Яромира. Украденная княжна

Харальду являлись во снах окровавленные сородичи и багряное пенившееся море; он видел проплывавшие мимо тела родни и своих людей, изрубленные и иссеченные, и охваченную огнем Гардарики, и маячивший вдалеке лик Рёрика, и бесчисленную рать, собранную конунгами русов…

Двух толкований быть не могло. Предзнаменование было дурным. И потому он хотел увести драккар и людей как можно дальше и от места, которое считал домом, и от берегов Гардарики. Он хотел отправиться на юг, бить франков, кого угодно, потому что бескрайнее багряное море из снов, посреди которого стоял он сам – с руками по локоть в крови, – его беспокоило.

О том, что видел каждую ночь, как только закрывал глаза, Харальд не говорил никому – ни старому кормщику, ни сыну сестры, ни своим ближайшим людям. Им это знать ни к чему. И часто ловил на себе любопытные недоуменные взгляды: куда спешит конунг? Почему велит не останавливаться и уходить подальше от берега? Почему они пропустили уже несколько торговых городов?.. Харальд чувствовал эти взгляды хребтом. Тем самым, по которому бежал ледяной холод, когда ночью ему являлись вещие сны.

Еще никому не удавалось уйти от своей судьбы. Уйти от того, что сплели норны[20]. Но Харальд не стал бы конунгом, если бы не попытался.

Олаф стоял, возвышаясь над сидящим на скамье вождем, терпеливо дожидаясь ответа. Широкий ворот заношенной рубахи съехал в сторону, обнажив старый шрам на плече Харальда.

– Правь к берегу. – Тот поднял голову и посмотрел на кормщика. – Задержимся на один день, не дольше.

Вместо того чтобы кивнуть и уйти, Олаф остался. Он всматривался в лицо конунга, которого не радовали ни погода, ни попутный ветер, ни спокойное море. Всюду на драккаре слышались смех и громкие беззаботные голоса, но один лишь Харальд выглядел все более мрачным с каждым новым рассветом. Он и грести сел раньше, чем наступил его черед, и сказал, что не будет ни с кем меняться. Какие мысли он хотел вытравить из головы тяжелой работой?

Кормщик почесал густую поседевшую бороду. Как будто Харальд ответит, коли он спросит. Зыркнет недобро и прогонит прочь – это Олаф знал наперед.

– Там будет Трувор, – сказал наугад и прищурился, наблюдая за вождем. – Это последний крупный торг на морском пути. Они его не пропустят.

Лицо конунга не дрогнуло. Но зато весло он дернул на себя резче обычного и с такой силой, что его отбросило назад на скамье. Конечно, он усидел. Еще не родился такой конунг, который упал бы на своем драккаре. Но Олафу было достаточно того, что он увидел.

– Довольно. – Харальд раздраженно посмотрел на мужчину. – Тебе нечем заняться на моем драккаре, кормщик, кроме как тратить время на глупую беседу?

Даже по имени его не назвал. Олаф спокойно пожал плечами и ушел, решив, что достаточно на сегодня испытывал терпение своего конунга. Когда он занял привычное место на корме, к нему подскочил племянник Харальда Ивар.

– Что он сказал? – проговорил с поспешностью, свойственной лишь юнцам.

Олаф смерил его долгим взглядом:

– Поди да спроси, – хмыкнул и отвернулся.

Ивар выругался, припомнив владычицу мертвых богиню Хель. Олаф неодобрительно покачал головой. Ни к чему было поминать вслух правительницу подземного царства. Но видно, мальчишку с детства не приучили держать язык за зубами. А когда Харальд на правах старшего родича взялся его учить, было уже поздно.

Кормщик проследил за Иваром: тот ушел на противоположный борт, к компании молодых зубастых волков, которые ходили на драккаре Харальда лишь второе лето. Племенник конунга что-то сказал им, а те недовольно забормотали.

Олаф выругался про себя. Был бы на земле – непременно сплюнул бы, но на корабле за такое могли отсечь язык. Плевать за борт – гневить Ньёрда, бога морей и ветров. Он знал, чем были недовольны Ивар и те, кто сидел вокруг него. Они давно ждали свое серебро, и хотя Харальд никогда прежде не нарушал слова и добычей делился ровно так, как было обговорено, у молодых волчат руки горели поскорее его потратить.

Олаф покачал головой. Что-то здесь было нечисто. Он наблюдал за Харальдом уже давненько, как только они покинули залив, где встретились с Трувором. И с каждым днем увиденное нравилось старому кормщику все меньше.

Конунг потерял сон. Он вскакивал посреди ночи и уже больше не засыпал, слоняясь по палубе без дела. Он пил вечерами пойло франков, чтобы уснуть, но даже это не помогало, хотя обычно кислятина срубала здорового мужика, и тот спал без задних ног. Конунг достал из вещевого мешка старый оберег, который сделала его матушка очень-очень давно, и повесил потрепанную веревку на шею. Это беспокоило Олафа, и в голове у него роились одни смурные мысли.

К вечеру вдалеке показалась земля, и, немного подумав, Харальд решил, что те, кому любо, могут покинуть драккар и заночевать на берегу, неподалеку от поселения, окружавшего торг.

– Ставьте щиты, – велел он, стоя на носу корабля рядом с венчавшей его головой дракона.

Повинуясь его слову, мужчины развернули щиты белой стороной, которую было видно издалека. Знак мирных намерений.

Войдя в прибрежную бухту, они сразу же заметили паруса драккара, на котором в море ходил Трувор. Где-то глубоко внутри Харальд таил недостойную надежду, что их пути разминутся.

Вдалеке уютными огнями светился торг. Наступал вечер, и купцы убирали товар, чтобы уже утром, задолго до рассвета, вновь вернуться на те же места. Над холмом, где раскинулось поселение, клубился дымок и сыто пахло снедью. Теплым печевом, зажаренным мясом.

– Баб и девок не портить, за все платить сполна. Донесут, что вы обидели кого-то, – скормлю Ньёрду. – Харальд расхаживал по палубе, хмуро поглядывая на хирдманов.

Пристальнее всего всматривался в Ивара, который, будто нарочно, старательно отворачивался.

– Завтра же вернемся в море, – сказал Харальд напоследок.

Задерживаться на берегу он не хотел. Наблюдая, как его хирд по шаткому мостку покидал драккар, конунг хмурился. Вскоре на палубе остались лишь он и Олаф, который, никуда не спеша, сматывал потрепанные веревки.

– Я останусь здесь, – сказал он кормщику.

– Ивар стал забываться в последние дни, – невпопад отозвался Олаф, и конунг вдруг усмехнулся:

– Ему не хватает хорошей трепки в битве. Первый же налет – и его спесь исчезнет, как утренний туман над водой.

Олаф не был столь благодушно настроен. Он пожал плечами и погладил воинский пояс.

– Я, пожалуй, останусь с тобой, если не прогонишь. – Искоса поглядел на Харальда, который покачал головой.

– И никакого кислого пойла сегодня! – решительно добавил кормщик. – Заварю ягод, как полагается, добавим меда…

Посреди ночи конунг проснулся. Его разбудил не сон, как случалось в предыдущие дни. Где-то поблизости громко и надрывно кричала девушка. Харальд резко сел, выравнивая дыхание. По обнаженной спине катился пот. С тихим плеском вода мягко билась о борта драккара, и ночную тишину разрезал лишь громкий крик. Он не помнил, что ему снилось. Но, очнувшись, увидел, что сжимает рукоять меча.

Девушка продолжала кричать, и конунг нахмурился. Ему не было дела до чужой рабыни или жены. Но этот крик почему-то не шел у него из головы.

Потом он услышал смех. Мужской смех и мужские голоса. Держа в руке меч, Харальд выпрямился во весь рост и огляделся. Звук шел от берега. Никто там не спал, несмотря на поздний, самый темный час. Догорал наспех сложенный костер, и в его отсветах конунг увидел с десяток мужчин. Они стояли полукругом, со стороны леса, а прямо по центру, словно пичуга в клетке, металась девка – она была на добрую половину меньше самого хилого мужика. Они выдавливали ее с берега в холодную воду, окружив. Ей некуда было бежать, они преградили ей путь. Оставалось лишь одно – отступать. Она пятилась и испуганно озиралась по сторонам.

Харальд скривился, разглядев людей из хирда Трувора. И не удивился. Они промышляли насилием и умудрились сыскать себе дурную славу даже среди сородичей. А это что-то да значило.

Конунг прищурился и подавился воздухом, когда увидел, что в кругу стоял Ивар. Зарвавшийся щенок, который посмел нарушить его приказ! Он ясно сказал: не насильничать, девок и баб не обижать. А по бокам от племянника толкались два хирдмана, с которыми тот сошелся в последние седмицы.

Перехватив меч, Харальд подошел к мосткам и в кромешной темноте, рассеиваемой лишь тусклым пламенем костра, плавно сошел с драккара. Он ни разу не запнулся, не споткнулся. Он бегал по мосткам еще босоногим мальчишкой, с повязкой на глазах и со связанными за спиной руками. Он бегал в лютый шторм и под огромными волнами, когда вода смывала все на своем пути, утягивала людей в объятия грозного Ньёрда.

– Харальд? – Чутко спавший Олаф мгновенно проснулся.

– Там Ивар, – скупо обронил конунг.

Он услышал, как кормщик завозился, но не стал ждать. С едва различимым плеском он ступил в воду и направился к берегу, надежно сокрытый тьмой и безалаберностью собравшихся на берегу мужчин.

Он шел задать трепку хирдману, который не подчинился приказу своего господина, и лишь морщился, вслушиваясь в надрывный девичий голос. Но так продолжалось недолго. Вскоре он различил, что загнанная жертва кричала не только от страха. Девка на берегу что-то говорила. Нечто совершенно немыслимое, что вызывало каждый раз волну громкого хохота. Сперва он и сам не поверил. Подумал, что ослышался.

– Я княжна из Альдейгьюборге, – говорила запыхавшаяся девчонка. – Дочь конунга Ярислейва.

Она говорила на их языке, коверкая слова и с трудом их произнося, но смысл сказанного понять было можно.

Опьяненные хмелем и жаждой наживы мужчины на берегу ей не верили. Они уже ничего не слушали и не слышали. И пути назад для них не было: слишком заманчивой была жертва. Некоторые были пьяны так, что с трудом стояли на ногах.

Когда к ним из темноты бесшумно ступил Харальд, двое завизжали не хуже девчонки. Ноги у них подкосились, и они рухнули на влажный песок и поползли назад, словно грязные животные, выкрикивая просьбы к Одину, чтобы тот защитил их от Ньёрда, явившегося посреди ночи из моря.

Те, кто не до конца залил глаза, конечно, узнали в мужчине в одних портках и с мечом наперевес конунга Харальда. Девчонка была мгновенно забыта. Те двое из его хирда, дружки Ивара, отпрыгнули подальше, словно это могло их спасти.

– Мы ничего ей не сделали! – заверещали оба, мгновенно вспомнив и приказ, и то, что конунг посулил, если приказ будет нарушен.

А вот Ивар остался на месте. И мазнул злым взглядом по возникшему из ниоткуда дяде, следом за которым уже чуть более шумно ступил на берег и старый кормщик Олаф.

– Харальд конунг, – окликнул кто-то из хирда Трувора: шестеро воинов отделились и стояли теперь вместе. – Какая честь! Уступим тебе право первого с этой рабыней.

Тогда Харальд наконец обернулся и посмотрел на девчонку. Впервые внимательно и пристально.

Даже в той, которая выглядела нынче бездомной бродяжкой, в изорванной и грязной одежде, со следами ударов на лице, он узнал дочь Ярислейва.

Он встретил ее в Альдейгьюборге несколько лет назад, когда гостил у ее отца. Тогда девчонка была неоперившимся птенцом, сейчас же она расцвела в лебедя – он видел это даже сквозь тряпки и грязь.

Яромира стояла в холодной воде по колено и почти не чувствовала ступней. Оборванный подол поневы, в котором с трудом можно было узнать нарядную, с любовью вышитую одежду, набух и тянул ее назад. Она знала, что еще пара шагов, и глубина будет уже по пояс, а чуть погодя – по грудь. Плавала она всегда скверно… Княжна зашарила взглядом по темной поверхности воды. Быть может, утонуть – лучшее решение?..

Яромира решила попытаться еще раз.

– Я дочь конунга Ярислейва, – повторила она, стараясь смотреть прямо в глаза человеку, который пугал ее сильнее всех тех, кто загнал ее на берег, словно раненое животное.

Ее сорванный, надломленный голос звучал жалко. Она сама это слышала и закусила губу. Кто в своем уме поверит какой-то бродяжке? А ведь именно так после своих скитаний она и выглядела.

Мужчина показался ей знакомым. Возможно, в другое время и в другом месте она узнала бы его. По одежде, и по броне, и по оружию, которое он носил. Но сейчас перед ней в бледном свете костров стоял обнаженный по пояс норманн со встрепанными волосами. На груди у него были не то выбиты, не то нарисованы чудные узоры, и они приковывали взгляд Яромиры, как бы сильно она ни противилась.

– Я помню тебя, дочь конунга. – Когда он заговорил, она не поверила тому, что слышит.

Он говорил с ней на родном языке! Путая слова, с трудом произнося звуки, но на родном языке!

Харальд нахмурился, когда девчонка вздрогнула и покачнулась. Что, она вдруг оглохла?.. Или все же лишилась разума и потому не поняла, что он сказал?

– Дочь Ярислейв конунга? – хищно протянул хирдман Трувора. И облизнулся, разглядывая стоявшую в воде княжну. – Я думал, мы нашли себе развлечение на ночь, братья! – провозгласил он и вскинул сжатый кулак. – Но мы отыскали настоящее сокровище. Драгоценная птичка.

Послышался смех.

– Эй, девка, ведаешь ли ты, что твой отец вздумал противиться нашему господину, конунгу конунгов Рёрику? – Он сделал несколько шагов в сторону застывшей девушки, и Харальд пошел ему наперерез.

Он сплюнул себе под ноги, услышав про конунга конунгов, и это не осталось незамеченным.

– Сынок… – Шепот Олафа донесся до него тишайшим дуновением ветра, и Харальд повел плечами, разгоняя застывшую кровь.

– Как тебя зовут? – спросил, посмотрев на остановившегося хирдмана.

– Снорри, – дерзко отозвался тот. – Эта девка – наша добыча, Харальд конунг. Мы нашли ее первой. Она наша, и нашего господина Трувора, и его брата господина Рёрика.

Слишком часто хирдман упоминал ненавистное имя. Харальд начал звереть. Он бросил взгляд через плечо: за ним стоял верный Олаф, чуть дальше – Ивар и два щенка. При каждом из них был меч, а вот броню все давно сняли. Он и сам сошел на берег без рубахи. Людей Трувора было больше, и вооружены они были лучше.

Но еще никогда в жизни Харальд не отступал. Будь он один против сотни, он бы все равно вышел, если бы чувствовал за собой правду.

– Никуда не убегай, милая. – Снорри гоготнул и подмигнул княжне, у которой лицо сделалось белым-белым. – Мы уж тебя приласкаем. Отцу отправим кусками.

Конечно же, после таких слов девчонка рванула в единственную сторону, куда еще могла, – в воду. Довольно быстро она ушла сперва по пояс, затем по грудь, а затем и вовсе в последний раз оттолкнулась от дна ногами и поплыла. Но недолго. Тяжелая одежда и страх тянули вниз, на дно.

Она ушла под воду с головой в считаные мгновения, на берегу никто и дернуться не успел.

– Вытащи ее! – Харальд круто развернулся и нашел взглядом Олафа.

Он уже не увидел кивка кормщика: к нему с обнаженным мечом, тяжело утопая в песке, бежал Снорри.

– Ты посмел поднять руку на конунга. – Изготовившись, Харальд усмехнулся. – Я отрублю ее.

Он видел, что следом за Снорри с места сорвался еще один воин. А к четверым, что стояли неподвижно, первым бросился уже его племянник Ивар. За спиной конунга раздался громкий всплеск: кажется, кормщик вошел в воду. Он хотел бы обернуться, но не мог: пламя костра тускло блеснуло на лезвии занесенного Снорри меча. Харальд выставил свой, и на песок осыпались высеченные соприкосновением железа о железо искры.

Конунг отбил удар и, вывернув руку, едва не выбил у Снорри меч. Тому пришлось пятиться, чтобы сберечь оружие, а на Харальда накинулся второй хирдман Трувора. Харальд упал на песок, позволив напавшему рассечь воздух у себя над головой, а когда того из-за пустого удара повело на несколько шагов вперед, взвился на ноги, развернулся в прыжке, выбросил руку и рассек лезвием и кожаную броню, и тонкую рубаху, и жилы на спине. Хлынула первая кровь.

Новый удар просвистел в нескольких пальцах от лица Харальда. Он ушел вбок и резко взмахнул мечом, рассыпав по песку кровавые брызги. За его спиной глухо стонал свалившийся на колени мужчина; перед ним, дыша яростью, стоял Снорри. Ноздри у него раздувались, словно у хищного зверя. Конунг бросился вперед, когда его противник раскрыл рот – то ли для крика, то ли для оскорбления.

Босые ступни скользили и утопали во влажном песке, но конунг привык сражаться посреди пучины морских волн на мокрой шаткой палубе, что уходила из-под ног при каждом шаге. Песок не стал для него помехой. Харальд бросился вперед, быстро орудуя мечом: замах, замах, еще замах. Снорри только и успевал отбиваться от стремительных атак и выпадов. Он пятился вслепую и уже не чувствовал за собой былой уверенности.

Харальд сосредоточенно и молча выдавливал Снорри с пляжа. Подальше от воды, подальше от песка, пока тот не уткнулся лопатками в камень возвышавшейся над берегом скалы, на вершине которой находилось поселение.

Снорри клацнул зубами, когда понял, что отступать некуда. Конунг усмехнулся нехорошей усмешкой и замахнулся – стремительно, Снорри и дернуться не успел, – и вот уже его рука, сжимавшая меч, упала Харальду под ноги, а все вокруг залила кровь. Ослепленный болью, Снорри закричал и пошатнулся, рухнул на колени. Его глаза наполнились ужасом, когда он увидел свою ладонь на песке.

Стряхнув с меча кровь, Харальд удовлетворенно хмыкнул. Развернулся и пошел прочь, не опасаясь получить удар в спину.

На берегу двое оставшихся хирдманов Трувора стояли подняв руки, а оружие валялось у их ног. Ивар хищно скалился, глядя на них, и поигрывал мечом.

– Оставь их, – велел конунг.

– Ты отпустишь их живыми?

– Они сложили оружие. Пусть идут.

Харальд пожал плечами, глядя на Олафа, сидящего на берегу, и девчонку, что распласталась перед ним на спине.

Издалека он не видел, вздымалась ли ее грудь, была ли она жива.

– Они обо всем поведают Трувору! – воскликнул Ивар.

Перехватив взгляд дяди, он проследил за ним и зло оскалился, когда понял, куда смотрел конунг. На девку! На девку, из-за которой он все это и затеял! Злость закипела в молодом мужчине, словно хорошо разогретая смола. Он всегда вспыхивал мгновенно: хватало малейшей искры, дуновения ветра, чтобы его сердце охватывало жгучее, разъедающее все вокруг пламя.

Он родился в стране снега и льда в темную ночь, когда солнце не всходило над землей, но внутри Ивара пылал огонь хлеще, чем в жерле самого глубокого вулкана.

– Ты этого боишься? – осадил его Харальд, и Ивару потребовалось время, чтобы прийти в себя.

– Что?.. Да как ты можешь… – Ивар задохнулся, когда понял, о чем говорил дядя. Он обвинял его в трусости! Дальше он уже не думал. – Ты решил сцепиться с Трувором из-за какой-то девки, дядя!

Развернувшись, Харальд наотмашь хлестнул племянника по щеке, и удар отбросил того назад. Ивар едва не упал, согнувшись, чтобы устоять на ногах.

– Я высеку тебя так, что будешь харкать кровью, если услышу от тебя еще одно слово, – спокойно пообещал конунг, встретившись с племянником взглядом.

Тот подавился воздухом. Открыл рот, сделал жадный глоток и снова закрыл, раздумывая, очевидно, как далеко конунг мог зайти в своих угрозах. Спустя несколько мгновений Ивар решил, что настало время прикусить язык.

– Вот и славно.

Харальд скривился и сплюнул, а после зашагал к кормщику, который по-прежнему сидел на берегу рядом с дочерью конунга Ярислейва.

Подойдя чуть ближе, он увидел, что та дышала. Грудь, которую плотно облепила намокшая рубаха, мерно вздымалась, но глаза у девчонки были закрыты. Кормщик поднялся ему навстречу и вытер мокрые ладони о портки.

– Почему ты поверил ее словам? Девка похожа на бродяжку без роду без племени. – Олаф посмотрел на конунга с явным недоверием и укором.

– Я узнал ее, видел в доме ее отца.

– Ты лжешь мне, Харальд, и это ничего. – Кормщик проницательно прищурился. – Но худо, что ты лжешь себе.

Вождь поморщился, словно от зубной боли, и одарил Олафа хмурым взглядом исподлобья:

– Держи мысли при себе, старик. И не болтай попусту.

Кормщик лишь усмехнулся, обнажив в оскале зубы. Нарочитая грубость конунга его не смутила.

За их спинами отпущенные Харальдом люди Трувора волокли своих раненых подальше от берега. Двое остались лежать на песке: они не увидят рассвет нового дня. Конунг обернулся и посмотрел им вслед и Олаф перехватил его взгляд:

– Они расскажут Трувору, и он придет за тобой, за девкой.

– Пусть приходит, – хмыкнул Харальд. – Пусть созывает тинг. И пусть расскажет, как его щенок первым поднял против меня меч.

– Ты вступился за нее. – Кормщик сокрушенно покачал головой. – За девку русов. О чем ты только думал?

– Хватит, – низким голосом на грани рычания одернул его конунг. – Довольно, старик, я тебе не сопливец, которого ты учишь уму-разуму.

– А жаль! – искренне огорчился Олаф, и Харальд вдруг хмыкнул.

Злость на кормщика словно рукой сняло. Он вновь посмотрел на дроттнинг[21].

– Что будешь с ней делать? – Старик не унимался. – Девка на корабле, да еще и из русов… Она всю палубу заблюет. Того и гляди, помрет во время пути. Они же слабые. Изнеженные. Тихие. Не такие, как наши женщины.

Харальд вновь усмехнулся и искоса поглядел на Олафа:

– Мыслишь, слабая, изнеженная да тихая выжила бы, забравшись так далеко от дома? Сколько дней пути до Альдейгьюборге?

Кормщик закряхтел и пожал плечами. Отвечать он не стал, и его молчание лишь подтвердило правоту Харальда.

– То-то же, – сказал конунг.

– Зачем она тебе? – не унимался Олаф.

– Затем, что конунг конунгов Рёрик, – презрительно скривился он, – мне не нужен. Ты слышал, о чем они говорили. Ярислейв вздумал противиться Рёрику. Тот напрасно надеялся, что Гардарики добровольно пойдет под его сапог, целовать край запыленного плаща. Я заключу с Ярислейвом союз, и его дочка, находящаяся в моих руках, поможет ему принять верное решение.

– Ты пойдешь против своей крови…

– Он мне не кровь! – свирепо и страшно рыкнул Харальд, мгновенно переменившись в лице. – Он змея, отравившая разум моему отцу. Он зверь, который отнял у меня Уну… – Он сжал кулак, подавившись словами, и заставил себя замолчать.

– Пусть не кровь… – покладисто согласился Олаф. – Ты пойдешь против своих же, своего племени. Тебя никто не поддержит. Тебя убьют.

Харальд сверкнул холодным взглядом и растянул губы в подобие улыбки.

– Поддержат, – сказал уверенно. – Поддержат, когда я предложу им равный союз, а не рабское подчинение приказам конунга конунгов, – презрительно скривившись, договорил он.

Все было забыто. То, что он намеревался обойти стороной предстоящие сражения, никак не касаться Рёрика и его людей, пойти грабить земли франков. Все это осталось в прошлом.

Яромира, до того лежавшая тихо и неподвижно, вдруг закашлялась, силясь вздохнуть. Мужчины посмотрели на нее, и Олаф сказал первым, бросив перед тем на Харальда пристальный, изучающий взгляд:

– Я донесу девку. А то правда помрет прямо тут.

– Нет. – Конунг остановил его раньше, чем успел подумать. Не глядя, протянул тому меч. – Присмотри, чтобы эти, – указал на Ивара и двух хирдманов, – вернулись на драккар. Дроттнинг понесу я.

Харальд склонился и легко поднял Яромиру с песка. Даже в намокшей, потяжелевшей одежде она ничего не весила. Он прижал ее к груди и спокойно пошел на драккар, чувствуя, как спину прожигает взгляд Олафа. А вскоре и взгляд Ивара, который не мог поверить, что увидел у дяди на руках девку русов.

Харальд старался на нее не смотреть, но не мог. Приметил и старые царапины на щеках, и свежие ссадины. Ее мокрые ресницы трепетали, словно она вот-вот откроет глаза, и конунг ускорил шаг. Он знал, что его лицо напугает ее, если она очнется, и не хотел, чтобы дроттнинг боялась. Намокшая рубаха с разорванным воротом съехала на плечо, открывая его взору тонкую шею и ключицы. Он прижимал ее гораздо крепче, чем нужно. Совладав с собой, Харальд отвернулся и ослабил хватку, чтобы тело девчонки не касалось его обнаженной груди.

На драккаре викингов

Яромире снился дом. Она была совсем-совсем еще малышкой, и женщина с добрыми глазами и тихим, ласковым голосом качала ее в люльке. Убаюканная и успокоенная, девчушка засыпала.

Из сладкого забытия ее выдернули голоса. Грубые, хриплые. Мужские. Еще не открыв глаза, княжна поняла, что младенческая колыбель приснилась ей не просто так. Она и сейчас чувствовала, как ее качало по волнам на чужом корабле, на драккаре норманнов.

Она застонала, когда воспоминания одно за другим обрушились на нее мощной лавиной. Как она скиталась по лесу, сбежав от похитителей. Как долгое время боялась покинуть свое укрытие в тени деревьев и выйти к людям. Как ела ягоды и пила студеную воду из ручьев, как мерзла ночами без костра. Как украла в поселении молоко. Как решилась наконец показаться на свет, но никто ей не поверил. Никто не признал в замарашке в грязных, рваных тряпках княжну Яромиру из Ладоги.