Яромира. Украденная княжна

Чеслава хотела уйти, чтобы не стать невольным видоком того, что для чужих ушей не предназначено, но не успела. Потому что воевода, так и не взглянув на Вячко, сказал:

– Ты мне больше не сын!

Потом подошел и содрал с него, несопротивляющегося, воинский пояс. Долго возился неверными, непослушными пальцами с застежкой, а Чеслава словно к земле приросла. Ноги налились свинцом, она и хотела отвернуться, чтобы не видеть эту невозможную, невообразимую кару, но не могла.

Наконец воевода Будимир сладил с застежкой и, зарычав, напряг силы, чтобы отодрать Перунов оберег. Он сам приладил его к поясу сына, когда тот выдержал Посвящение и из мальчишки превратился в мужчину. Долго не поддавался тонкий шнурок, хотя, казалось, что в нем рвать?.. Но вот жалобно затрещала нить, и знак Перуна оказался в одной руке, а пояс – в другой. Оберег Будимир спрятал себе под рубаху, а пояс швырнул под ноги сыну. Вячко дернулся, но смолчал.

– Нет у тебя больше отца!

Воевода, пошатнувшись, развернулся и зашагал прочь. Шел он так, что казалось, к каждой ноге его был привязан неподъемный груз.

Долго стояла тишина. Чеслава отчего-то страшилась пошевелиться. Краем глаза заметила замершего в стороне Стемида, ставшего еще одним невольным видоком суровой расправы.

Наконец Вечеслав отмер. Склонился и слепыми руками нашарил в пыли пояс. Бережно отряхнул его и, согнув голову, попытался застегнуть. Руки у него дрожали, не слушались.

Первым не выдержал Стемид. В несколько шагов подошел к нему и взял – не выхватил – из рук воинский пояс, быстро сладил с застежкой, пока кметь, не поднимая головы, разглядывал пыль у себя под сапогами.

– Есть куда пойти? – спросил хмуро.

Вячко уразумел не сразу. Повел неуверенно плечами и махнул рукой.

– Под крыльцом посплю, – сказал сорванным голосом.

Он не шутил и не пытался никого разжалобить. Просто разом сделалось ему все равно, где спать, что есть, куда идти. Может, случись все на берегу реки, он бы шагнул прямо в бурный поток, и довольно.

– Под крыльцом только псы спят, а ты княжий кметь, – спокойно отозвался Стемид. Поймав взгляд Чеславы, вдруг подмигнул ей, хотя было ему невесело. – Вот воительница наша княжьей милостью одарена была избой! Пустишь к себе на ночлег мальца?

Невольно губы Чеславы расползлись в слабую улыбку. Вот как бывает. Еще днем Вячко был для него щенком, что княжну погубил, а нынче уже малец. За ночлег его радеет…

– Вестимо пущу. – Она кивнула.

Вечеслав же стоял словно глухой, будто не о нем велась речь. Но когда Чеслава, чуть обождав, развернулась и зашагала к воротам, он последовал за ней неслышной тенью.

Изба, которой ее одарил князь, стояла на окраине городища и одной стеной смотрела на лес. Воительница прикипела к ней, едва переступила порог. Раньше она, как и всякий кметь, у которого не было семьи, ночевала в клети в тереме, а вещи хранила под лавкой. Теперь же у нее был свой дом. Она проросла корнями так крепко, что не выкорчевать.

Как всегда, изба дыхнула на нее теплом и уютом. Шибко умелой хозяйкой Чеслава не стала, но кое-что стряпать, знамо дело, могла. Княгиня Звенислава с самого первого дня присылала к ней чернавок со свежим молоком, сливками, сырами, караваями.

Неловко потоптавшись на пороге, Вячко поклонился домовому и вошел. Двигался он словно деревянный, и лицо у него было каменное, совсем неживое. Покосившись на него, Чеслава указала рукой на лавку, что стояла в дальнем углу у стены, напротив остывшей за долгий день печи.

– Ее занимай. – Горло першило от неловкости, и она откашлялась.

Чтобы отвлечь себя и забить делами дурные мысли, она полезла по сундукам да ларям выискивать, что постелить на жесткое дерево. Но когда вернулась из угла, отгороженного занавесью, то застыла посреди горницы: Вячко улегся прямо на голую лавку – лицом к стене, подложил под щеку сложенные ладони и уже тихо сопел. Не то взаправду спал, не то притворялся.

Чеслава подавила вздох и все же подошла к нему, укрыла стареньким покрывалом. Остальное пристроила рядом. Проснется ночью – может, возьмет. Потом села за стол и, подперев ладонью щеку, долго смотрела на мерно вздымавшиеся плечи Вячко. Кажется, все же не притворялся.

Рано утром Чеслава проснулась от шума. Спросонья ничего не вспомнив о прошлой ночи, схватилась за меч, который всегда клала рядом с собой. Вскочив с лавки, уже малость пообвыклась и в себя пришла. Воительница натянула привычные портки, оправила рубаху из плотного льна, пригладила тонкую косу и прошлепала босыми ногами в горницу.

– Я тебя разбудил? – заметив ее, покаянно спросил Вечеслав. Он принес в избу дрова, чтобы подтопить печь, и сложил их на полу. – Не серчай. У нас… – случайная оговорка про отцовскую избу обожгла губы, и он замолчал, пережидая острую, болезненную судорогу, – раньше по-другому заслонка открывалась. Непривычно мне.

Он умылся и выстирал испачканную кровью рубаху. Та нынче сохла на печи. Невольно Чеслава отметила, что на избитом теле не было живого места. Вячко ждал ответа, и потому она сказала:

– Не разбудил. К князю пора.

Пока она собиралась, Вечеслав сидел в сторонке на той лавке, на которой спал. Вновь появившись в горнице, уже с воинским поясом и вдетым в ножны мечом, Чеслава посмотрела на него удивленно и малость раздраженно:

– Ну, чего расселся? Хочешь к князю запоздать?

Вячко ожег ее забитым, неуверенным взглядом. Еще пару дней назад воительница и представить не могла, что справный, статный, веселый кметь будет так смотреть.

– Но как же… – пробормотал неуверенно, и Чеславе сделалось горько.

– Тебя из рода отец изгнал, а не из дружины князь. Собирайся, – сказала твердо, и впервые за два долгих тяжких дня Вечеслав улыбнулся.

«Ништо, – подумала Чеслава, наблюдая за ним. Она пыталась понять, что скажет князю, коли он по-другому рассудит. – Ништо. Как-то будем жить».

– Чеслава, – Вячко поднял на нее взгляд, – никогда не спрашивал досель… Как тебя по батюшке величать?

– Никак, – отрезала воительница, поджав сухие губы. – Нет у меня отцовского имени. И отца нет.

«С той поры, как он выколол мне глаз».

Кметь молчал. Ничего не спрашивал, ничего не говорил, и Чеславе это пришлось по нраву.

– Стало быть, мы вдвоем теперь будем. – Вячко натянуто, жестко улыбнулся. – Я ведь тоже больше не Будимирович.

По пути в терем они приметили нечто странное. Из леса вышел воевода Видогост. И бочком-бочком, украдкой вдоль опушки зашагал к терему.

– Князю рассказать надобно. – Воительница прищурилась, глядя ему в спину.

Ярослава Мстиславича поджидать Чеслава отправилась на крыльцо терема. Вячко же в одиночестве пошел в гридницу, к которой медленно стягивались кмети. Посмотрев ему вслед, воительница хмыкнула со странной гордостью. Любо-дорого поглядеть было, как шагал. Распрямив плечи, подняв голову. И только разбитое лицо да сиротливый, куцый обрывок шнурка, на котором еще вчера висел родовой оберег Перуна, выдавали, что случилось накануне.

«Надо бы новый парню справить, – подумала она по-женски домовито. – Негоже кметю без знамени Перуна ходить».

Еще и кивнула сама себе. Мол, верно мыслишь, Чеслава!

Несмотря на раннее утро, подворье уже давно не спало. Чеслава стоять без дела не привыкла, да и подпирать собой крыльцо вскоре устала. Поймав теремную девку, вызнала, что князь и княгиня трапезничают. Стало быть, немного времени у нее было, и воительница зашагала к конюшне, проведать кобылу. Внутри, кроме слуг, она встретила старшего сына князя, Крутояра. Наравне с холопами тот чистил стойла, таскал старое сено, ворошил новое, поил лошадей, подсыпал им овес. Заметив ее, мальчишка смутился. Но – делать нечего – вздохнул и подошел, утирая вспотевший лоб рукавом испачканной заношенной рубахи.

Чеслава ведь не только княжон учила ратной науке. Она и старшего княжича натаскивала, когда отец его да десятник Горазд заняты были.

– Ты пошто здесь? – спросила нахохлившегося мальчишку.

– Князь наказал, – буркнул он, смотря в сторону. – Я Мирошке подсоблял из терема сбегать. Стерег их, совой кричал.

– И в ту ночь? – подивилась Чеслава.

– Нет, – еще сердитее отозвался Крутояр и помотал головой. – Но сперва я мыслил, все через меня случилось. Ну, раньше-то ведь я подсоблял… вот и пошел к отцу, повинился…

И, вздохнув, княжич дернул носом. Чеславе сделалось и горько, и смешно. Совсем в тереме все наперекосяк пошло, как Яромира пропала. Посыпалось, словно из-под ног почву выбили.

Крутояр вновь поднял руку, чтобы смахнуть со лба пот, и чересчур широкий ворот рубахи съехал чуть в сторону и вниз, обнажив плечо. С высоты своего роста Чеслава приметила на нем вытянутую красную полосу. След от удара.

Заметив ее взгляд, княжич ступил назад и рваным движением поправил ворот, натянув его под самое горло.

– Ну, а ратную науку постигать батька не запретил? – улыбнулась воительница, глядя на насупленного мальчишку.

Тот поднял удивленный взгляд.

– Нет! – воскликнул громко.

Как можно княжичу такое запретить? Ему надлежало стать воином, правителем. Он упражняться должен денно и нощно.

– Обожди меня тогда. Как в гриднице управимся, погоняю тебя.

Лицо Крутояра вспыхнуло ярче солнца в дождливый день. Он закивал и впервые за весь разговор просиял улыбкой:

– Я разом управлюсь, осталось навоз разгрести, и…

– Чеслава? Пошто ты здесь?

Воительница выругала себя крепким словцом. Ну как так можно заболтаться, что шаги князя позади себя не услышать? Тот ступал бесшумно, как и подобало воину, но ведь и она не пальцем делана. Должна была почувствовать.

Крутояра же при виде отца как ветром сдуло. Схватил зубчатые грабли и бочком-бочком скользнул обратно в конюшню. Чистить стойла. Занятие, вестимо, для княжича позорное, как и положено всякому наказанию.

– Княже, – воительница склонила голову, – я сказать тебе хотела… С утра, еще до того, как солнце встало, я прямо из избы увидала, как воевода Видогост из леса выходил. Один. Шибко уж он таился, себе за спину все глядел. И по опушке в терем воротился.

Ярослав молчал. Какая-то мысль вертелась на самом краю сознания, но он никак не мог за нее ухватиться.

– Моя же изба с самого края стоит, – не дождавшись ответа, воительница заговорила вновь. – Я решила тебе рассказать. Чудно ведь.

– Чудно… – эхом повторил Ярослав, мучительно что-то припоминая. В одно мгновение он изменился в лице. – Фибула! – воскликнул и поспешил на середину подворья, куда накануне выбросил в пыль находку.

Немало сапог прошлось по подворью за минувшее время. Ярослав, не чураясь, сам разгребал пыль, и воительница, вестимо, помогала. Наконец, он наткнулся пальцами и укололся до крови об острый край, но даже не почувствовал боли. Князь отряхнул об портки осколок фибулы и поднял его на вытянутой руке на солнце – так, чтобы на него попали первые, особенно яркие лучи.

– Перуне, Отец небесный… – прошептал ошеломленно одними губами.

Стиснул осколок в кулаке – вздулись жилы на предплечье – и, круто развернувшись, зашагал в терем. Чеслава поспешила следом. Вихрем князь промчался мимо собственных воев и взлетел на крыльцо, а затем по всходу поднялся на женскую половину терема. Воительница старалась не отставать: грызла ее мысль, что в таком состоянии Ярослав Мстиславич способен на непоправимое.

– Звенислава! – Его громкий зов рокотом разнесся по горницам, и встревоженная княгиня показалась в дверях, держа за руку младшую дочь.

– Погляди! – Князь приблизился к ней прыжком и показал осколок фибулы. – Погляди, такие ты на плащи нашивала? В дар дорогим гостям.

Княгиня посмотрела на мужа, словно впервые видела. Ее, как и Чеславу, потрясло то, как сильно князь был взбудоражен. Редко он давал волю чувствам, и того реже кто-то видел его волнение.

– Что приключилось? – Звенислава протянула руку и накрыла ладонью его предплечье, подивившись тому, какой горячей была кожа даже через рубаху. – Ярослав…

– Погляди на фибулу и скажи: узнаешь ты ее? – Князь старался говорить спокойно, но голос его дрожал, разрывался от сдерживаемого гнева.

Вздохнув, Звенислава покорно всмотрелась в кусочек, который протянул муж. Она повертела его в руках, погладила пальцами шершавые края, покатала меж ладоней. И, чуть помедлив, кивнула:

– Таких всего две было. Для плащей княжича Воидрага и дядьки его, воеводы. Их купцы из Царьграда по моей просьбе привезли…

Князь не дослушал. Развернулся и рванул прочь, только и мелькнула беленая рубаха на ступеньках всхода. Звенислава проводила его рассеянным взглядом и посмотрела на Чеславу, но та, уразумев, куда направился Ярослав Мстиславич, побежала за ним.

Выскочила на крыльцо, когда князя уж след простыл. В отчаянии воительница отыскала воеводу Стемида в толпе гридней и махнула ему рукой, чтобы следовал за ней. В отдельные хоромы, где разместили гостей, они поспели вовремя.

Схватив воеводу Видогоста за ворот рубахи, Ярослав швырнул его спиной в стену, и тот осел на пол, оглушенный и ничего не разумеющий. Князь принялся осыпать его ударами кулаков.

– Где моя дочь?! Куда подевал мою дочь?! – рычал он, переводя дыхание в коротких промежутках. Лицо его искривляла дикая, ничем не обузданная злость.

Застыв в дверях, Стемид и Чеслава глядели на это несколько мгновений, а потом воительница, не помня себя, бросилась к князю, ловя за руку. Очнувшись, с другой стороны подоспел и Стемид.

– Ты убьешь его, господине! – кричала она, хоть и ведала, что тщетно.

Опьяненный и разгоряченный, Ярослав ее просто не слышал.

– Что тут… дядька! – В горницу влетел княжич Воидраг, привлеченный звуками борьбы.

Он поднял шум, и на него сбежались кмети обеих дружин. Насилу Ярослава оттащили от валявшегося на полу воеводы. Потребовалось пять крепких, дюжих мужиков, чтобы обуздать князя. У того в кровь были разбиты кулаки. Кровь же пятнами растекалась по рубахе и стенам над местом, где избил он воеводу.

Видогост тяжело захрипел и продрал уже заплывшие от ударов глаза.

– Покажи плащ, – Ярослав глянул на воеводу, – который тебе моя княгиня подарила.

Когда Видогост не пошевелился, князь не выдержал и сам раскидал кучу тряпья, что лежала на лавке. Нашелся в ней и дорогой добротный плащ – дар грядущим родичам от Ладожской княгини. Именно в них воевода и княжич сидели на пиру в ту ночь.

Чеслава не сдержала потрясенного вздоха, когда князь, тряханув плащ, растянул его в руках и указал на сломанную застежку. А после раскрыл ладонь, на которой лежал осколок фибулы. Он подходил к той застежке как родной. Он и был родным.

Стемид тем временем отдал короткий приказ, и вскоре хоромы, где привечали гостей, окружила ладожская дружина.

Видогост глядел по сторонам, полулежа на полу. Подниматься он не спешил. Медленно, но верно настигало его тяжелое осознание: он попался.

– Где моя дочь, воевода? – Голос Ярослава разрезал тишину. – Я выколю тебе глаза и отрежу все пальцы по одному, а потом выпущу кишки и скормлю диким зверям, – пообещал он будничным голосом.

– Довольно! – Видогост разлепил окровавленные губы. – Довольно. Я скажу. Скажу.

Побег княжны

Яромира споткнулась и чуть не упала. Грубая веревка, которой были связаны ее руки, натянулась, когда идущий впереди мужчина дернул ее на себя, заставив княжну семенить.

– Ну! Пошевеливайся! – велел Щука.

– Я тебе не телок на торгу, – огрызнулась Яромира и смахнула со лба пот внутренней стороной локтя.

– Ишь ты, – присвистнул Рысь. – Какая болтливая оказалась. Может, тебе рот опять заткнуть?

Если бы могла, княжна испепелила бы его взглядом. Ее глаза полыхнули яростью, которую часто можно было увидеть в глазах ее отца. Но язык она прикусила: бежать по лесу с кляпом будет невыносимо.

Третий мужик, самый молчаливый из всех, имени которого она до сих пор не знала, обернулся и махнул рукой.

– Чего застыли? – недовольно пробормотал. – Уж скоро солнце встанет!

Щука и Рысь рванули вперед, и Яромира – следом. От усталости она едва переставляла ноги. Сперва ее бросили, связанную и недвижимую, почти на целый день в землянку, а после едва ли не взашей вытолкали наружу и заставили бежать до колющей, острой боли в боках. Ей не хватало воздуха, и она рвала горло и легкие, пытаясь нормально вдохнуть. Но лишь пуще их обжигала.

По лесу Яромира брела словно слепая. Она не узнавала Ладожской земли, хотя они не могли уйти далеко. Все казалось ей чужим, черным и пугающим. Деревья скрипели и шелестели на ветру, их тонкие ветки раздирали одежду, вытаскивали пряди из растрепанной косы, стегали по лицу. Коряги и торчащие корни так и норовили броситься под ноги, и уже не единожды Яромира пребольно о них ударялась, пачкая хорошенькие, ладные сапожки. Вдалеке выли волки, всюду ей слышались звуки диких зверей.

– Пошевеливайся! – Рябой Щука дернул веревку безо всякого повода, и Яромира оскалилась ему в спину.

Он упивался властью над княжной. Ей уже казалось, что это он подговорил Рысь выкрасть ее лишь затем, чтобы не делиться властью с воеводой Видогостом. Да, тихие омуты глубоки. Оказалось, лютая гниль сидела в сердцах мужиков, что еще седмицу назад жили-поживали со своими семьями и ведать не ведали, на что будут способны ради звонкой монеты.

Когда воевода Видогост – злющий, встрепанный – толкнул дверь землянки с такой силой, что та едва не отлетела, Яромира не поверила глазам. Но сколько бы она ни моргала, морок не исчезал. Словно завороженная глядела княжна, как воевода, пригнувшись, шагнул в землянку да пнул со всей дури лавку. И такова была его злость, что скамья перевернулась, а сидевший на ней Щука отлетел к стене.

Может, в тот самый миг замыслил он за унижение отомстить.

– Еще день побудьте тут с ней, – мрачно велел Видогост, не глядя на Яромиру.

– Ты нам заплатить обещался! – Рябой Щука взвился на ноги с грязного, вонючего пола, и воевода посмотрел на него словно на пыль у себя под сапогами.

– Молчи, холоп. Не то ни гроша не получишь, – посулил он и потряс перед лицом уродливого мужика тяжелым кулаком.

– Охолони-ка малость. – Рысь шагнул к нему и примирительно поднял руки. – Мы с тобой об ином сговорились. Еще день – так плати вдвое больше!

– Ах ты пес вонючий! – И резким ударом Видогост завалил того на пол. – Еще смеешь мне, княжескому воеводе, указы чинить? Да я твою голову размажу об стену и не запыхаюсь! – взревел он и сызнова пнул лавку.

Когда в землянке повисла тишина и напуганные мужики замолчали, решив, что перечить ему нынче – гиблое дело, Видогост вновь заговорил. Сперва всех троих обвел пристальным взглядом, потом откашлялся, прочистил горло и сказал:

– Завтра к ночи за ней вернусь. Серебра вам принесу. Все. И будет с вас.

Не успела за ним захлопнуться дверь, как Щука смачно сплюнул вслед. И тогда у Яромиры от страха прошелся по спине холодок.

– Надует он нас! Правду княжна сказывала, зарубит, и вся недолга! – Он сжал в кулак мозолистую пятерню. – Уходить надобно, и ее с собой заберем. Сами князю отдадим и денег с него по весу девки возьмем!

Пререкались они совсем недолго, и уже вскоре трое мужчин распахнули дверь землянки и вытолкнули Яромиру наружу. Она жадно глотала упоительный, свежий воздух и не могла надышаться, но долго ей стоять не позволили. Щука обмотал руки веревкой теперь уже спереди, а другой конец сжал в кулаке.

– Ступай, княжна, – велел он и положил ладонь на плечо Яромиры.

Та сбросила его руку и скользнула в сторону на пару шагов. От его сального прикосновения повеяло чем-то недобрым.

В лесу Яромире стало гораздо страшнее, чем было в землянке. Там-то она, поразмыслив, решила, что никакой беды с нею не случится, никто ее обижать не станет и уже очень скоро она вернется в терем, увидит отца и матушку…

Но нынче все виделось по-другому. Решив предать воеводу Видогоста и забрав с собой его добычу, мужчины враз круто все изменили.

От рябого Щуки ее постоянно бросало в дрожь. Его прикосновения, взгляды – ей было противно все. Она бы и рада держаться от него подальше, да он как схватил веревку, так и не думал отпускать. Никому не отдавал даже на мгновение. И постоянно тянул, тянул Яромиру на себя, заставляя то спотыкаться, то падать, то негромко стонать, когда веревка особенно сильно впивалась в стертые до крови запястья.

Одна, совсем одна посреди огромного леса, и рядом – три мужика, один из которых раздевал ее глазами, а имя третьего она до сих пор не знала.

«Лучше бы я осталась сидеть в той землянке с тряпкой во рту. Лучше бы, связанная, дожидалась, пока вновь явится воевода Видогост», – тоскливо думала Яромира, пока с каждым шагом они все дальше и дальше уходили и от землянки, и от ладожского терема. Княжна об этом не знала. В темноте в лесу она совсем не разбирала дороги. А их небольшой отряд уверенно вел Щука, и двое других доверяли ему и не шибко следили за коварной тропинкой. Напрасно.

Когда Яромира в очередной раз рухнула на колени, споткнувшись о торчащую корягу, она смогла незаметно сжать в ладони небольшой, острый камень. Это нехитрое оружие придало ей сил. Пока с трудом поспевала за Щукой, задыхаясь и чуть не плача, вспоминала все, чему учила ее воительница Чеслава. Как одолеть того, кто превосходил тебя ростом и силой, как можно справиться со здоровенным мужиком. Главное – знать, куда бить. Шершавая поверхность камня царапала нежные ладони, но Яромира лишь крепче его сжимала. Быть может, наступит час, когда он ей пригодится.

Когда на темном небе забрезжил вдалеке рассвет, Щука велел остановиться. Они разыскали неглубокий овраг и спустились туда, схоронились за высокими плотными кустами. Он крепко привязал Яромиру к дереву и отозвал в сторонку Рысь о чем-то пошептаться.

Она осталась наедине с косматым, бородатым мужиком, самым молчаливым из всей троицы. Рядом с ним она чувствовала себя, пожалуй, еще хуже, чем когда Щука тащил ее на веревке, словно собаку на привязи. Один его грязный вид пробирал до самого нутра. Княжна старалась не смотреть на похитителя. Искоса, потихоньку она принялась оглядывать овраг, в котором им предстояло прятаться до глубокого вечера. Глупо было надеяться, что она сможет улизнуть, когда они заснут. Кто-то да останется нести стражу.

Яромира зажала ладони коленями, чувствуя приятное покалывание камня. Если извернуться, им можно и глаз выколоть, и жилу пробить. Только бы у нее хватило сил. Только бы попался удачный момент.

– Красивая ты девка, – прохрипел третий, самый молчаливый мужик. – Холеная, нежная. Не то что наши общинные бабы.

По виску Яромиры скатилась бисеринка пота. Медленно, чудовищно медленно она повернулась и посмотрела на похитителя. Его глаза – черные, словно угли, – прожигали в ней дыру. Он облизнул губы, обнажив почерневшие гнилые зубы, и улыбнулся страшной улыбкой:

– И нашто мне княжеское серебро, когда такая краса рядом?..

* * *

Прошло еще четыре дня, и Яромира почти забыла, что была когда-то княжной. Что у нее была та, другая жизнь. С отцом и матерью, которые не чаяли в ней души, с младшими братьями и сестренкой, с воительницей Чеславой, с Вячко… С мягкой, теплой постелью и нарядами из тонкой, невесомой паволоки[18], червленого аксамита[19] и багряной парчи.

Щука гнал и гнал их по лесу вперед, и время для Яромиры слилось в одну бесконечную серую хмарь.

Они шли ночами и отдыхали днем, но она боялась спать. Лишь дремала – прерывисто, чутко. И всякий раз ей мерещились ледяные руки, больше похожие на клешни. От них шел болотистый, гнилой запах, и у нее сердце переставало биться, когда они ее касались. С судорожным вдохом княжна просыпалась в низине очередного оврага, глубоко в лесу, в окружении кустов и шишек. Оглядывалась по сторонам и замечала на себе липкий взгляд третьего мужика. Недавно она узнала его имя. Блуд.

В первый день она думала, что Щука хочет уйти подальше в глубь леса, а оттуда как-то отправить весть ее отцу. Ведь они хотели получить за нее богатый выкуп. Но минуло уже немало времени, а еще ни разу они не набрели на какое-либо поселение. Даже на дорогу не вышли! Но Щука упрямо пробирался сквозь кусты и колючки, и Яромира уже начала сомневаться в собственной памяти и слухе. Она ведь слышала их разговоры. Их ссору с воеводой Видогостом. Ее они умыкнули ради выкупа. Так отчего же зашли так далеко?..

Усталость и голод туманили Яромире разум, и мыслить четко она не могла. Но на третий раз, как встало солнце и они схоронились в пушистом ельнике на дневной отдых, она все же догадалась.

Догадалась о том, о чем – пока – молчали и Рысь, и Блуд. Щука заблудился в лесу. У их скитаний и блужданий могло быть лишь такое объяснение. И теперь ей оставалось ждать, пока догадаются двое других.

Немудрено, что, оказавшись в огромном, густом лесу, Щука заблудился. Не был он ни бортником, ни охотником и потому не знал особых знаков, которые указывали дорогу.