне быстро шел мужчина лет сорока, в грязном комбинезоне, который он, видимо, не успел переодеть. У него было открытое, простое лицо и глаза, полные искренней тревоги.

— Я провожу вас, — сказал он, аккуратно, но твердо беря меня под локоть, поддерживая мой вес. — Вам нельзя идти одной. Вы же видите, вас шатает. Нам еще найти надо Юру и Глеба. Мы же не знаем кто это.

Я посмотрела на него, пытаясь вспомнить, где я его видела. Имя крутилось на языке, но мозг отказывался выдавать информацию. Что значит найти Юру и Глеба? Неужели их тут нет. Галлюцинация? Тогда дело очень плохо.

— Простите, — выдохнула я, и мое дыхание было рваным, свистящим. — Я... забыла.

— Я Борис, — мягко улыбнулся он, помогая мне сделать следующий шаг. — Старший второго сектора. Вы сами сегодня утром назначили меня проверять фильтры на насосной станции. Сказали, что если я не починю из подручных средств протечки, вы лично лишите меня премии.

Я слабо усмехнулась. Уголок губ дрогнул.

— Ах да, Борис... — прошептала я, закрывая глаза и позволяя ему вести себя к выходу. — Тогда... веди. И смотри... почини. Иначе... лишу.

Мир окончательно поплыл, растворяясь в мягком, спасительном тумане, и я провалилась в темноту, чувствуя лишь надежную, человеческую опору под локтем.

Темнота была не глубокой. Не той, в которую проваливаешься на дни или часы, теряя счет времени. Это был просто короткий, вынужденный перезапуск системы, чтобы не сгореть от стресса.

Я открыла глаза. Надо мной склонилось лицо Бориса. Он выглядел обеспокоенным, но не паниковал. В его руке был пластиковый стакан с мутноватой водой.

— Очнулась, — констатировал он, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение. — Держи. Выпей.

Я взяла стакан. Пальцы дрожали, но я заставила их замереть, собрав в кулак всю остаточную волю. Вместо того чтобы пить, я резко плеснула воду себе в лицо.

Холодная, жесткая вода ударила по коже, смывая липкий пот и остатки дурноты. Капли скатились по шее, впитываясь в воротник. Я глубоко втянула воздух, пахнущий пылью, мокрой штукатуркой и озоном. Мир перестал качаться.

— Прости, — хрипло сказала я, вытирая лицо рукавом. — Заработалась.

— Не извиняйся, — буркнул Борис, снова подставляя свое крепкое, пахнущее машинным маслом плечо. — Извиняться будут те, кто довел тебя до такого состояния. А ты просто иди. До медблока двести метров. Я тебя донесу, если что.

— Не надо нести, — я отмахнулась, опираясь на него и делая первый, неуверенный шаг. — Я не фарфоровая.

Путь до медицинского крыла показался мне марафоном. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в висках, а сердце предательски колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма. Борис шел рядом, его массивная фигура служила надежной опорой.

Мне нужен был Виктор. Виктор Павлович. Когда мне было сорок три — он был пятилетним мальчишкой. Сын одного из отцовских лаборантов, который бегал между столами в лаборатории, тайком таскал мне леденцы и смотрел на меня с детским, непонимающим любопытством, как на диковинного, нестареющего жука. Для него я всегда была «тетей Риной», которая никогда не меняется.

Сейчас ему было тридцать семь. Высокий, серьезный мужчина с рано появившейся сединой на висках. Он был одним из немногих биологов, которые не сбежали в бункеры элиты, а остались в городе лечить тех, кто выжил после Жатвы.

Виктор посмотрел на меня, когда я вошла в его кабинет. В его глазах, за стеклами очков, мелькнуло то самое, знакомое с детства любопытство, но теперь оно было отягощено усталостью и мудростью врача, видевшего слишком много смертей. За тридцать два года, что мы не виделись, он вырос, состарился и стал доктором. А я для него так и осталась двадцатипятилетней. Он не стал задавать вопросов о моем внешнем виде. Он просто кивнул на кушетку.

Борис стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу и неловко теребя край грязной куртки.

— Она в порядке, док? Мне обратно в сектор, там насосы чинят, без меня они опять муфту сорвут.

— Будет в порядке, если посидит тихо хотя бы час и выпьет то, что я ей дам, — Виктор посмотрел на меня поверх очков. — Спасибо. Можете идти.

Когда дверь за работягой закрылась, взгляд Виктора стал серьезным, без тени иронии. Он взял мое запястье, нащупывая пульс. Его пальцы были теплыми и спокойными.

Обследование заняло три часа. Забор крови, биопсия мышц, тесты на реакцию, МРТ.

— Октябрина Михайловна... — Виктор снял очки и потер переносицу. Он помолчал, подбирая слова, словно ему было трудно говорить с женщиной, которая старше его почти в два раза, но выглядит как его младшая сестра. — Вирусный контур выгорел. Полностью. Ты отдала ему все ресурсы при перепрошивке Ядра. Клеточная регенерация остановилась. По крайней мере, в той степени, что была раньше.

Я смотрела на свои руки. На багровые шрамы, которые не побледнели. На вены, которые больше не пульсировали черным.

— Я смертна, — констатировала я. Голос был ровным.

— Ты человек, — поправил он мягко. — Твое тело теперь работает как у обычного человека. Твои движения стали менее быстрыми, потому что мышцы больше не могут сокращаться с такой частотой без разрушения волокон. Единственное, что пока осталось от вируса — это острота зрения. Но, боюсь, со временем, без подпитки ретровирусом, и она начнет падать. Ты будешь стареть, Октябрина Михайловна. По-настоящему. Твое тело начнет догонять твой паспортный возраст. И теперь ты можешь умереть от ножа, от пули, от инфекции или просто от старости.

Я кивнула. Это было то, чего я хотела. То, о чем писал отец в своем последнем письме. Право на ошибку. Право на смерть. Но реальность оказалась тяжелее теории. Мое тело, которое семьдесят лет было послушным, идеальным инструментом, теперь стало хрупким сосудом, который нужно было беречь.

— Твой мозг помнит старую скорость. Твои инстинкты, выточенные десятилетиями, требуют старого рывка. Но мышцы и кости больше не выдержат, ты просто убьешься.

Он посмотрел на меня, как пятилетний ребёнок, который протягивал мне леденец. Пока проходило обследование, я рассказала Виктору за что я борюсь и что за стеной меня ждет не отложное дело. Я должна была туда пойти.

— Останься. Дай себе время. Тебе нужно заново научиться ходить в этом теле. Тебе нужно понять его новые границы, перепрошить свои нейронные связи под человеческую физиологию.

— Хорошо, Витя, — тихо сказала я, впервые за долгие годы назвав его так, как звала в его детстве. — Неделя. Мне нужна неделя, чтобы потренироваться. Чтобы привыкнуть к тому, что я больше не бог.

Я встала. Движение далось мне с трудом, суставы тихо хрустнули.

Глава 17. Тридцать дней

Мы стояли на краю большого котлована за старой насосной станцией. Земля здесь была мягкой, податливой, взрыхленной гигантскими корнями мутировавшей флоры. Она пахла прелой листвой, сырым перегноем и острым, металлическим запахом надвигающейся осени.

Глеб стоял у самого края ямы. Он не смотрел на нас. Его внимание было полностью поглощено телами, уложенными в ряд на сколоченных наспех деревянных носилках. Он поправлял края грубого холста, накрывающего мертвых. Он убирал складку на ткани над лицом парня, чья рука ниже локтя заканчивалась хитиновым наростом. Глеб делал это так, словно боялся разбудить их, словно извинялся перед каждым за то, что его скальпель оказался бессилен.

Вокруг нас молча стояли те, кого С.У.К.И. называла «браком». Полукровки, легкие адапты, те, чья ДНК оказалась достаточно гибкой, чтобы пережить симбиоз с вирусом, но достаточно человеческой, чтобы сохранить разум. Девушка с бледной, покрытой мелкой чешуей кожей на щеках тихо плакала. Она не вытирала слезы, они просто стекали по ее лицу, капая на комбинезон. Рядом стоял парень с неестественно длинными, суставчатыми пальцами; он сжимал в руках чью-то старую, залитую кровью медицинскую карту, и его плечи мелко дрожали.

Они не выли. Они не рвали на себе одежду. Они просто стояли, впитывая эту тишину, потому что в подпольном госпитале, где они жили, тишина означала только одно — кто-то не проснулся.

Многие годы я смотрела, как умирают люди. Но тогда, в стерильном мире С.У.К.И., смерть была абстракцией. Это был статистический сбой, ошибка биологии, которую быстро и эффективно утилизировали. Я присутствовала на похоронах, я произносила правильные, заученные слова, но я не чувствовала земли. Я не чувствовала веса уходящего. Аркадий Львович хотел избавить нас от смерти, превратив нас в идеальные, бессмерные узлы Сети. Но он забыл, что без тени нет объема. Без конечности нет ценности.

Эти «уродцы», которых элита гноила в подвалах, понимали смерть лучше, чем любой академик из Совета. Потому что они жили, зная, что каждый вдох — это маленькая победа, а каждый выдох — не гарантирован. Их боль была их правом. И сейчас, отдавая эту боль земле, они забирали свое право назад.

— Можно, — хрипло сказал Глеб. Его голос сорвался, он откашлялся и кивнул.

Двое адаптов шагнули вперед, берясь за веревки, продетые под носилками. Мышцы на их спинах, покрытых шрамами и странными, узловатыми выпуклостями, напряглись. Веревки заскрипели, натягиваясь.

Я смотрела, как тела медленно опускаются в темную, влажную утробу земли. Это было грязное, несовершенное действие. В нем не было той математической гармонии, к которой стремился Аркадий. В нем был только тяжелый, животный труд и бесконечная, разъедающая душу тоска.

Глухой, тяжелый стук. Дерево ударилось о дно.

Тишина стала еще гуще, давящей на виски. Глеб шагнул к краю. Он не стал говорить никаких высоких речей. Он просто опустил руку в ведро с землей, достал полную горсть и разжал пальцы. Сухие комья глухо застучали по брезенту.

— Спокойно, ребята, — тихо произнес он, и в этом шепоте было больше любви, чем во всех молитвах мира. — Никаких операций. Никакого наркоза. Никакой боли. Вы были самым уродливым, самым прекрасным моим материалом. Отдыхайте.

Он отвернулся, и я увидела, как он быстро, грубо смахивает что-то с глаз тыльной стороной ладони, оставляя на щеке грязный след.

Я подошла к ведру. Зачерпнула землю. Она была ледяной, шершавой, пахнущей червем и корнями. Я высыпала ее в яму, чувствуя, как холодные комья проскальзывают между пальцами, падая на тех, кого я знала, кого видела в корчах агонии, кого Глеб пытался спасти.

Мы стояли над могилами «брака», который оказался единственной по-настоящему живой частью этого города.

Я бросила еще одну горсть земли. Потом еще одну. Моя спина ныла, плечо пульсировало, а в горле стоял ком. Но с каждым ударом земли, с каждым глотком холодного осеннего воздуха, я чувствовала странное, парадоксальное облегчение.

Мы хоронили наших мертвых. А значит, мы были живы. И пока мы могли вот так — грязными руками, через боль и слезы, прощаться с теми, кого любили, — никакой Аркадий, никакая С.У.К.И. и никакая Сеть не могли забрать у нас наше главное, наше неоптимизированное право. Право быть людьми.

***

Мне восемь лет. Мы сидим в нашей маленькой, но уже уютной комнате. Папа чинит радиоприемник, а я, свесив ноги со стула, наблюдаю за ним.

— Папа, а как появился наш город? — спрашиваю я, болтая ногами. — Откуда он взялся из пустоты?

Папа откладывает отвертку, вытирает руки ветошью и смотрит на меня. В его глазах появляется мягкая грусть, которая бывает, когда взрослые вспоминают то, что детям видеть рано.