Яромира. Украденная княжна

Щука был бородат, его лицо покрывали рытвины и впадины, как после болезни. Несмотря на уродство, он казался самым молодым. Двое других с грязно-русыми сальными волосами по летам были ближе к ее отцу.

«Они знают, что я княжна. – Яромира закусила губу. – И не хотят причинить мне вред. Но что им тогда надо?!»

Она заерзала, пытаясь поудобнее устроиться, и пошевелила связанными за спиной руками. Она едва чувствовала запястья. То ли слишком туго затянули веревки, то ли узел получился косым.

Яромира впилась пристальным, пронзительным взглядом в самого старшего мужика, который с ней говорил. Он всем распоряжался, и его слушались, значит, был главарем. От такого внимания княжны тот завозился на лавке, принялся неловко разглядывать руки. Не выдержав, в конце концов отвернулся, но Яромира не отворачивалась и продолжала буравить теперь его спину.

– Да что ж ты за заноза такая! – в сердцах воскликнул он, но все-таки подошел к ней и опустился рядом на колени.

От мужика пахнуло чем-то кислым, и Яромира едва не поморщилась. Глазами она указала на повязку, стягивавшую рот, но похититель засомневался.

– Палец мне, поди, откусишь, – сказал так, словно это он сидел перед княжной связанный и недвижимый.

Яромира свирепо помотала головой и поморгала, чтобы глаза влажно заблестели. Она не разумела толком, что случилось да как она тут оказалась, но одно поняла: мужики не собирались делать ей ничего плохого.

– Ладно. – Он вздохнул и нехотя потянулся к ее повязке, и Яромира от нетерпения замерла. – Но не вздумай кричать, а то… заколю.

Первый глоток воздуха ртом показался ей упоительным, несмотря на сырость, затхлость и гнилостный запах, которым была пропитана землянка. Она облизнула сухие губы и спросила хриплым от длительного молчания голосом:

– Кто вы такие?

– Не твоего умишка печаль! – Рябой Щука подал голос с лавки и гоготнул. – Сиди да помалкивай.

Яромира, страстно желая огрызнуться, себя все же сдержала. Не хотела вновь сидеть с вонючей тряпкой во рту.

– Все ладно будет, – вдруг заговорил с ней мужик, который снял повязку. – Посидишь тихонечко и к батьке вернешься.

– Ведаешь, кто мой отец?

– Да кто же про славного князя Ярослава не ведает. – Тот развел руками. – Все, молчок.

Мужик вернулся на лавку, вновь усевшись к ней спиной. Яромира прислонилась затылком к холодной стене и запрокинула голову, вглядываясь в грязный потолок.

Ее ударили по голове и бросили в землянку, но намеревались вскоре вернуть отцу?.. Зачем же тогда ее похитили?.. И кто?.. А эти мужики?.. Совсем они за себя не страшились? Ведали ведь, чья она дочь. Неужто думали, отец их пощадит, коли вернут княжну, которую сами же и украли?..

Это если отец будет тебя искать. После всего, что ты натворила, – зашептал мерзкий внутренний голосок. И он был прав.

Она очень виновата перед отцом. Княжна даже зажмурилась, все хорошенько припомнив. Как согласилась пойти с Вячко туда, куда не следовало. И как княжич Воидраг возник за их спинами на том клятом пригорке. И как сцепились они с Вечеславом, покатились по земле и упали с холма.

Оскорбления, которыми осыпал ее уязвленный княжич, жгли сердце даже теперь. И ни одно сказанное им слово не было правдой. Но как все выглядело в его глазах? Очень, очень скверно.

Отцу был нужен союз с тем княжеством, он говорил об этом с ней не единожды, всегда честно и правдиво. А она за его спиной такое сотворила! Верно, сватовство теперь не состоится. И союз не заключат. И все потому, что она – глупая девка! – натворила.

Яромира сердито застонала, мотнула головой и тотчас пожалела об этом: вновь заболел затылок. Ее сильно ударили… Диво. Никак не вязалась та жестокость с отношением к ней этих мужиков. Верно, ударил ее кто-то другой. Тот, кто по-настоящему ее ненавидел. Но кто?..

Маяться бездельем в ожидании – самое тягостное из дел. Время тянулось ужасно медленно, и Яромире казалось, что вечер не наступит никогда. Раз за разом она вглядывалась в небольшое оконце на крыше, но снаружи по-прежнему светило солнце, которое словно и не намеревалось клониться к горизонту. По разговорам княжна поняла, что стерегущие ее мужики ждали вечера: кто-то должен прийти.

Наверное, тогда-то она и увидит своего настоящего похитителя. Человека, который ударил ее и уволок подальше от пригорка. Он обещал щедро наградить мужиков – те придумывали, на что спустят полученное золото.

Чем дольше Яромира вслушивалась в их болтовню, тем беспокойнее ей делалось. Разве ж может человек, вздумавший похитить Ладожскую княжну, оказаться столь беспечным? Как он отпустит трех болтливых видоков?[11] Которые еще и разумом обделены, коли судить по их речам. Они разболтают все в первой же харчевне, в которую сунутся, чтобы потратить награду. Она уже жгла им мошны.

– Вас убьют. – Яромира попыталась заговорить с ними, вразумить. – Кто велел меня охранять? Вы видели его лицо? Он не оставит вас в живых.

Шептала она горько и отчаянно, видя, что разумные слова пропадали втуне. Падали в бездонную пропасть и оседали там мелкой пылью. Ни у кого из троих не блеснуло во взгляде осознание. Никто не прислушался к ней, не начал кивать в такт ее речам. Под конец она так им надоела, что Щука сорвался с лавки и грубо запихал ей обратно в рот вонючую тряпку, и больше говорить ей уже не позволили.

Впервые за все время у Яромиры к глазам подступили слезы, но она прогнала их, сердито моргая. Вот еще. Ладожские княжны не ревут перед лапотниками!

Она отчаянно злилась, но не могла даже кулаки сжать: уже не чувствовала связанных за спиной рук. Толстую веревку перетереть у нее не получилось. Пол был земляной, а стена, на которую она опиралась, сколочена из грубых досок. Она не нашла острого края али выступа, за который смогла бы зацепиться.

Бессилие и отчаяние накатывали на Яромиру волнами. Отцовский терем вспоминался с лютой тоской. Ласковые руки матушки. Воительница Чеслава, которая всегда за нее заступалась. Гридни и кмети, готовые защитить. Они сворачивали головы вслед красивой княжне, но, страшась гнева Ярослава Мстиславича, не смели с ней заговаривать. Все, кроме одного. Вечеслав не боялся ни своего отца, ни ее.

Яромире все это казалось веселой забавой. Она была любима и обласкана и почти ни в чем не знала отказа. Легко быть дерзкой и своенравной, когда за твоей спиной стоят грозный батюшка и вся его рать.

Нынче она даже тряпку грязную из своего рта достать не могла. И, как бы ни хорохорилась, уговорить мужиков ее отпустить тоже не вышло. От нее отмахнулись, словно от назойливой мошки. Не стали даже слушать.

Верно, ее искали. Как бы зол ни был отец, он не бросил бы дочь в беде. Ее пропажу давно заметили и отправили людей на поиски. А еще ведь был Вячко, который знал правду о случившемся. И княжич Воидраг. Какой же переполох она устроила в тереме…

Яромира зажмурилась и резко втянула носом воздух. Из-за ее глупости достанется Вечеславу. Отец в гневе был страшен.

Никогда прежде его гнев не был обращен на Яромиру, всегда слывшую разумной, тихой, послушной. В тихой воде омуты глубоки.

Яромира жалела, что не могла прикоснуться к луннице, которую носила на потрепанном шнурке под рубахой. Та всегда придавала ей сил и вселяла уверенность. Нынче же ей оставалось лишь возносить беззвучные молитвы Макоше. И надеяться, что не бросит великая Богиня неразумную девку в беде.

С наступлением вечера трое мужчин стали все чаще посматривать на дверь и обмениваться неясными взглядами. Они ждали и тревожились. Стучали по столу руками, нарезали круги по крошечной землянке, согнувшись в три погибели. Даже дыхание у них стало иным. Громким, шумным, нетерпеливым.

Солнце давно пропало из оконца, и в землянке запалили лучины, а тот, кто должен был прийти, все не шел.

Яромира пожалела, что так много болтала прежде. Нынче ей бы пригодилось отсутствие кляпа. Может, получилось бы с мужиками сторговаться? Раз им за княжну никто не заплатит, так почему бы не отпустить ее?.. А уж она не поскупилась бы на благодарность…

Мужики сердились. Пуще всех злился Щука. Он то и дело подскакивал с лавки и принимался измерять шагами землянку, мельтеша перед глазами. От его резких движений Яромира невольно вздрагивала и ежилась. Она храбрилась, чтобы не отчаиваться, но все же была бессильной и безоружной девкой в тесном окружении трех здоровенных мужиков. Еще и руки связаны, и рот заткнут. Они могли совершить с ней все что угодно, и никто бы не помог.

От этой мысли внутри разливался могильный холод, и Яромира буквально цепенела от страха.

– Сядь, Щука! Не мельтеши! – прикрикнул тот, кого княжна считала главарем.

Щука же не послушался.

– Где он?! – взвизгнул тонким противным голосом и указал грязной пятерней на дверь. – Где он, Рысь?! Скока еще потребно ждать нам?! Пока эту, – злой взгляд на Яромиру, – батька не сыщет.

Главарь по прозвищу Рысь сердито крякнул, уперся ладонями в бедра и покачал головой:

– Закрой свой рот поганый! Велено тебе сидеть да молчать – сиди и молчи!

Наблюдая за их перепалкой, Яромира еще сильнее вжалась в стену. Утром, когда только очнулась, она не успела всерьез испугаться. Но нынче княжне стало по-настоящему страшно. Никогда прежде она так не боялась.

Снаружи послышался приглушенный шум, и Рысь, Щука и третий мужик насторожились. Яромира вскинула голову и впилась жадным взглядом в дверь. Шум все приближался и приближался, но, как княжна ни храбрилась, она не была готова к тому, что случилось, когда со скрипом открылась старая, дряхлая дверь.

Она не была готова увидеть на пороге его.

Конунг Харальд

Несколько седмиц назад

Огромное, бескрайнее море раскинулось так далеко, как хватало взора.

Еще будучи безусым мальчишкой, он все хотел вызнать, что лежит дальше, за линией горизонта. Где конец у огромных серых волн, таких же мрачных, как небо над северной страной. За любопытство ему каждый раз попадало от отца: Харальду, которого тогда еще не прозвали Суровым, надлежало стать вождем и думать совсем об иных вещах. Как одолеть врага, как не запятнать свою честь, как построить драккар и наградить за службу хирд.

Мечтания о дальних странствиях и берегах, по словам отца, следовало оставить больным и хилым. Им, ни на что негодным, самое то было пускать слюни на горизонт да глядеть вперед, глупо хлопая пустыми глазами.

Харальд Суровый повзрослел и думать о том, что лежало вдали, за кромкой моря, почти перестал. Но порой, как сейчас, когда стоял он на вершине скалы да любовался раскинувшейся перед ним темной, неистовой гладью с пенными хребтами, детские мысли возвращались. Быть может, однажды родится муж, который доплывет до самого края. Но это будет не он.

Он узнал шаги человека, который поднимался по крутому склону, и даже не повернулся к нему.

– Харальд, – его племянник Ивар, сын старшей сестры, остановился в нескольких шагах позади, не решившись подойти к конунгу вплотную, – прибыли посланники от Рёрика[12]. Ждут тебя.

Мужчина мотнул головой, что могло сойти за кивок. Его люди разбили внизу под скалой лагерь. Он видел, как в соседнюю гавань зашел еще один драккар – со знакомыми парусами и с щитами, вывернутыми белой стороной: символ мира. Он узнал знамена Рёрика, когда корабль показался вдалеке.

Харальд заскрипел зубами. Он мыслил, они все обговорили на тинге[13]. Но нет. Рёрику было мало.

Развернувшись, он мазнул неприветливым взглядом по Ивару. Тот едва скрывал жадное предвкушение. Уже готов был сорваться с места, вздеть на драккар щиты и отправиться крушить все, что попадется по пути.

Харальд поправил теплый, подбитый мехом плащ и зашагал вниз с высокой скалы. Ивар – молодой, сопливый щенок – последовал за ним едва ли не вприпрыжку. Почему-то мальчишка думал, что Харальд изменит решение, которое провозгласил на тинге. Ведь Рёрик отправил людей, чтобы попросить его во второй раз, а такого прежде никогда не случалось. Но Харальд свое слово уже сказал и отступаться от него не намеревался. В Хольмград[14] бить русов он не пойдет. И хирд свой уведет как можно дальше от Гардарики.

Когда Харальд спустился на берег, его люди уже установили навесы и запалили небольшой костер. Навстречу ему шагнул кормщик и правая рука – Олаф, ходивший на корабле еще с его отцом. Когда Харальд разругался с отцом и покинул родной берег, немногословный кормщик ушел вместе с ним.

– Прислал брата, – сказал Олаф и сплюнул в сторону. К Рёрику он особой приязни не питал.

Конунг кивнул и зашагал дальше. Ивар следовал за ним по пятам, настолько восторженный, что у Харальда чесались кулаки задать ему хорошую трепку.

– Будь здрав, конунг Харальд Суровый. – Трувор, младший брат Рёрика, заговорил первым, и это было верно.

Он пришел к Харальду, а не наоборот. Его сопровождал небольшой отряд: дюжина воинов выстроилась за спиной.

– И ты будь здрав, Трувор, – кое-как вытолкнул из себя конунг.

Налетевший ветер подхватил его незаплетенные волосы цвета молодого меда. Когда норманн спускался с корабля и ступал на берег, он распускал прическу, которую носил на драккаре и во время кровопролитных сражений.

За правым плечом Харальда выросла суровая фигура Олафа. Скрестив руки на груди, кормщик смотрел на Трувора словно на коровью лепешку. Смутьянов он терпеть не мог.

– Брат послал меня спросить: стоишь ли ты на том, что сказал на тинге? Отчего не желаешь присоединиться к Рёрику и пойти бить русов? Хольмград уже у нас в руках. – И Трувор, потрогав длинные, наполовину седые усы, резким жестом схватил кулаком воздух.

Его люди согласно загудели. Харальд же не повел и бровью. Ветер трепал полы его выцветшего от времени и задубевшего от соли плаща. Меховая опушка лежала на широких, мощных плечах. Шнурок, на котором висел оберег Одина, выглядывал из раскрытого ворота теплой шерстяной рубахи.

– Нет, – только и сказал он. – В Гардарики я не пойду.

У него за спиной разочарованно и раздраженно зашипел сопляк Ивар, и конунг нахмурился.

– Но почему?! – Трувор сжал кулаки и шагнул вперед.

В голове у него не укладывалось, как мог Харальд дважды отвергнуть столь щедрое, милостивое предложение Рёрика. Дважды! Они следовали за ним от самого тинга, убили на это добрых десять дней, напрасно морозя задницы, пока сам Рёрик и Синеус правили к берегу Хольмграда. И ради чего?! Снова услышать «нет»?!

– Все знают, что ты водишь дружбу с Ярислейвом, – с отвращением выплюнул Трувор. – И ты выбираешь его, а не свою кровь?!

– С Рёриком я не связан кровью, – скривился Харальд.

«И слава Одину», – подумал он, и среди его людей, прислушивавшихся к разговору, раздались смешки. Видно, такая мысль пришла в голову не ему одному.

– И я волен выбирать, что мне вздумается. Уже почти четырнадцать лет как.

Ему было тринадцать, когда он ушел из дома отца. С тех пор никто не приказывал ему, куда идти, что делать, кого слушать. И он никому не подчинялся, кроме тех, кого выбирал сам.

Трувор клацнул зубами, но смолчал. Харальд был конунгом со своим хирдом, а он – правой рукой брата.

– Ты ошибаешься, Харальд Суровый. – Он покачал головой, и седые кончики его длинных усов затряслись. – Ты выбираешь не ту сторону.

– Я ничего не выбираю. Я не стану сражаться ни рядом с Рёриком, ни рядом с Ярислейвом.

Но он ошибался. Тогда Харальд Суровый этого еще не знал, но он ошибался.

Трувор и его люди вскоре ушли ни с чем. Конунг, вернувшись на край скалы, проводил их пристальным взглядом. Даже ночевать не стали на берегу. Сразу же снялись с места, как добрались до драккара. Видно, спешили убраться поскорее, так сильно не хотелось делить гавань с непокорным Харальдом.

Кормщик Олаф пришел к нему спустя время, когда серая хмарь разлилась по небу и вдали уже нельзя было отличить его от такого же темного, мрачного моря. Олаф принес бурдюк с теплым хмельным напитком: алое, как кровь, южное вино, уваренное с клюквой, брусникой, болотным миртом и можжевельником. Последний налет оказался богат на добычу.

Харальд взял бурдюк, сделал большой глоток и довольно прищурился: вкусно. По жилам тотчас разлилось тепло, и тело, задубевшее под порывами ветра, согрелось.

– Не передумал? – Олаф на свой лад истолковал взгляд Харальда, направленный вслед ушедшему драккару Трувора.

Конунг свирепо мотнул головой:

– Рёрик никогда не бывал в Гардарики. А я бывал. Он мыслит, что испугает тамошних конунгов? Он глупец. – Харальд рассмеялся.

Он повернулся к Олафу, и вдвоем они начали спускаться на берег. Склон, по которому они шли, казался совсем безжизненным: ни деревцев, ни даже невысоких кустов. Лишь мох упруго пружинил под их сапогами.

– Я видел Длинный дом[15] Ярислейва в Альдейгьюборге[16] и посчитал, сколько у него щитов. Коли захотят, русы соберут такую рать, которую Рёрику не под силу будет одолеть.

– Не всем по нраву твоя дружба с русом, – пробурчал Олаф. – И в том числе твоему хирду!

– Они вольны уйти, коли хотят. – Конунг спокойно пожал плечами.

Вожди никого не держали насильно. Когда хирдман[17] разочаровывался в нем, он мог покинуть его и найти для своего меча нового, более удачливого.

– И конунг Ярислейв мне не друг, – добавил Харальд, когда они ступили на песчано-каменистый берег. – Но между ним и Рёриком я выберу первого. Скажи мне, Олаф, что станет делать Рёрик, если удастся ему подмять под себя русов? Какое место в его новом хирде займут те, кого сейчас называют конунгами? Те, кто отправился с ним в Гардарики?

Кормщик сердито потянул длинную полуседую бороду. Не понять, куда клонил Харальд, было сложно. В случае успеха Рёрик не захочет делиться ни добычей, ни властью. И найдет способ избавиться от тех, на чьи мечи опирался. Он не станет попусту растрачивать награбленное.

В том, как размышлял Харальд, была своя правда, но не все могли увидеть ее. Жажда серебра порой ослепляла и затмевала разум.

– Я никому не кланялся уже столько лет. Мне не нужен сапог Рёрика над головой, – сердито и раздраженно закончил Харальд, прежде чем они подошли к лагерю.

Первым, что встретил конунг, был обиженный, недоуменный взгляд Ивара. Племянник, которому едва минуло шестнадцать лет, грезил о звонких, славных ратях; о песнях, которые сложат в честь его подвигов. Он хотел славы и мыслил, что поход вместе с Рёриком на Гардарики мог эту славу ему принести.

Харальд усмехнулся и прошел мимо, подобрав полы плаща. Еще станет он считаться с тем, что думают всякие сопляки! Он сел напротив костра и взял протянутую кем-то плошку с горячей, наваристой похлебкой.

– Трувор убежал, поджав хвост, – затихший с его появлением разговор вспыхнул с новой силой.

– Братец по голове не погладит.

– Гардарики – богатая земля. Много славной наживы там можно взять. – Правая рука кормщика Олафа, мужчина по имени Эйрик, встретил прямой взгляд Харальда. – И добираться до нее всяко ближе, чем до франков.

– Ступай же. – Конунг равнодушно мотнул головой в сторону моря, где давно уже скрылся с глаз драккар Трувора. – И бери добычу с Рёриком.

Воины засмеялись, а на лице Эйрика промелькнула досада, и он замолчал и за весь вечер больше не сказал ни слова.

– Я никого не держу на своем драккаре. – Харальд повысил голос, чтобы его услышал каждый. – Мы отправимся грабить теплые южные земли франков. Кто желает себе другого – волен уйти.

Его слова вызвали нестройный, сдержанный ропот. И лишь племянник Ивар продолжал прожигать его пламенным несогласным взглядом.

– Мы выбрали тебя, Харальд конунг, – наконец сразу за всех заговорил Олаф. – И мы пойдем за тобой.

Когда воины улеглись на ночь под навесами, укрывшись плащами и положив под головы седельные сумки, Харальд единственный остался подле медленно догоравшего костра. Ему не спалось, и он начертал прямо на песке карту, как ее помнил. Чтобы добраться до земель франков, ему придется отправиться тем же путем, на который встал драккар Трувора. Они будут следовать за ним довольно долго и возьмут в сторону лишь у земель русов.

Харальду это не нравилось, и он злился, но ничего поделать не мог. Холодное Северное море не было благосклонно к тем, кто пытался сходить с начертанных путей. Драккар мог угодить в водоворот, столкнуться с огромной ледяной глыбой, и тогда не видать ни ему, ни его хирду встречи с Одином в Вальхалле. Скрепя сердце конунг кивнул своим мыслям. Что же, значит, так тому и быть. Утром с рассветом они выйдут в море и отправятся за Трувором.

Если бы Харальд тогда знал, куда заведет его выбранный путь, быть может, он решил бы, что встреча с огромной ледяной глыбой не так уж плоха.

Предатель в тереме

Яромира не нашлась. Зато сыскался княжич Воидраг.

Его, пьяного настолько, что лыка не вязал, привели в терем Чеслава и Стемид. А нашли недалеко от места, на которое указал Вячко, где случилась промеж ними драка. Рядом с вусмерть упившимся Воидрагом валялся пустой бурдюк. Стемид и Чеслава решили, что княжич отправился заливать горе после того, как до полусмерти избил безоружного кметя.

Воительница свои мысли при себе держала, но не могла не думать, что сама Макошь отвела Яромиру от гнилого жениха. Жаль, что таким лютым способом…

Они вернулись в терем глухим вечером, когда уже стемнело и на небе показалась луна. Среди пламени факелов и кметей, что стояли стражей на стене и подле ворот, ярко выделялось лишь одно светлое пятно: князь Ярослав дожидался их, забравшись на частокол. Он ушел, когда разглядел в фигуре, распластавшейся на коне, княжича Воидрага.

Чеслава вздохнула и отвела хмурый взгляд. Теперь вся надежда была на десятника Горазда, который по приказу князя отправился с отрядом по всем близлежащим деревням да поселениям.

– Доволен, щенок? – Стемид обернулся на Вечеслава.

Тот плелся позади них: пока искали княжича, воительница подсобила ему умыться да перевязала наконец рану на боку, но выглядел кметь скверно. А как стало ясно, что с княжной взаправду беда приключилась, то с его лица последняя краска сошла. Остались лишь синяки да ссадины.

– Оставь его. – Чеслава посмотрела на Стемида.

Хотя и воевода он, а не побоялась указать. Мужчина скривился и дернул себя за рыжий чуб.

– Кого ты защищаешь? – с осуждением покачал головой. – Али забыла, что он натворил?

– А тебе легче станет, коли он на собственный нож упадет? – неласково огрызнулась воительница. – Что сделано, того не воротишь. Об остальном не нам судить… Ему перед князем ответ держать. Да перед самим собой.

Стемид после ее слов малость поостыл, но на Вечеслава косился все с тем же недовольством.

Он весь день так косился, хотя Вячко вел себя тише воды ниже травы. Чуть ли не ползком по всему пригорку прошелся – тому, где в последний раз видел княжну. Каждую ямку, каждый выступ осмотрел, словно верил, что Яромира под землю провалилась и вот-вот ему прямо в руки обратно свалится. Даже нашел что-то: кусок старой фибулы, застежки для плаща. Стемид сперва выбросить порывался. Желчно кривил губы да говорил, что, верно, в предыдущие разы сам Вячко и обронил.

Чеслава этот кусок себе забрала. Лучше князю отдать, и тот пусть рассудит.

Ярослав встречал их у ворот. Брезгливым, презрительным взглядом окинул княжича, которого подоспевшие ратники из его дружины сняли с коня. На своих ногах Воидраг стоять не мог.

– Отыскалась пропажа, – скривился князь. – Напрасно, стало быть, воевода Видогост сам на поиски отправился.

– Пошто он сам сунулся? – переспросил Стемид.

– Нет у него к нам веры. – Ярослав желчно усмехнулся. – Обещался поутру уехать, коли княжич найдется.

– Стало быть, не будет союза… – начала Чеслава и оборвала себя поспешно: нашла время, когда о таких вещах говорить!

– Стало быть, не будет, – жестко сказал князь.

Воительница переглянулась со Стемидом. Вся гридь ведала, как Ярослав Мстиславич искал этого союза, как важен он был для Ладоги.

– Княже, – Чеслава шагнула вперед, достав из мошны обломок фибулы, и протянула его на ладони, – вот, отыскали на пригорке том. А больше ничего…

– Хм. – Ярослав взял вещицу и повертел в руках. – Чудно. Фибула-то золотая.

– Это Вячко нашел, – быстро сказала Чеслава и тут же пожалела.

Князь потемнел лицом и смял осколок в кулаке. А затем бросил его на землю, словно тот жег ему руку.

– Собери поутру моих воев в гриднице. – Ярослав повернулся к Стемиду и заговорил совсем о другом: – Рассудим, что делать.

Дождавшись быстрого кивка, он развернулся и зашагал в сторону терема. Мимо дернувшегося к нему Вячко прошел как мимо отхожего места, подобрав полы плаща, чтобы ненароком не коснуться. Кметь так и застыл, глядя прямо перед собой пустыми, полубезумными глазами.

Когда Ярослав скрылся в тереме, от крыльца отделилась тень стоявшего там воина, и к сыну подошел воевода Будимир.