Яромира. Украденная княжна

Они плутали в самой гуще и, быть может, ходили кругами, никуда особо не продвигаясь. Яромира не знала. Для нее все деревья выглядели одинаково, как и для Щуки.

Буря грянула к концу пятого дня. Поднявшийся ветер нагнал на небо тучи, и солнце скрылось раньше обычного. На лес опустились ночные сумерки, и Щука разбудил свой отряд: пора уходить. Пока Яромира пыталась умыть набранной в ручье водой лицо и хоть немного оттереть грязь и пот, мужчины зацепились словами.

– Я сказал – туда!

До нее донесся разгоряченный голос Щуки, и она насторожилась. Отложила в сторону плошку с водой и подняла голову: втроем они стояли наверху оврага.

– Мы оттудова пришли! – зло огрызнулся Блуд. – Я нарочно там дерево поломанное приметил…

– Врешь! Врешь, собака!

Яромира нащупала камень, который хранила с первого дня. Ей больше не связывали руки: веревка обхватывала за пояс, и двигаться княжна стала гораздо свободнее.

– Да ты белены обожрался! – взревел Щука и, не сдержавшись, изо всей силы толкнул Блуда обеими руками в грудь.

Тот пошатнулся, и между ними поспешил вклиниться Рысь. Он примирительно выставил раскрытые ладони по обе стороны от себя:

– Эй, эй, не годится это! – Он попытался их успокоить, но и Щука, и Блуд к тому времени уже были разгорячены и злы.

– Кого ты защищаешь? Он завел нас сам леший не разберет куда! Мы бродим кругами. Чего дожидаешься? Что цепные псы ее батьки нас догонят? – Блуд повернулся к Рыси и посмотрел на него исподлобья.

Щука вскинулся, сжал кулаки и, тряся головой, пошел в наступление. Яромира, наблюдая за ними, задержала дыхание. Да хоть бы они поубивали друг друга, она печалиться не станет! Нащупав ободранными пальцами тугой узел веревки у себя на боку, она достала заостренный камень и потихоньку принялась пилить, поглядывая на крутой край обрыва. Вот бы кто-нибудь из них еще упал и сломал себе шею… Вот было бы славно!

– Ты! Ты во всем повинен! – орал Блуд, и слюни из его рта разлетались далеко вокруг. – Какой леший тебя дернул воеводе дерзить? Пошто мы из землянки ушли? Нынче бы уже при серебре были!

– Остолбень! – ярился в ответ Щука. – Да коли бы не я, ты бы и по сю пору пустые щи хлебал со своей тетешкой!

– Ах ты!..

Кто из них первым схватил с земли палку, Яромира не увидела. Она подняла взгляд от веревки, когда услышала глухой звук, и тихо ахнула. Блуд медленно оседал на колени, из проломленной головы струилась кровь, а над ним стоял Щука с занесенной дубинкой.

– Что ты натворил?! – взвыл Рысь и бухнулся на землю, подхватил едва не завалившегося навзничь Блуда.

Яромира заработала рукой еще быстрее и принялась подергивать на себя веревку, чтобы создать натяжение. Она слышала глухую ругань, стоны, крики… А потом резко зашуршали ветви и листва, и в овраг неподалеку от нее скатились два переплетенных тела. Она не сразу уразумела, кто это был. Но все же смогла разглядеть окровавленную голову Блуда, вцепившегося в Щуку столь крепко, что даже у подлетевшего к ним Рыси не получилось разнять.

Наконец, с жалобным треском поддался и ее узел, и конец веревки медленно осел у ее ног. Яромира была свободна. Прямо перед ней катались озверевшие мужики, рыча нечеловеческими голосами. Рысь бегал вокруг, пытаясь разнять, но скорее мешал и мельтешил.

Сделав глубокий вдох, Яромира бочком поползла в сторону, подальше от них, к другому краю оврага. Щука и Блуд не увидели бы ее, даже если бы она не таилась: так сильно были поглощены избиением друг друга.

Сердце у Яромиры колотилось словно обезумевшее. Она задыхалась, но упорно ползла в сторону, которую наметила. Густые кусты надежно укрывали ее от случайного взгляда Рыси. Она вслушивалась в звуки драки и кусала губы, моля всех богов, чтобы Щука и Блуд подольше друг друга избивали, если уж не насмерть, то до потери сознания.

Наконец она оказалась ровно напротив мужиков и посмотрела наверх. Ей предстояло ползти по склону оврага, а затем бежать куда глаза глядят. Лучше оказаться в густой чаще, чем на привязи. Вспомнив всех богов и даже Перуна, покровителя воинов, к которым она не относилась, Яромира схватилась за первую корягу и подтянулась. Потом за вторую и за третью…

Ее ноги увязали в густой, влажной земле. Она скользила и цеплялась за грязные палки изо всех сил, пачкаясь еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже некуда.

Яромира проползла чуть больше половины пути, когда громкий треск ветки, которую она ненароком обломала, привлек внимание Рыси. Он глянул сперва в тот кустарник, в котором она сидела изначально, и обомлел, не отыскав княжну. Обшарив овраг, он увидел ее и заблажил не своим голосом. Склонился и вновь попытался оттащить Блуда и Щуку друг от друга, но те уже слабо разумели, что происходило вокруг. И потому Рысь бросился за княжной один.

Никогда прежде Яромира так шустро не карабкалась наверх. Ступив ногами на твердую землю, она, не задумываясь, рванула вперед. Она не знала, куда бежит, не знала, где ее дом, не знала, какую тропинку выбрать, чтобы выйти к поселению. Она знала лишь, что за спиной громко, тяжело сопел здоровенный мужик. И она лучше умерла бы, чем снова оказалась в его руках.

Подобрав порванную, испачканную поневу и прикусив косу, чтобы та не цеплялась за ветки, Яромира мчалась по темному, страшному лесу. Слезы катились у нее по щекам, но она их не замечала. Ее догоняли выкрики Рыси: тот грозил страшными карами и уговаривал остановиться по доброй воле. Дыхание у нее давно сбилось, горло и легкие жгло от нехватки воздуха, глаза щипало от едкого пота. Яромира не останавливалась. Она не остановилась, даже когда за спиной стихли и крики, и тяжелая мужская поступь, когда ее окутала тишина, прерываемая лишь исходившим от нее шумом, когда от погони и Рыси не осталось и следа. Яромира не остановилась. Страх гнал ее вперед. Она падала, и вновь поднималась, и продолжала бежать. Царапала руки и лицо, сбивала колени, рвала одежду, но не останавливалась.

Все закончилось для нее в одно мгновение. Яромира выскочила из леса на поляну перед крутым обрывом и увидела бескрайнюю гладь воды. Словно подкошенная, она рухнула на траву и перекатилась на спину, глядя на небо, на котором забрезжили первые лучи рассвета. Раскинув руки и ноги, она улыбнулась.

Где-то вдали на горизонте показались паруса чужого корабля.

Сборы князя

– Я должен ехать.

Заложив руки за спину, Ярослав стоял в горнице у небольшого оконца и наблюдал за тем, как на подворье сотник Стемид дурачился с Мстиславом, младшим княжичем, и Жданом, сыном Рогнеды Некрасовны. Крутояр в их забаве участия не принимал и бродил неприкаянной тенью вдоль частокола, волоча по земле деревянный меч.

– Я должен ехать, – повторил он и услышал тяжелый вздох.

Князь обернулся через плечо: Звенислава сидела на лавке, глядя в пол.

Минула седмица, как пропала Яромира. В той заброшенной, гнилой землянке, на которую указал воевода Видогост, они никого не нашли, хотя тот божился Перуном, что лишь прошлой ночью оставил в ней княжну с каким-то мужичьем. Князь велел пустить по следу охотничьих лаек, но беглецы то ли были удачливы, то ли не так глупы и перешли вброд пару ручьев. Псы их потеряли.

Тогда Ярослав снарядил несколько отрядов и поставил в их главе десятника Горазда, которому доверял, как себе. И вот уже который день они вдоль и поперек прочесывали лес, ища в глубоких расщелинах и оврагах, забираясь на холмы, утопая по пояс в болоте…

Ладожское княжество было велико, и впервые на своей памяти Ярослав проклинал необъятные просторы, что достались ему от предков. За такую лютую неблагодарность он заслуживал любую из кар, на которые был щедр громовержец Перун, но он не боялся ни одной из них. Боги уже забрали его дочь.

Вздохнув, Ярослав потряс головой, сбрасывая морок, и подошел к жене. Присел перед ней на одно колено и сжал безжизненные, ледяные пальцы в ладонях. Звенислава подняла голову и несмело улыбнулась. Ее зеленые, болотные глаза выцвели за последнюю седмицу из-за пролитых слез. Лицо похудело, а меж бровями залегла новая складка, которой Ярослав прежде не замечал. Раньше жена часто улыбалась, но теперь уголки ее губ были печально опущены.

– Поезжай, – ровным голосом сказала Звенислава. – Коли будут вести… тотчас пошлю за тобой.

Два дня назад, ранним утром, в ладожский терем примчался гонец: созывалось княжеское вече. Угроза из Нового Града, над которой Ярослав седмицей раньше посмеялся, оказалась много серьезнее, чем он мыслил. Тогда он улыбался, читая послание норманнов. Склонитесь, покоритесь, откупитесь данью… Он много и часто тогда смеялся, размышляя над скорой дочкиной свадьбой, над новым союзом для Ладожского княжества. Нынче все было иначе.

– Я потребую голову Видогоста, – сказал он глухо и хрустнул кулаком. – Голову и великую виру.

На княжеском вече они поговорят не только про требования какого-то безвестного Рюрика из Нового Града. Ярослав привезет воеводу Видогоста, чтобы тот сознался в содеянном и рассказал, как злоумышлял против Ладожского князя и своего брата – Залесского князя. Как задумал расстроить грядущее сватовство и случай подвернулся сам собой.

Он пошел за Воидрагом, который следил за Яромирой и Вячко, и похитил княжну, когда оба юноши сцепились, позабыв обо всем. Посулил какому-то мужичью серебра и велел стеречь Яромиру в землянке, пока все не уляжется, не успокоится.

Ярослав от Залесского князя за деяния его брата потребует и виры, и обещанный союз. И тогда, быть может, он вернет княжича Воидрага отцу. А пока погостит тот в ладожском тереме как ценнейший заложник.

Из злых своих мыслей Ярослав вынырнул, когда ладонь жены ласково огладила его щеку, изувеченную старым шрамом.

– Возьми с собой Крутояра. И… Вечеслава. Увези его из терема.

Князь и при имени сына вскинулся недовольно. А уж когда услыхал про кметя, на которого до сих пор спокойно глядеть не мог…

Но маленькая рука жены удержала его на месте, не позволив взвиться на ноги. Звенислава смотрела на него твердо и непреклонно, и Ярослав вздохнул. Он уже знал, что уступит ей.

– Вячко за свое ребячество и глупость заплатил сполна, – тихо произнесла княгиня.

Он не мог с ней спорить. Сперва он собственноручно высек мальчишку, а потом по подворью расползлись слухи, что Будимир выгнал сына из рода и того у себя в избе приютила воительница Чеслава. Ярослав мыслил поговорить с воеводой. Слишком уж круто тот рубанул сплеча… Руку отсечь – и то было бы меньшим наказанием для щенка, чем стать безродным. Но, обдумав, ничего говорить не стал.

– Не горюй, ласточка. – Ярослав вновь стиснул ладони жены в руках. – Всех возьму, кого велишь. Говори еще, кого брать.

Блеснув влажными от слез глазами, Звенислава улыбнулась. Князь встал на ноги и, подхватив жену с лавки, прижал к себе. Она обняла его за шею и устроила щеку на плече, зажмурившись. На несколько коротких мгновений в сердце поселился покой, которого в тереме не ведали уже больше седмицы.

– Береги себя, – сбивчиво шепнула княгиня и уткнулась носом мужу в шею, опалив кожу горячим дыханием. – Я буду тебя ждать.

Прошло уже двенадцать лет, как Звенислава переступила порог ладожского терема и стала княгиней. Двенадцать лет она провожала мужа в походы и битвы, из которых он мог не вернуться. И двенадцать лет она говорила ему одни и те же слова, словно заклинание, надеясь, что ее любви будет достаточно, чтобы оборонить его и отвести беду.

Оставив повеселевшую жену в горнице, Ярослав вышел на подворье. Он велел собрать воевод и сотников в гриднице: отправиться на княжеское вече он хотел как можно раньше.

Заметив на крыльце князя, Стемид снял с шеи заливавшегося смехом Ждана и оправил задранную рубаху.

– Еще, еще! Еще, дядька Стемид! – Малец требовательно вскинул руки.

– Довольно, Ждан. – Рогнеда Некрасовна возникла на подворье, словно из ниоткуда.

Проплыла по пыли лебедушкой и подошла к воеводе с детьми, чтобы взять сына за руку.

– Довольно, совсем ты Стемида Ратмировича загонял, – сказала, не глядя на мужчину, который не сводил с нее глаз.

– Мне в радость, княжна, – по старой памяти позвал ее воевода.

Рогнеда все же улыбнулась, но, непреклонно покачав головой, увела слабо сопротивляющегося сына в терем.

Вздохнув, Стемид провел пятерней по затылку. Он встретился взглядом с князем, и выражение его лица изменилось. Из благодушного стало хищным, настороженным. Он был одним из немногих, кому князь рассказал о пришедших из Нового Града вестях и о созыве веча.

– Идем в гридницу, – сказал Ярослав. – Потолкуем.

Он окинул взглядом подворье и нашел старшего сына, который по-прежнему без дела шатался вдоль стены наперевес с мечом. Может, Звенислава была права. Тут он тоже взял лишку…

– Крутояр! – позвал князь, и мальчишка встрепенулся. – Ступай сюда, послушаешь.

Когда с разных концов ладожского городища в терем стеклись воеводы и сотники, в гриднице Ярослав и Стемид уже раскатали на двух лавках начертанную карту, на которой были обозначены все княжества с границами.

Крутояр, которого отец впервые позвал в гридницу как равного, взрослого, стоял в углу и не мог поверить нежданно свалившейся на голову удаче. Разгребание навоза в конюшне и прочие наказания были позабыты мгновенно.

– От Нового Града нас отделяет лишь Древляндское княжество. – Ярослав указал на узкую, вытянутую полосу.

– Да хранит их светлый Перун, – негромко, себе под нос сказал Стемид.

По гриднице разнесся сдержанный смех, и лишь одна Чеслава посмотрела на сотника с укоризной.

– Там непроходимые леса. – Ярослав продолжил говорить без улыбки. – С этой стороны нападения мы можем не опасаться.

– Они могут достать нас по воде, – хмуро сказал Будимир.

После того что натворил его сын, никто не видел на лице воеводы и тени былой улыбки.

– И пробить насквозь тут. – Подойдя к карте, он ткнул пальцем в небольшой круг: маленькое Велеградское княжество. – Они пропустят Рюрика, лишь бы не погибать самим.

Ярослав кивнул. Он и сам так мыслил.

– Нам нужна объединенная рать. Иначе по одному они сожрут всех, – сказал и провел ладонью по глазам.

Убедить князей на вече, чтобы каждый выставил войско, будет сложно. Кто-то струсит, кто-то захочет отсидеться за спинами других, а кто-то и вовсе сбежит Рюрику под крыло. Но сделать это нужно, иначе норманны подомнут их всех под свой сапог и никто не сможет править на своих землях так, как любо лишь ему.

– Залесский князь тебя поддержит, – озвучил Стемид то, о чем все и так думали. – В обмен на сына.

Уперевшись ладонями в теплое дерево, Ярослав навис над картой, вглядываясь в начертанное.

– Я отправлюсь завтра, возьму с собой немного людей. – Взвесив все, он поднял голову и окинул воинов взглядом. – Будимир, поезжай в Белоозеро. Испытай тамошнюю дружину. Коли что случится, у нас должен быть надежный тыл.

– Да, княже. – Воевода склонил голову, никак не показав недовольства.

Ярослав усылал его. В иное время он поехал бы на вече вместе с князем. Нынче же… тот отправил его подальше от терема.

И поделом. Не Будимиру роптать на князя. Мог бы и вовсе сослать навечно, подальше с глаз… За то, что такого сына воспитал.

– Стемид, отвечаешь за Ладогу головой, – продолжил Ярослав. – Дружина, запасы к зиме, корабли, торг и купцы – все должно быть сделано. И поиск моей дочери. Коли вернется десятник Горазд, сразу отправь весть.

Воевода молча кивнул.

– С собой на вече возьму Чеславу. – Князь вдруг лукаво улыбнулся. – Сдюжите тут без нее?

– Уж как-нибудь, князь! – хохотнул Стемид, и в гриднице стало повеселее.

* * *

На рассвете следующего дня Ярослав со старшим сыном отправился на капище к идолу Перуна принести дары, чтобы на вече ему сопутствовала удача. За минувшее со дня пропажи Яромиры время жертвы богам приносили каждый день. Молили и Перуна, отца всех воинов, и Сварога, чтобы Бог огня и кузни зажег для заплутавшей княжны свет, и Великую Макошь, покровительницу женщин. Но боги оставались глухи к мольбам людей.

Ярослав опустился перед высоким идолом на колени и задрал голову, всматриваясь в суровый, грозный лик божества. Справа от него колыхнулся воздух, и вот уже рядом с отцом занял место Крутояр. Нашарив под рубахой оберег, князь крепко стиснул его, пока острые края не впились в ладонь, и что-то горячо зашептал. На его шее оберег Перуна висел на потрепанном от старости кожаном шнурке. Такой же, лишь чуть поновее, носил и его старший сын, доказавший минувшей весной, что достоин держать в руках воинский меч, а не деревянную палку. Они давно могли бы сменить неприметные шнурки на цепочки из серебра, но Звенислава сама сплела их для мужа и сыновей и шептала над ними заговоры, пока руки скручивали тонкие прочные жгуты. Не существовало на этом свете силы, способной заставить Ярослава отказаться от потрепанного шнурка, в который его жена вложила всю свою любовь.

Откинув за спину припыленный подол плаща, князь закатал рукав рубахи и достал нож из голенища сапога. Не дрогнув, прочертил лезвием полосу на предплечье, от запястья до локтя, и сжал кулак, чтобы хлынула кровь. Он поднялся с колен и подошел к идолу Перуна вплотную, поднес к нему руку, хорошенько окропив влажную землю у деревянного основания.

Прогремевший посреди безоблачного, лазоревого неба гром заставил вздрогнуть даже умудренного летами князя. Крутояр же подскочил и метнулся к отцу, прижавшись к левому боку. Звук был оглушающей мощи, а налетевший следом ветер склонил могучие макушки деревьев к земле. Раскат прошел несколькими волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей. Ни отец, ни сын не удивились бы, подними они головы и увидь, что небосвод раскололся на две половины и по нему проползла глубокая трещина.

Но небо оставалось таким же безоблачным и чистым, и лишь дрожь земли под ногами напоминала о прозвучавшем грохоте.

– Батюшка… – прошептал Крутояр, рассеянно оглядываясь по сторонам.

Ярослав накрыл ладонью светлые кудри сына и повелительно шикнул:

– Тихо. Молчи.

Другой рукой – той, из которой на землю все еще стекала кровь, – он нашарил на поясе ножны и чуть вытащил меч, обнажив священное железо – лучший щит против любого морока. Он оглядел капище, но не заметил и не услышал ничего. Лишь ветер протяжно завывал меж деревянных изваяний. Князь поднял голову, вглядываясь в грозный лик Бога-громовержца. Был ли гром ответом на его мысли? Благословением?..

Когда отошли от капища на сотню шагов, Ярослав остановился посреди тропы и терпеливо дождался, пока Крутояр замотает его порез чистыми тряпицами. Руки у сына подрагивали, и узел он смог затянуть не с первого раза.

Князю и самому было не по себе.

– Отец, – Крутояр тронул его за руку, – то был добрый знак?

Он посмотрел на побледневшего, встревоженного сына, который был его отражением. Он словно в водную гладь всматривался всякий раз, когда видел лицо Крутояра. В тереме шептались: вот уж княгиня Звенислава расстаралась так расстаралась. Не просто родила первым мальчика, княжича и наследника, так еще и на отца похожего, что капля воды.

– Добрый. – Князь соврал, и мальчишка заметно повеселел.

Ему все было внове и все было волнительно. Никогда прежде отец не брал его на капище, всегда ходил один, коли не собиралась на жертвоприношение вся гридь. И никогда прежде он не выезжал с отцом никуда дальше границ княжества. Нынче же он отправится с ним на вече… Крутояр и помыслить о таком не смел. Думал, что навлек на себя гнев князя аж до самой зимы, а то и дольше за то, что подсоблял Яромире и Вячко.

– Никому о том не сказывай, – уже возле ворот в терем предупредил Ярослав, соскочив с коня.

Крутояр, приняв у него поводья, посмотрел на отца, хотел что-то спросить и почти сразу же закрыл рот, клацнув зубами. Молча кивнул.

– Особенно матери, – поразмыслив, добавил князь.

Подворье, как и всегда перед скорым отъездом, было охвачено суетой. Слуги и отроки снаряжали сразу два отряда: один – княжеский на вече, и второй – во главе с воеводой Будимиром в Белоозеро.

Проводив взглядом умчавшегося в терем мальчишку, Ярослав вздохнул. Не в первый раз пожалел он, что не было рядом старого пестуна, дядьки Крута, в честь которого его сын получил первую часть имени. Уж тот бы всенепременно растолковал ему, что своим знамением хотел сказать Перун.

Он соврал сыну, не верил, что знак был добрым, ведь в тот миг Ярослав не только просил Перуна об удаче на княжеском вече. Нет. Он думал, что было бы славно, коли с Новым Градом они договорятся миром. Было бы славно этой зимой не умывать землю кровью, не оплакивать отцов, братьев, мужей, сыновей… Кажется, Бог-громовержец осерчал на Ярослава за такие мысли. Перун был богом воинов, богом кровавых битв и сеч. Немудрено, что чаяния князя не пришлись ему по нраву.

Мужчина провел ладонью по глазам. Он знал, что среди его людей нашлись бы те, кто назвал бы подобное трусостью. Но Ярослав также знал, что сражения, идущие одно за другим, истощали княжество. А он хотел для Ладоги процветания. Спокойствия. Он хотел для Ладоги мира. Довольно они умывались кровью – столько лет подряд. Никто не скажет, что Ладожский князь бежит от битвы. Никто не смеет обвинять его в трусости. Хотеть, чтобы твои люди жили, – это не трусость.

Свои терзания Ярослав всегда скрывал умело. Ни воеводы, с которыми он провел остаток дня в беседах, ни жена, ни младшие дети – никто не заметил, что князь носил на сердце тяжесть. И только Крутояр порой искоса поглядывал на отца, не решаясь заговорить о том, что его терзало. Неужто мальчишка ему не поверил?..

Но в сыне текла та же кровь, что и в его жилах. Ему с рождения было начертано стать князем, и все поколения предков незримо стояли за его плечами. Быть может, по спине Крутояра пробежал холодок, который ощутил на капище и Ярослав. Быть может, сын почувствовал куда больше, чем мог постичь.

На другой день провожать князя собралось почти все городище. Пришел и простой люд, и бояре, и жрецы, и купцы. Звенислава, как и всегда, стояла на крыльце, держа за руку маленькую дочь. Младший сын Мстислав, названный в честь деда, отирался подле отцовской лошади и завидовал старшему брату, которого Ярослав брал с собой.

– Ну, носом-то не хлюпай. – Крутояр, начисто лишенный злобы, утешал его, как мог. – Вот выдержишь Посвящение, отец и тебя возьмет.

– Праа-а-авда? – протянул тот уже не так обиженно, но носом все-таки дернул.

– Правда-правда, – закивал старший княжич, косясь на расхаживающего по подворью отца. Ему не нужно видеть, что у младшего сына глаза на мокром месте.

В сторонке, чуть сбоку от них, также стояли двое: кметь Вячко и его младший брат. Старший что-то говорил – убежденно, горячо, быстро, а другой лишь кивал понурой головой и, кажется, всхлипывал.

Вячко положил ладонь на шею младшего и притянул к себе, уткнувшись лбом в его лоб.

– Ты теперь у отца старший, – сказал, потрепав брата по волосам, резко убрал руку и зашагал прочь, не оглядываясь.

Тот рванул следом, но вышедшая из-за теремной стены Чеслава вытянула руку, преградив дорогу. Глядя в спину Вячко, она сказала:

– Оставь его. Он должен уйти сам.

Когда настала пора прощаться, Звенислава расцеловала обоих: и мужа, и старшего сына. Крутояр, который мнил себя уже взрослым, попытался увернуться – негоже, чтобы матушка прилюдно его тетешкала! – и заслужил от отца подзатыльник. На мгновение ему стало совестно: отец никогда рук своей княгини не отталкивал. Пришлось виниться и самому целовать и матушку, и сестренку.

Подворье они покинули под громкий, радостный гомон и крики. Все ждали, что князь привезет с веча добрые вести.

Нечаянное спасение

– Нам нужно пополнить запасы.

Харальд сидел на веслах наравне со своими людьми, когда кормщик Олаф остановился возле его скамьи. Конунг ничего не ответил: тряхнул головой, отбрасывая с лица волосы, и продолжил размеренные, отточенные движения.

Но старого кормщика не могло смутить нежелание его вождя отвечать. Он слишком давно и хорошо знал этого упрямца, чтобы робеть при каждом косом, недовольном взгляде.

– И тебе нужно серебро, чтобы платить людям. У нас трюм ломится от добычи. Нужно остановиться на торг, – неумолимо продолжил Олаф.

Он стоял на палубе, широко расставив ноги, и вглядывался в даль, приложив ладонь ко лбу и сощурив глаза. Погода благоволила им последние дни: море было тихим, спокойным, а ветер – попутным. Они на весла-то садились ненадолго, больше для того, чтобы размяться да не заскучать на корабле.

Харальд заскрипел зубами. То, что старый кормщик был прав и знал это, не добавляло ему настроения. Он не хотел встречаться ни с кем из конунгов, с которыми громко спорил на тинге, не потому, что трусил – он бы выпустил кишки любому, кто осмелился такое сказать. Причина была иной. Ему снились дурные сны, а никакой уважающий себя вождь не может закрывать глаза на такие предзнаменования. Все знали, что конунги говорили с богами, с самим Одином.