Под драгунским штандартом

– Нет, что вы, – однозначно ответил Степан, – просто однажды во мне взыграло воображение, и я представил свою будущую встречу с самой дорогой и желанной девушкой на свете.

– Как это интересно! – захлопала в ладошки Анна, – а вы можете продолжить декламацию?

Степан пожал плечами.

– Ну только для меня, – обаяв его томным взглядом, попросила девушка.

– Ну, если только для вас, – согласился Степан, – но я начну сначала, а то боюсь сбиться:

Когда морозной пеленойЯнварь окутал город наш,И ты явилась, как мираж,Как розы цвет среди зимы,Как солнца луч из вечной тьмы…Твой лик, как яркая заезда,Остался в сердце навсегда.С тех пор четыре январяМетнула в прошлое земля.Но не забыть твоих мне глаз,Как будто встретил их сейчас.Вновь, как и много дней назад,С волненьем я коснуться радГубами нежных рук твоих,Зовущих к жизни и родных.За все тебя благодарю,За рябь лазури и зарю…Все это я сказать хочу,Но почему же я молчу?..[6]

Каждое слово, интонация, акцент стихотворения, приглушенным голосом озвученные Степаном, мгновенно отражались в глазах девушки. То они светились восторгом, то из них летели искры, и синяя кайма кругом блестящего зрачка переливала цветами сапфира, то вдруг останавливались, тускнели, становились грустными, бледнели, точно выцветали, и бледною бирюзой был обведен глубокий черный зрачок.

– Какие замечательные, берущие за душу строки, – восхищенно промолвила Анна, у которой от избытка чувств на глазах выступили слезы, и она, отвернувшись к окну, смахнула их украдкой.

Степан, заметив это, был до глубины души поражен теперь уже не только свежей, непорочной красотой девушки, но и ее искренним состраданием к судьбе этакого загадочного Чайльд Гарольда, с которым он конечно же отождествлял себя.

Глава IX

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Апрель 1912 года

Почти месяц прошел с того знаменательного дня, когда Степан волею провидения познакомился с прелестным созданием по имени Анна. Вечерами после занятий, на самоподготовке, он, позабыв обо всем на свете, предавался мечтам о предстоящей встрече с любимой. А придя в спальное помещение, он, стараясь воскресить ее милый образ, доставал из потаенного уголка своей тумбочки сохранившую тонкий аромат духов дамскую перчатку, которую она случайно выронила при прощании. С тех самых пор Степан места себе не находил, горя нестерпимым желанием встретиться с полюбившейся ему девушкой. Но судьба-злодейка всячески препятствовала этой встрече.

Первое занятие в манеже Степан ждал с потаенным страхом, потому что за годы ученья в кадетском корпусе он довольно редко ездил верхом. И теперь боялся обнаружить свое недостаточное умение в управлении лошадью, прекрасно зная, что многие другие юнкера его взвода достаточно обучены верховой езде, чтобы после занятий над ним насмехаться.

К его счастью, на всех поступивших в эскадрон юнкеров, не исключая тех, кто уже имел практику верховой езды, училищное начальство смотрело как на новичков, нуждающихся в обучении езде с «азов».

По прибытии в манеж преподаватель по кавалерийской езде и вольтижировке ротмистр Дьяков построил смену в одну шеренгу напротив вестовых, державших лошадей под уздцы, и скомандовал:

– Разобрать лошадей!

Степан с делано уверенной походкой направился к своей лошади, которая, как и все остальные, стояла без седла, покрытая лишь одной попоной.

Незадолго до занятий Терентий, видя, что Степан излишне волнуется, заранее предупредил его:

– Запомни главное: лошадь – умное животное: как настроен хозяин, так и она ведет себя. Лучше дай ей кусочек сахара, погладь по шее, и ты сразу увидишь, как она изменится к тебе в лучшую сторону.

Помня об этом, он ласково прикоснулся к морде коня ладонью, на которой меж пальцами был зажат кусочек сахара, и почувствовав, как конек слизнул своим шершавым языком лакомство, потрепал его по загривку. И только после этого, преодолев внутренний страх, лихо, как делал это на многочисленных тренировках, взлетел на покатый круп и, приняв достаточно усидчивую позу, разобрал поводья.

– Тпру! – попытался остановить Степан сорвавшегося было с места коня.

– В строю ни «тпру», ни «но». Повод, шенкель – и ничего больше, – строго предупредил ротмистр.

– Справа по одному на одну лошадь дистанции шагом ма-а-а-рш! – растягивая слова, подал он следующую команду.

– Юнкер Гущин, поверните правое плечо вперед. Оттяните пятку. Приверните носок к лошади.

– Юнкер Пашков, прижмите локоть левой руки к телу. Держите левую руку большим пальцем вверх. – Добившись должного вытягивания смены и команды двигаться шагом, ротмистр скомандовал:

– Рысью ма-а-а-рш! Не срезать углов манежа – для этого и чучела поставлены. Держитесь плотнее шлюзом.

– Галопом ма-а-а-рш!

Степану досталась довольно горячая и несколько упрямая лошадь, которая на углах так и норовила обойти чучело, забирая во внутрь манежа.

«Ну погоди!» – подумал Степан, проезжая мимо хворостяного стриженного поверху барьера, разделявшего правую половину манежа от левой. Выдернув из него прут, он при первой попытке коня вновь срезать угол стегнул его по шее. Обиженный конек так поддал задом, что Степан перелетел через него и упал на посыпанный древесными опилками манеж. Жеребец радостно выбежал на средину манежа и, слегка поигрывая, вскидывал то перед, то зад.

Упасть с конем простительно и старому кавалеристу, но с коня?!

Краска стыда залила Степану лицо.

«Засмеют же теперь, если я не докажу, что смогу управиться с этим зверем!» – удрученно подумал он.

Подбежав к коню, Степан, ухватившись за гриву, моментально вскочил на круп и, изо всех сил сжав брюхо норовистого животного, принял поводья на себя и приготовился к самому худшему. Конь, почувствовав на себе всадника не робкого десятка, взвился на дыбы. Припав поплотнее к шее коня, он усидел.

– Молодец, юнкер! – послышалось одобрение ротмистра.

Обрадованный этим, Степан хотел окончательно усмирить коня, но вдруг почувствовал резкую боль в животе.

– Господин ротмистр, разрешите слезть с коня.

– Что с вами?

– Живот болит.

– Слезайте.

На этом езда смены закончилась. Все соскочили с дымящихся паром лошадей, передав их вестовым. Разминая подгибающиеся от напряжения закоченевшие ноги, юнкера вразвалочку направились к месту построения.

У Степана от похвалы ротмистра все в душе ликовало, ибо боязнь стать посмешищем у товарищей прошла. И он, широко расставляя непослушные ноги, направился вслед за ними.

Крепкие объятия Терентия неожиданно вызвали у Степана нестерпимую боль. Он еле сдержался от стона.

– Что с тобой? – сочувственно спросил Терентий, заметив его болезненную потугу.

– Ломит правую руку от кисти до локтя и бок. Видно, конь лягнул.

– Да у тебя вся рука вспухла! – воскликнул Терентий. – Давай я сопровожу тебя в лазарет.

Старший врач Грумм, осмотрев распухшую руку, с ходу ошарашил Степана:

– Резать будем!

К счастью для юнкера, он разрезал только рукав и наложил на опухоль компресс.

Так на койке в лазарете бездарно прошел первый выходной.

Отлежавшись в лазарете и полностью поправив здоровье, Степан, вдохновленный предстоящей встречей с любимой, готовился в ближайшее воскресенье в отпуск. Но когда он уже примерял доставленную из городской пошивочной заказанную форму, Терентий, звонивший накануне Веронике Александровне, огорошил его известием, что тетушкин чай отменяется по случаю отсутствия смолянок, которым начальница запретила все отпуска, так как Смольный институт благородных девиц заранее готовится к визиту Её Императорского Величества.

Видя, как друг в припадке отчаяния начал разбрасывать ставшие ненужными вещи, Терентий, покачав сочувственно головой, сказал:

– Ну, брат, я вижу, что ты и в самом деле по уши втюрился в смольную красавицу! – и, недолго думая, сочинил экспромт:

Разлука души возвышает,Сердца влюбленных вдохновляетНа фееричные мечты,Но ты с любовью не спеши!Она придет в начале мая,Крылами трепетно махая,Как ангел вечной красоты… —

и дальше что-то в этом роде.

– Напиши Аннушке письмо, – решительно предложил Терентий, видя, что друг даже не улыбнулся на его экспромт, – под видом весточки от тетушки, я передам его через швейцара Евграфыча. Александра говорила, что он добрый малый, из бывших унтер-офицеров, и в отличие от всяких там шпаков юнкеров искренне уважает.

– А что, это дело, – загорелся вдруг Степан, – но что я ей напишу? Ведь любовных писем я никогда и никому не писал, – снова погрустнел он.

– Давай вместе напишем! – воскликнул обрадованно Терентий, – одна голова хорошо, а две – лучше!

– Давай попробуем, – неуверенно поддержал друга Степан.

После занятий, когда юнкера веселой гурьбой направились в буфет, чтобы обмыть сельтерской две двенадцатибалльные отметки по химии, что было чуть ли не самым высшим достижением в училище, Степан с Терентием, сославшись на срочные дела, остались в классе и, подперев головы руками, задумались.

– Начнем так, – прервал молчание Терентий, – «Глубокоуважаемая Анна Ивановна!»

– Хорошо! – утвердил начало весточки для любимой Степан, – но надо с первых строк дать ей понять, что я знаю о том, что дурно обращаться к воспитанной девушке после первого знакомства без ее на то согласия, но обстоятельства таковы, что я не могу иначе…

– Так и напишем: «Знаю, что поступаю дурно, решаясь писать Вам без позволения, но у меня нет иного средства выразить глубокую мою благодарность судьбе за то, что она дала мне невыразимое счастье познакомиться с вами во время нашей незабываемой встречи у Вероники Александровны».

– Я бы, наверное, не смог написать так красиво и витиевато, как ты, – признался Степан, – но попытаю счастье. Дальше я бы продолжил так: «Простите меня за то, что я осмелюсь сказать Вам о том незабываемом впечатлении, которое Вы на меня произвели. С тех пор я льщу себя надеждой, чтобы Вы с того радостного вечера и до конца моих дней считали меня самым покорным слугой Вашим, готовым для Вас сделать все, что только возможно человеку, для которого единственная мечта – хоть случайно, хоть на мгновение снова увидеть Вас. С думою о Вас теперь и нелегкая ратная служба кажется мне более осознанной и необходимой, ибо теперь Вас, мой ангел, я в меру своих сил и возможностей смогу достойно защитить! Думы о вас отводят печаль и грусть, дают надежду на скорую встречу с Вами. Моя вера на предстоящую встречу с Вами наводит меня часто на мысль о том, что встретились мы не случайно и не бесследно для жизни, друг для друга. И я искренне верю, что мы еще принесем друг другу много счастья и радости».

– А ведь недаром я представляю тебя моим друзьям и хорошим знакомым мечтателем и поэтом, – улыбнулся Терентий, – ты, как талантливый человечище, схватываешь все на лету. И когда-нибудь напишешь для человечества роман в стихах или сагу о влюбленных.

– Ну до этого еще далеко, – смущенно промолвил Степан, – а пока нам надо подумать, как закончить это письмо.

– Здесь думать особо нечего, подписывайся, как есть: «Степан Пашков, юнкер Николаевского кавалерийского училища, что на Лермонтовском проспекте».

Переписав письмо набело, Степан вложил его в конверт, аккуратно заклеил его и только потом вывел на нем каллиграфическим почерком:

«Анне Ивановне Юхновой, институтке Смольного института благородных девиц.

От Вероники Александровны Дорониной, дворянки, проживающей по Литейному проспекту».

Подписав конверт, Степан двумя руками, как самую большую свою драгоценность, протянул его Терентию.

– От того, как скоро ты передашь это письмо по назначению, будет зависеть моя судьба, – торжественно произнес он.

– Жди ответа, как соловей лета, – несколько приземлил торжественность действа Терентий. – Будь уверен, друг, Аннушка непременно тебе ответит.

Степан встретил возвращающегося из отпуска Терентия на лестнице.

– Ну что, – кинулся он к другу, – передал?

– Не получилось, – мрачно промолвил Терентий, тяжело ступая по мраморным ступенькам, – уж больно несговорчивым оказался Евграфыч. «Простите. Присяга-с, – Терентий в лицах изобразил неподкупного швейцара. – Хотя, извольте, я, пожалуй, и передам, но предварительно должен вручить его на просмотр дежурной классной даме». Я предложил Евграфычу серебряный рубль, но он, то и дело озираясь по сторонам, отказался, повторяя: «Простите. Присяга-с», – Терентий, стараясь вызвать на мрачном лице друга улыбку, забавно изображал швейцара, но удрученный вид Степана ясно говорил о том, что он до глубины души огорчен неприятным известием.

– Что же делать? – в отчаянии вопросил он, окинув печальным взглядом друга. – Может быть, под покровом ночи пробраться в парк Смольного института и попытаться увидеть ее в окно?..

– Ты что, хочешь вылететь из училища? – осуждающе взглянув на друга, воскликнул Терентий. – Не смей и думать об этом. Тем паче, что из парка ты ничего кроме классных комнат первого этажа не увидишь, поскольку спальни институток расположены на втором этаже.

– Но что же мне делать? – повторил свой вопрос Степан, – как жить? Ведь день, что я ее не вижу, для меня не существует… Время, которое я провожу вдали от нее, кажется мне совсем лишним, ненужным. Вся жизнь без нее как бы замерла. Поверишь ли, при первой же нашей встрече она своей невинной красотой и проникновенным взглядом своих лучезарных глаз поразила меня в самое сердце, а своим нежным, чистым отношением ко мне она возвысила скрытые в глубине души чувства до светлого и тихого сознания моего достоинства и моей силы. Ты ведь прекрасно знаешь, что прежде я все искал чего-то, все был чем-то недоволен, теперь же, напротив, дух мой смирился, сердце мое нашло то, чего просило. Я ее люблю потому, что Всевышний указал мне ее любить!

– Ты, оказывается, и в самом деле разум теряешь, раз с таким вдохновением и болью о ней говоришь, – сочувственно взглянул на друга Терентий, – но, к сожалению, лекарства от безумия еще не изобрели. Могу только искренне тебе посочувствовать.

– Но что же мне теперь делать? – с надеждой взглянув на Терентия, в третий раз спросил Степан.

– Терпеть! Думать и искать возможности, – уверенно ответил друг, – ведь недаром люди говорят: слабый ищет причины, а сильный – возможности!

– Ты, как всегда, прав, – согласился Степан. – Надо терпеть и искать возможности! Утро вечера мудренее.

– И то верно! А пока шел бы ты, дружок, в умывальню, да охладил поскорее свою пылающую от избытка чувств головушку, – посоветовал Терентий, – а то и в самом деле с тобой горячка может приключиться.

Степан последовал совету друга и, выходя из спальни в коридор, нос к носу столкнулся с ротмистром Панаевым.

– Что, юнкер, не весел, буйну голову повесил? – спросил офицер, заметив его удрученный вид, – не болен ли?

– Нет! Ваше благородие, – став по стойке «смирно», ответил Степан, – я здоров!

– Ну и слава богу! – обрадовался ротмистр, – да только вид у вас не очень здоровый. Не сердечная ли драма вас беспокоит? – спросил он и многозначительно покачал головой, заметив, как при этих словах вспыхнуло лицо юнкера.

– Виноват, – глухо промолвил Степан, опустив глаза долу.

– Не ожидал, не ожидал! – с сожалением воскликнул ротмистр, – мне казалось, что вы мечтаете о блестящей офицерской карьере, а не о развлечениях и других подобных глупостях. А ведь так называемая любовь, которой вы имели честь заразиться, – чувство временное и безотчетное, существующее почти всегда вопреки рассудку, и потому она не подчиняется никаким законам и заповедям. Если вы по-настоящему мечтаете о карьере офицера-кавалериста, вычеркните эту блажь из своей книги жизни и самыми крупными буквами запишите на ее еще не замаранных страницах эти мудрые и значимые для каждого истинно военного человека слова: «Любите военное знание больше всех других. Любите его до исступления. Если вы не думаете беспрестанно о воинских упражнениях; если не хватаетесь с жадностью за военные книги и планы; если не целуете следа старых воинов; если не плачете при рассказах о сражениях; если не умираете от нетерпеливости быть в них и не чувствуете стыда, что до сих пор их не видали, хотя бы это и не от вас зависело, то сбросьте как можно скорее мундир, который вы бесчестите».

«Я уже где-то читал или слышал эти будоражащие душу истинного военного слова, – подумал Степан, но затуманенный любовной интригой мозг оборвал эту единственную промелькнувшую в голове отрезвляющую мысль, подсознательно возобновляя горькую и тягучую тему несчастной любви.

– Я постараюсь запомнить, – только и нашелся что ответить Степан на эти идущие от самого сердца слова истинного военного.

– Подумайте хорошенько над этими мудрыми словами, – сожалеюще взглянув на Степана, сказал ротмистр, – и ни в коем случае не принимайте скоропалительных решений!

Ляг, опочинься, да ни о чем не кручинься! Авось и пройдет хвороба! – с надеждой в голосе промолвил Панаев вслед удаляющемуся тяжелой походкой юнкеру, но тот, погруженный в свои горестные думы, напутствия этого не слышал.

Дежурный горнист протрубил «Отбой». Но несмотря на усталость от пережитых за день ожиданий и треволнений, Степан не мог заставить себя заснуть до тех пор, пока уставший от переизбытка противоречивых дум и чувств мозг не отключился, отдавшись в объятия Морфея.

2

Преодолев один за другим несколько препятствий, конь, неожиданно перескочив через невысокую ограду манежа, игриво взбрыкнул задними ногами и, радостно заржав, припустил в сторону темнеющего вдали леса. Степан сжал ноги и натянул уздечку, пытаясь осадить строптивого жеребца, но не тут-то было. Почувствовав свободу, лошадь, не желая подчиняться ему, вдруг резко остановилась. Если бы он вовремя не оперся на луку седла, то наверняка бы съехал по скользкой гриве наземь. Почувствовав твердую руку всадника, конь недовольно фыркнул и сделал последнюю попытку освободиться от всадника – встал на дыбы. Наученный горьким опытом, Степан натянул поводья и что было сил дал шпорами шенкелей. Издав болезненный храп, лошадь подчинилась человеку и, став всеми четырьмя ногами на землю, повернула морду и выжидательно скосила красный глаз на Степана, словно спрашивая: «Куда прикажешь, хозяин?»

Заметив скачущую вдали кавалькаду всадников, Степан, решив к ним присоединиться, отпустил поводья и дал шенкелей. Конь понятливо фыркнул и сразу перешел на рысь. До всадников оставалось с полверсты, когда Степан заметил что-то неладное. Присмотревшись внимательней, он понял, что за всадницей в белой амазонке, скачущей на черной лошади, размахивая оружием явно гонятся на лошадях два разбойника. Недолго думая, он дал своему жеребцу шенкелей, и тот, с ходу перейдя на галоп, начал догонять загадочную кавалькаду. Конники, заметив, что их кто-то преследует, посовещавшись, разделились. Один продолжал погоню, другой помчался навстречу Степану.

«Как это похоже на рыцарский поединок во славу «Белой дамы», – подумал он мечтательно, – только копий для полного счастья не хватает».

Но на деле все выглядело отнюдь не по-рыцарски. Степан заметил в руках соперника револьвер, а у него в руках была всего лишь казачья нагайка, подаренная накануне в знак дружбы казачьим вахмистром.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мелодия этой песни стала основой для песни времен Гражданской войны «Там в дали за рекой загорались огни»…

2

Ошуюю – устаревшее наречие, означает «по левую сторону чего-либо, слева».

3

«Курточка» – китель «сугубцев» в лексиконе «корнетов».

4

«Подковки» – шпоры «сугубцев» в лексиконе «корнетов».

5

Я подчиняюсь своему командиру! (фр.)

6

Стихотворение юнкера АВПККУ Александра Морозова.