Под драгунским штандартом

После продолжительной артиллерийской подготовки по передовым позициям пехотного полка японцы пошли в атаку. Наша батарея как могла обстреливала вражеские цепи, но на месте павших японцев появлялись другие, они шли и шли нескончаемыми волнами. У моих орудий осталось лишь по несколько снарядов, когда наша пехота, расстреляв все патроны, пошла на врага в последнюю штыковую атаку. На наших глазах шел кровавый рукопашный бой, а мы не имели никакой возможности помочь своей пехоте. Вскоре японцы временно отошли, а по передовым позициям пехотного полка открыли массированный артиллерийский огонь, после которого ввели в бой свежие силы. С наших позиций было видно множество трупов, лежащих вперемешку русских и японцев, заколотых в штыковом бою и уничтоженных осколками. Не выдержав напора, немногие оставшиеся в живых пехотинцы, лишенные офицеров, честно погибших в бою, бежали в тыл, оставив артиллерийскую батарею без всякого прикрытия. Израненный командир батареи приказал сниматься с позиций и отходить в тыл. В это время по нашим позициям ударила японская артиллерия, уничтожив большую часть орудий вместе с прислугой. На ходу остались лишь две моих пушки, находящиеся на самом правом фланге батареи, но отступать уже было поздно, после артналета японцы вновь атаковали нас. Я уже различал их окровавленные зверские лица, застывшие в нечеловеческом оскале, и приказал своим бомбардирам держаться до конца. Но что мы могли поделать со своими карабинами и револьверами против численно превосходящего нас, озверевшего врага. Оставалось только помолиться, прося у Бога спасения, и готовиться к смерти.

В этот самый что ни на есть критический момент из гущи отступающих войск вылетела кавалерийская сотня с поручиком во главе и, промчавшись мимо нас, с ходу врубилась в японскую пехоту, которая, не выдержав лихого напора конников, бросая оружие, в панике бросилась назад.

Пользуясь этой внезапной поддержкой, жалкие остатки артиллерийской батареи успела эвакуировать три оставшиеся на ходу орудия и догнали отступающие войска.

Уже по дороге к Мукдену я узнал от адъютанта генерала Орлова, что на помощь батарее была направлена кавалерийская сотня под командованием поручика Панаева, который был в схватке ранен, и что за уничтожение японской пехотной роты он непременно будет представлен к ордену Святой Анны с мечами и бантом.

В Мукдене я узнал, где находится военный лазарет и при первой же возможности навестил моего спасителя.

В просторной офицерской палате, расположенной в каменном дворце богатого китайского мандарина, после шума, стоящего на улицах города, было удивительно тихо. Когда я туда зашел, шел врачебный осмотр раненых. Худенький невзрачный доктор во главе большой свиты врачей и сестер милосердия останавливался у каждой кровати, интересуясь у раненого его состоянием. Было видно, что при виде молоденьких сестер милосердия офицеры старались как можно терпимее переносить боль и отвечали на вопросы однозначно, что все у них хорошо. После того как доктор со своей свитой удалился, в палате послышались стоны и хрипы.

Со стоящей у окна кровати встал рослый, крепкий русоволосый офицер и, опираясь на костыль, захромал к кровати стонущего от боли раненого.

– Что с тобой, Грушевский? – спросил он.

– Ох, Панаев, у меня нестерпимо болит простреленное плечо, – прохрипел раненый.

– Ты же знаешь, что доктор сделал все, что мог, – постарался успокоить его Панаев, – а хочешь, мы вместе помолимся. Всемилостливейший Бог милосерд и непременно тебе поможет.

– От боли у меня все в голове перемешалось, – с сожалением прохрипел Грушевский.

– Тогда повторяй за мной: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь!

С последними словами молитвы голос Грушевского становился все глуше и глуше и вскоре затих. Усыпленный молитвой, он заснул ангельским сном.

– Ну Панаев, да ты просто волшебник! – сказал восхищенно сосед по койке.

– Здесь дело не в волшебстве, а в Божьей благодати, – серьезно ответил офицер и, истово перекрестившись, направился к своей кровати, где его уже ждал в моем лице неожиданный гость.

– Разрешите представиться, – как можно тише, чтобы не потревожить раненых, промолвил я, – старший офицер артиллерийской батареи поручик Пашков, чудом спасенный вами в последнем бою.

– Я еще раз повторяю, что ни волшебства, ни чуда в нашей светской жизни нет и быть не может. Ибо Господь Бог явит свою милосердную волю только тем, кто верует в Него истово, без остатка! – убежденно заявил Панаев. – Говоря проще – мои конники, узнав, что брошенная на произвол судьбы батарея готовится умереть, а не отступить, сами пожелали вам помочь. Я только возглавил этот кавалерийский порыв, и с Божьей помощью мы сумели отогнать врагов подальше!

– В благодарность за спасение я обязан по давней ратной традиции поить вас до конца жизни…

– А вот этого не надо! – резко оборвал мою благодарственную речь поручик, – я сам не пью и вам не советую.

– Чтобы не досаждать моим раненым товарищам, я предлагаю перейти в курительную комнату, – предложил поручик, заметив мое смущение от его резких слов. – Если хотите, чтобы мы стали товарищи, не говорите о греховных соблазнах, а расскажите лучше о себе, о том, что вас больше всего волнует. – И тогда курительная комната, пустующая в тот момент, стала по сути дела моей духовной исповедальней. Я поведал моему спасителю обо всем без утайки и вместо резкого осуждения своего падения заметил на себе его добрый, всепрощающий взгляд.

– Это болезнь большинства молодых офицеров, вырвавшихся из ограничительных тенет кадетки, а потом и училища в самостоятельную жизнь, – доверительным голосом заявил Панаев. – Основная опасность их падения в том, что они, несмотря на заботу воспитателей и командиров, так и не нашли здоровой опоры ни у себя в душе, ни в обществе. Скажу по себе – от матери и от отца я получил глубокую набожность, которая, укрепившись во мне с детских лет, с течением времени не умалялась, а все усиливалась. В своей жизни я никогда не был ханжой, не затрагивал и не укорял товарищей, равнодушных к вере, но себя искал и нашел свою главную опору в православии. Когда товарищи по гусарскому Ахтырскому полку проводили свободные от службы дни в увеселениях или на псовой охоте, я старался по любой причине уединиться, подумать о житии, поставить свечу в полковой церкви и помолиться за здравие моих родных и товарищей. А во время прошлогоднего отпуска я предпринял поездку в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь, где, скрыв свое имя и офицерский чин, познавал требы и житие монахов, многие из которых были интереснейшими людьми с самыми запутанными судьбами. В полку, конечно, знали о моих чувствах и относились к ним с уважением. Я никому не навязывал своих взглядов и никого не осуждал, но, когда входил в офицерское собрание, легкомысленные разговоры и фривольные шутки сразу смолкали, потому что товарищи знали, что в моем присутствии безобразно вести себя некорректно. Скажу откровенно, я ни в коей мере не стремлюсь навязать вам свои взгляды и свою мораль, но для того, чтобы мы остались хорошими товарищами и в дальнейшем, хочу, чтобы вы после нашего разговора задумались над тем, чего же вы хотите в этой жизни?

– Я хочу быть достойным офицером, – особо не задумываясь выпалил я, – чтобы вот так, как вы, не думая о смерти, врубиться в ряды атакующего врага и принудить его к паническому бегству.

– Вы думали, что я, ведя свою сотню в атаку на японцев, не думал о смерти? Вы ошибаетесь. Думал, и не раз! Скажите мне откровенно, какая смерть, по вашему мнению, самая красивая? – спросил неожиданно поручик, пристально взглянув мне в глаза.

– Я не думал об этом, – честно признался я.

– Конечно же, перед своим эскадроном, – убежденно ответил он на свой вопрос. Но тут же задумался и после недолгой паузы возразил сам себе: – Нет, есть смерть еще лучше.

– Какая? – спросил удивленно я.

– А вот в дальней глухой разведке… Так, чтобы сделать свое дело, послать полезное донесение и не вернуться…

– Чем же это лучше?

– А потому, что смерть перед эскадроном немножко театральна…

– Письма для господ офицеров! – прервал разговор раздавшийся в коридоре голос военного почтальона.

– Прошу прощения, уважаемый Петр Ильич, – обрадованно воскликнул кавалерист, – но я давно писем из дома не получал. – И опираясь на мое плечо, он прихрамывая заковылял в коридор.

– Ваше благородие, вам сегодня целый пакет, – радостно сообщил письмоносец, увидев Панаева. Порывшись в своей безразмерной кожаной сумке, он протянул ему небольшой пакет, запечатанный сургучовой печатью.

– Пакет из моего гусарского полка, – с трудом прочитав обратный адрес, удивился поручик, срывая сургуч. В пакете оказались два письма в серых солдатских конвертиках.

Вскрыв одно письмо, написанное мелким каллиграфическим почерком, Панаев протянул его мне.

– Прочтите пожалуйста, а то от недавнего падения с коня у меня до сих пор двоится в глазах, – попросил он. – Я в состоянии разобрать только крупные буквы.

Я взял письмо и начал читать:

«Уведомьте нас, где наш батенька Борис Аркадьевич Панаев находится, в какой они сотне их благородие поручик. Мы очень об них тужим и спрашиваем друг друга, где наш учитель. Мы очень желаем к ним попасть служить. Когда мы его повидим, обцеловали бы им ноги и руки, но верно мы их недостойны видеть. Ваш бывший солдат Димитрий Медведев».

Другое письмо было много короче:

«Я жизнь положу за такого командира, как поручик Панав. У меня отца такого не было. Солдат Савелий Никифоров».

– О-о! – удивленно воскликнул он, – да это же письма моих бывших подчиненных с поста Заамурского округа пограничной стражи, где еще до начала войны в довольно частых стычках с хунхузами мне удалось набраться боевого опыта. Ребята, наверное, думали, что я вернулся в свой Ахтырский гусарский полк, который по-прежнему квартирует в Подольской губернии. Надо непременно им ответить!

Еще раз взглянув на солдатские письма, Борис Аркадьевич бережно сунул их во внутренний карман больничного халата и, неожиданно покачнувшись, схватил меня за плечо.

– Может быть, помочь вам дойти до кровати? – предложил я, но Панаев, глянув на меня своими добрыми, лучезарными глазами, возразил:

– Нет! Физическую боль перетерпеть возможно, главное, чтобы в душе была Божья благодать! А в вашей душе, я чувствую, вместо Божьей благодати какая-то ура-патриотическая мешанина! Вы, идя в бой, думали прежде всего о славе! А ваши бойцы думали прежде всего о Боге и о смерти. Я видел устремленные к Богу лица ваших артиллеристов, готовых положить души свои за други своя.

– Но так и должно быть, – заявил я, – ведь солдат должен не рассуждать, а выполнять мои приказы! Ведь в дикости и некультурности основной массы нижних чинов и состоит сила России! Именно это, по моему разумению, дает серому мужику возможность свято и чисто верить в Бога, чтить Царя и повиноваться командованию. От своих старших командиров и начальников я неоднократно слышал, что с серой солдатской массой легче справиться, она послушнее…

– Вы глубоко заблуждаетесь, – перебил меня Борис Аркадьевич, – ибо современный солдат обучен грамоте, интересуется газетами, чаще задает офицерам вопросы. Тут-то и надо его поддержать, быть к солдатам поближе, доступнее, но, к сожалению, офицеры не желают до этого опускаться. Быт мешает, предки до сих пор стоят между ними, и потому они до сих пор остаются, как и прежде, – барин и слуга. Но чтобы наша армия всегда была во всеоружии, единой боеспособной силой готовой на защиту Отечества, нам уже давно пора забыть все эти пережитки крепостничества. Пора стать людьми, пора наконец-то вспомнить заповеди Христа: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостью твоею, и всем разумением твоим, и возлюби ближнего своего, как самого себя». Другим немаловажным фактором сближения, я искренне верю, будет возрождение и развитие «Суворовского духа» войск. Ибо смелого, доблестного воина нельзя создать одним только образованием, которое развивает лишь ум, так же, как и душу воина нельзя воспитать одним обучением. К сожалению, обучение и воспитание в войсках так же, как в Отечестве нашем, осуществляется весьма плохо, бессистемно, противоречиво, неопределенно, и прежде всего потому, что оставлен в стороне главный источник совершенствования «духа» – Вера Православная, развивающая разум и мощно укрепляющая «дух». Говорят обыкновенно: верит-де всяк по-своему, чтобы замаскировать свое равнодушие к Вере. История же нашего поистине Богоспасаемого отечества – сплошной ряд проявлений великого заступничества Божия за нас! Недаром перед боем Суворов говорил: «Бог нас водит: Он нам – генерал!»

– Но на военной службе не все божии заповеди и суворовские советы применимы, – возразил я, – ибо служба ожесточает человека, выявляет его не самые лучшие качества. И только страх наказания не только перед Богом, но и перед воинским начальником заставляет солдата как следует изучать свое ратное ремесло и беспрекословно повиноваться в бою. «Чудо-богатыри» Суворова и Скобелева вместе со своими воинскими вождями ушли в прошлое…

– К сожалению, вы рано хороните русских «чудо-богатырей» и продолжаете уповать только на практику, основанную на палочной дисциплине, – оборвал меня Панаев, – в то время как современному офицеру, к которому прибывают все более и более образованные новобранцы, необходимо быть как можно ближе к солдату, знать его заботы и чаяния, с тем чтобы в дальнейшем заставить его добровольно открыть свою душу, и только тогда у него будет моральное право с Богом на устах и в сердце воспитывать его в беспредельной преданности царю и Отечеству. Я, откровенно говоря, не сразу пришел к этому заключению. Помог мне в этом опыт, приобретенный на службе в Заамурском округе пограничной стражи, где мне посчастливилось служить. В течение нескольких месяцев вдали от основных сил я во главе взвода стражников осуществлял охрану КВЖД от всякого рода китайских разбойников и хунхузов. На посту был только я, вахмистр и солдаты. В этих условиях на посту ни в коей мере не могли действовать законы, основанные на страхе и принуждении, потому что все мы были как бы на равных и наша жизнь в постоянных стычках с вооруженными разбойниками и хунхузами во многом зависела от всех и от каждого из нас в отдельности. Ведь от того, сможем ли мы обеспечить бесперебойные поставки оружия и боеприпасов нашей армии по железной дороге, во многом зависели и результаты войны. И тогда близко, каждодневно общаясь с нижними чинами, которые, искренне поверив мне, открыли свои бессмертные души, я понял, что только искренняя вера в Бога, любовь и забота друг о друге позволит нам выполнить боевую задачу и выдержать любые испытания. Насколько мне это удалось, вы знаете из писем, которые до сих пор шлют мне солдаты…

При последних словах Бориса Аркадьевича снова качнуло из стороны в сторону.

– Голова что-то закружилась, – вдруг хриплым от волнения голосом объяснил он свое недомогание, – если вас не затруднит, помогите мне добраться до палаты.

Я довел его до койки и там с ним простился.

Больше мы с ним не встречались, а лишь изредка переписывались. Но тот наш мимолетный разговор в военном лазарете по сути дела изменил мои взгляды на службу, на свою и твою дальнейшую жизнь. Ты, наверное, помнишь то назидательное письмо, которое я послал тебе в кадетский корпус ко дню твоего десятилетия?

– Да, батюшка! Ваше письмо было для меня самым дорогим подарком и с тех пор оно всегда при мне, – Степан вынул из внутреннего кармана кителя пакет, завернутый в белый шелковый платочек. Развернув плат, он осторожно, как самую дорогую реликвию, достал конверт и вынул оттуда исписанный мелким каллиграфическим почерком пожелтевший от давности лист плотной бумаги.

– После встречи с поручиком Панаевым я много думал о своей жизни, и главное, о том, что уделял тебе слишком мало внимания. Тогда и возникла у меня идея: опираясь на свой горький опыт, хоть как-то предостеречь тебя от пагубных и глупых поступков, которые по незнанию и неопытности совершают не только дети, но и взрослые. Я решил подарить тебе к первому десятилетнему юбилею не игрушку или сладости, а выстраданное умом и сердцем родительское наставление, то, чего по разным обстоятельствам был лишен сам!

Я счастлив, что ты всем сердцем воспринял мои отцовские увещевания и, судя по аттестации твоих воспитателей и начальников, старательно им следуешь. Значит недаром я не спал ночами, сочиняя для тебя письмо-благословение, которое вызвало в тебе не только сыновье послушание, но и нашу с тобой духовную близость. Прими за это мою глубокую отцовскую благодарность… – С этими словами Пашков-старший расцеловал сына и незаметно смахнул рукавом кителя набежавшую слезу.

– Я, батюшка, наизусть выучил ваше по-отечески доброе и доверительное письмо, – растаяв от неожиданной ласки отца, похвастался Степан. – А однажды рассказал о вашем назидательном письме своему лучшему другу Терентию. Хотел отвадить его от нехорошего поступка…

– Помогло?

– Вы так ясно и доходчиво объяснили суть жизни и учебы молодого человека, что ваши советы и напутствия пошли на пользу. Значит, и Терентия взяли за душу ваши отеческие наставления.

– Твои слова просто бальзам на мое истосковавшееся по тебе сердце, – глядя на красавца сына, промолвил Петр Ильич. – Если тебя не затруднит, прочитай мне это письмо.

– «Милый мой Степушка! – спрятав подлинник во внутренний карман кителя, глухим от волнения голосом начал наизусть декламировать письмо Степан. – Обнимаю, целую и поздравляю тебя десятилетним отроком. Живи и расти телом и душою: телом в силе и бодрости, душою в добронравии, в уме и в полезных знаниях…

Любезный мой Степушка! Ты, верно, не хочешь, чтобы отец твой на старости лет своих был от тебя несчастлив, а он умрет с горести, если ты не будешь добрым его сыном.

Вот чего требую для моего и твоего благополучия.

Каждый день начинай молитвою к Богу о твоих родителях и себе самом, прося, чтобы Он даровал тебе силу исполнять твои должности, то есть быть послушным сыном и прилежным учеником.

Желай доброго утра отцу, своим друзьям и товарищам, с любовью, не холодно, без всяких мыслей, но чувствуй, что ты их любишь и действительно желаешь им добра.

Садись учиться с твердым намерением быть внимательным и старательным, чтобы не тратить зря времени, но пользоваться всякою минутою… Всегда, кончив урок, спрашивай у себя, что ты узнал нового или чему научился? Если ты ничего не узнал, ничему не научился в этот урок, то он потерян: ты не исполнил своей должности и огорчил родителя. Выходя из учебной комнаты, находишь новые должности для исполнения: ты обязан вести себя хорошо не только с родителем, но и со всеми домашними: быть не грубым, а приветливым и кротким; никого не оскорблять, но всем оказывать доброе расположение. В тебе уже есть порок, излишняя горячность, в которой ты можешь сделать и наговорить много непристойного: удерживайся, преодолевай эту горячность и молчи, когда тебе хотелось бы браниться. Увидишь, что это возможно и даже нетрудно!

Начав и кончи день сердечною молитвою: благодари Бога, если ты хорошо провел день; кайся, если худо учился или кого оскорбил… Каждую ночь закрывай глаза и каждое утро открывай их с искренним желанием, чтобы отец и твоя совесть могли быть довольны тобою.

Милый Степушка! Ты знаешь, что я люблю тебя: старайся же, чтобы эта любовь была для меня счастьем, а не страданием. Октябрь 1905 года…»

Глава V

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Сентябрь – октябрь 1911 года

1

Пассажирский поезд Владивосток – Санкт-Петербург приближался к столице ранним утром. Чем ближе подъезжал он к Московскому вокзалу, тем серьезнее и задумчивее становилось лицо вице-унтер-офицера Степана Пашкова. В душу закрадывалась невольная тревога, сильнее сжималось сердце.

«Что ждет меня на пороге вступления в неведомую юнкерскую жизнь? – думал он, рассматривая проплывающие мимо пригороды столицы. – Как встретит меня легендарная и таинственная Славная Школа?»

Все эти грустные мысли сразу же улетучились, как только Степан, привычным жестом поправив свой уставной штык, ступил на платформу вокзала. Шум и гам Петербурга, несущийся отовсюду, в первый момент оглушил кадета, отвыкшего за время отпуска от городской суеты.

– Извозчик! – как можно более грубым голосом крикнул он, выйдя на площадь.

Увидев рослого мальчугана в военной форме, извозчики не торопясь о чем-то посовещались и только после этого один из них откликнулся.

– Куда прикажете, барин?

– На Лермонтовский проспект! – хриплым от волнения голосом приказал Степан.

Впервые оказавшись в столице, он с интересом разглядывал широкие улицы и проспекты, мимо которых проезжал.

Только через три четверти часа, проехав мимо Балтийского вокзала через Обводный канал, из которого пахнуло затхлым, совсем не столичным запахом, пролетка, тарахтя по брусчатке, выехала на пустынный Лермонтовский проспект, с правой стороны которого вытянулось длинное трехэтажное здание. Над его фронтоном, под орлом, широко раскинувшим крылья, Степан прочитал надпись, заставившую сильнее забиться сердце: «Николаевское кавалерийское училище».

Невольная жуть перед будущим вновь охватила его.

«Что ждет меня в стенах Славной Школы?» – думал Степан, направляясь к подъезду. Уж больно много необычного и пугающего слышал он о нравах, существующих в этом учебном заведении.

Однако отступать было поздно и недостойно кадета, мечтавшего о ратной славе. Стукнула входная дверь, звякнул где-то над головой колокольчик, и он, осторожно озираясь по сторонам, вошел в просторный вестибюль главного гнезда императорской конницы, откуда вылетело немало славных орлов русской кавалерии.

Мраморная в два марша лестница вела наверх; под нею виднелась стеклянная дверь в белую залу с колоннами.

Никого не видя и не зная, куда идти дальше, кадет нерешительно остановился.

– Здравия желаю, господин юнкер, – раздался позади него негромкий и солидный бас. Он обернулся на это странное приветствие, так не соответствующее его положению, и оказался перед высоким представительным швейцаром.

– Здравствуй…

– Дозвольте мне ваш штычек, а то с ним наверху у нас не полагается… господа «корнеты» старшего курса обижаться будут, ну и вас неприятности постигнут-с, – многозначительным тоном вполголоса продолжал швейцар.

Оказывается, штык, которым кадеты гордились, как символом строевой роты, считался в глазах юнкеров Славной Школы знаком пехотного звания, и появиться с ним среди завзятых кавалеристов, каковыми считали себя они, было непростительной дерзостью со стороны новоявленного кадета и явным нарушением традиций.

Сняв штык и шинель, Степан передал их швейцару и с чемоданом в руке стал подниматься по лестнице. Но едва только поставил ногу на первую ступеньку, как был остановлен командным и очень строгим голосом сверху:

– Куда, молодой? Назад…

Степан замер на месте. Беспомощно взглянул на рослого, плотного телосложения юношу с тонкими, благородными чертами лица. На его коротко стриженной голове лихо сидела фуражка с алой тульей, алой выпушкой и с алым околышем с темно-зелеными выпушками. Защитного цвета двубортный, лацканного покроя мундир, с настяжным алым лацканом, и синие рейтузы с красным кантом, опоясывала кожаная портупея с ремнем, к которому крепилась боевая шашка. Этот великолепный кавалерийский наряд дополняли мягкие лакированные сапоги, на которых чудесным серебряным звоном звучали шпоры, хотя их владелец стоял совершенно неподвижно.

– Эта лестница… для господ «корнетов» старшего курса, – сказал он, нахмурившись. – А это для вас, – многозначительно ухмыльнувшись, он показал пальцем на другую сторону лестницы.

Кадет собрался было идти по указанному адресу, когда его остановил неожиданный вопрос:

– Мое имя и отчество?

– Не могу знать, господин «корнет», я только что приехал.

– К-а-а-к… – вскрикнул тот возмущенно и даже покачнулся от негодования. – Вы уже две минуты в Школе и до сих пор не знаете моего имени и отчества? Вы что же это, молодой?.. Совсем не интересуетесь службой? Или, может быть, вы ошиблись адресом и шли как все шпаки в университет? – закончил он презрительным тоном.

– Никак нет, господин юнкер, я только что прибыл в Школу и… еще слаб по службе…

– А-а-а… – величественно смягчился незнакомец, – вы, я вижу, молодой, обещаете стать отчетливым сугубцем… это хорошо, это приятно. А чтобы в следующий раз вы не попали впросак, напоминаю, что я для вас – господин «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – при этих словах юнкер щелкнул каблуками и холл наполнился нежным металлическим звоном, от которого сладко сжалось сердце юного кадета.