Под драгунским штандартом

– Отлично! Да вы просто растете в моих глазах! – радостно воскликнул Своевский. – Считайте, что свой традиционный экзамен вы уже наполовину сдали.

Но не все господа «корнеты» были так благожелательны к Степану. Его то и дело ставили в тупик вопросы, явно не относящиеся к кавалерии и армии вообще.

– Молодой, что такое механика? – неожиданно спросил Степана «корнет» Заварзин, поймав его в коридоре.

– Не знаю, господин «благородный корнет», – честно признался Пашков.

– За незнание вот вам наказание: пятьдесят приседаний.

Дождавшись, пока «сугубец» справится с заданием, «корнет», многозначительно усмехнувшись, заявил:

– Механика есть не что иное, как абстракт феноменальной глупости. Запомните это, молодой.

Незадолго до принятия присяги взводный вахмистр Вронский, будучи дежурным по роте, глубокой ночью поднял Степана по «тревоге» и, не дожидаясь, пока тот окончательно проснется, неожиданно задал вопрос:

– Скажи-ка мне, братец, в каком полку намерен служить ваш взводный?

– В 5-м гусарском Александрийском Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полку! – отрапортовал Степан, окончательно просыпаясь.

– Почему александрийских гусар в армии называют «Черными» и «Бессмертными»?

– «Черными» – потому что в царствование императора Павла I Александрийский легкоконный полк получил свои знаменитые черные доломаны и ментики. «Бессмертными» александрийцев стали называть после знаменитого сражения русской армии с французами, происходившего летом 1813 года у села Кацбах. Во время этого боя александрийцы, с временно командующим полком полковником князем Мадатовым, составляли одну бригаду со своими прусскими союзниками «Гусарами Смерти». Пруссаки носили черные мундиры и «Адамову голову» на киверах. После ряда блестящих атак этой бригады, во время проливного дождя, прусский генерал Блюхер подъехал к александрийцам, забрызганным грязью «с киверов до пят», и поздравил их с блестящей атакой, полагая, что это его «Гусары Смерти». Когда выяснилась ошибка, то князь Мадатов с гордостью доложил прусскому генералу, что это не «Гусары Смерти» блестяще атаковали противника, а «Бессмертные гусары». С тех пор александрийцы с честью носят это заслуженное в бою наименование.

– Ваши познания просто блестящи, Пашков, – удовлетворенно промолвил взводный, – если вы и остальные предметы будете знать по высшему баллу, то из вас выйдет настоящий офицер! Доложите своему «дядьке», что первый свой сугубый экзамен вы уверенно выдержали!

Глава VI

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Октябрь 1911 года

1

За неделю до принятия присяги усиленная муштра на ловкость, быстроту, красоту и точность военных приемов начала понемногу стихать. Вскоре между юнкерами младшего курса пронеслась волнующая, радостная весть, которую после встречи с родными принес Терентий.

– В эту субботу будем присягать! – радостно сообщил он. – Мне отец сказал. Его пригласили на торжество, как заслуженного ветерана Славной Школы. А еще отец сказал мне по секрету, что после принятия присяги молодежь, которая заслужила право на отпуск, до девяти часов пополудни будет отпущена в город. Представляешь, как мы с тобой в своей юнкерской форме пройдемся по Невскому…

– И непременно нарвемся на какого-нибудь брюзгу-генерала, – оборвал мечтания друга Степан. – Забыл, о чем предупреждал нас вахмистр Вронский, – юнкерам эскадрона в пешем виде рекомендуется гулять лишь по Дворцовой набережной и от дворца через площадь под арку Главного штаба, или же по Морской…

– Да-а-а! Юнкера Славной Школы явно на себе испытали все прелести прогулок по Санкт-Петербургу, – глубокомысленно изрек Терентий, – и заповедовали нам быть подальше от центральных улиц, проспектов и площадей, чтобы при приближении офицеров и генералов не вытягиваться ежеминутно во фрунт. Кстати, о новой форме. Она уже наверняка готова.

– Непременно готова, – согласился Степан, – и никто не запретит нам примерить ее еще раз.

– И то верно, – согласился Терентий, и друзья, поставив в известность дежурного вахмистра, поспешили в цейхгауз.

Облачившись в новую, с иголочки форму, Степан и Терентий, словно по мановению волшебной палочки преобразились из заштатных кадетов, явно выросших за последний месяц из своей прежней формы, в прекрасных и гордых красавцев-юнкеров. Но эйфория от переодевания была недолгой. Повертевшись перед зеркалом, юнкера с сожалением поняли, что при всем мастерстве училищных портных и сапожников форма на них сидит немного мешковато, а казенные неуклюжие сапоги черного товара были совсем далеки от совершенства.

– Да-а-а! – протянул огорченно Степан, – до шика и блеска господ «благородных корнетов» нам еще далеко.

– Не печалься, Степа, – умиротворенно похлопал друга по плечу Терентий, – еще не вечер. Первое время в отпуск можно и в этой форме походить, она хотя бы по росту подогнана, да и сапоги в отличие от кадетских выглядят поприличнее…

– Мне вахмистр Вронский говорил, что отличившимся в учебе юнкерам пригласительные билеты на Рождественский бал полагаются, – мечтательно промолвил Степан. – Как же мне хотелось бы побывать на этом балу…

– Ишь куда тебя занесло! – воскликнул удивленно Терентий, – ты сначала отличись в учебе, а затем говори о Рождественском бале. По предварительным опросам в военных дисциплинах у нас с тобой пока что даже по девяти баллов на душу не набирается.

– Зато по гуманитарным мы впереди!

– И по стрельбы мы с тобой в кадетке были среди первых, – поддержал друга Терентий, – да и на гимнастических занятиях мы лучше всех опорные прыжки через коня делаем. – Значит, у нас есть все возможности попасть на Рождественский бал! – заключил он.

– Все, да не все, – с сожалением промолвил Степан, – у нас с тобой нет формы, в которой мы могли бы достаточно эффектно выглядеть на балу.

– Ты знаешь, отец, встречая в городе юнкеров самых разных училищ, частенько говорил мне, что только юнкера Славной Школы во все времена выделялись своим стройным видом, победоносным духом, блестящими манерами и носили свою легендарную форму с особым, кавалерийским шиком. А когда я поинтересовался у него, как они этого добиваются, он посоветовал мне воспользоваться первым же отпуском в город, чтобы заказать себе выходную форму, сапоги и фуражки обязательно у Пляцкого, поставщика фуражементов всей гвардейской кавалерии. А плечевые портупеи хорошей мягкой кожи можно заказать у Бобина, что на Екатерининском канале.

– Вместе пойдем, – сразу же загорелся Степан. – А как же быть со шпорами?

– Заказать особо щегольские сапоги можно у знаменитого Савельева на Офицерской улице, там же можно приобрести и шпоры – «федоровки» с прямым шенкелем и, конечно, с малиновым звоном.

Приняв решение в первый же выход в город непременно заказать себе парадный мундир, друзья вернули училищную форму в цейхгауз и в ожидании предстоящего торжества по случаю принятия военной присяги все силы сосредоточили на учебе. Ибо прекрасно знали, что юнкеров, отстающих хотя бы по одной дисциплине, командиры в город не отпускают.

Накануне дня принятия присяги, вечером, в спальном помещении раздалась команда:

– Выходи, «сугубые», в первую аудиторию. Пулей, звери! Последнему пачка нарядов!

Степан удивленно взглянул на Терентия.

– Мне отец рассказывал, что, согласно традиционной «звериаде», перед принятием присяги нам зачитают «Приказ по курилке», – объяснил Терентий – знаток училищных традиций, направляясь в аудиторию, – не отставай, а то и впрямь получишь наряд, – добавил друг и, схватив Степана за рукав, потащил его за собой.

В аудитории на сдвинутых вплотную столах стояли господа «корнеты» в разноцветных фуражках облюбованных ими кавалерийских полков.

По команде вахмистра лакеи раздали зажженные свечи первокурсникам и указали им места вокруг этой своеобразной эстрады.

– Приказ по курилке! – объявил вахмистр Вронский.

– Трепещи, зверье! Трепещи, сугубые! – послышались веселые голоса с эстрады.

– Звери косматые, звери лохматые, звери сугубые, – строго взглянув на первашей, читал приказ вахмистр, – сердце «благородного корнета» обливается кровью при виде гнусных дел, кои вы вершите…

Степан, как и большинство его товарищей, стоящих со свечами в руках по стойке «смирно», напряженно вслушивался в слова приказа и недоумевал. Взглянув на Терентия, по лицу которого было видно, что он еле сдерживает рвущийся наружу смех, он начал постепенно понимать, что все это действо не что иное, как балаган, и словно в доказательство этого строгие слова приказа были внезапно прерваны слаженным пением «корнетов»:

Пора начать нам «звериаду»,Собрались звери здесь толпой…Бессмысленных баранов стадо,Продернет вас корнет лихой.Как наша Школа основалась,Тогда разверзлись небеса,Завеса надвое порваласьИ были слышны голоса…

В это время три «корнета» обошли всех «сугубых зверей», задувая у них свечи.

Темно, темно, темно.Весь авангардный лагерь спит…Лишь на вершинах ДудергофаФилин жалобно кричит:Капрал! Капрал! Капрал!

Песнь прервалась, и Вронский продолжил чтение приказа и «Домостроя» Славной Школы:

– Проходя мимо мясных лавок, зубами не щелкать. В салфетку не сморкаться, ибо для этого у «сугубого зверя» должен быть носовой платок. Мимо пехоты гнать извозчика аллюром не ниже галопа. Своему лакею платить не менее трех рублей, ибо карман «зверя» не отощает, а семья лакея сыта будет…

Чтение приказа заканчивалось словами:

Сердца корнетов полны муки:«Сугубствам» зверским меры нет!Передаем мы вам, кадеты,Заветы древней старины,Мы их исполнили, «корнеты»,Так исполняйте, «звери», вы.Уж 200 лет она держалась,Смотри, блюди ее, кадет,Чтобы с наукой не смешалась.Скорей погаснет солнца свет,Скорей вернется к нам Создатель,Чем прав останется кадет,А виноватым – воспитатель!

– Трепещи, «сугубые звери»! – грозно в один голос прокричали «корнеты».

Но не видно трепета у «сугубых зверей», ибо к концу действа всем стало ясно, что все происходящее – веселый традиционный водевиль.

– Ты знаешь, кто сочинил «звериаду» и все, что с ней связано? – многозначительно взглянув на Степана, спросил Терентий, когда они направлялись в спальное помещение.

– Откуда? – ответил удивленный вопросом Степан. – Я впервые об этом слышу.

– Все это, по словам отца, создано гением корнета Лермонтова!

– Не может быть! – воскликнул удивленно Степан.

– Почему не может быть? Ведь он, как и мы, из кадетов был произведен в юнкера, и так же, как и мы, грыз гранит военной науки. А мы с тобой так и не нашли время побывать в музее корнета Лермонтова. – В голосе Терентия прозвучало сожаление. – После принятия присяги непременно сходим!

– Обязательно сходим! – поддержал друга Степан.

2

И вот наконец-то наступила долгожданная суббота, не по-осеннему солнечная и теплая. Придя с завтрака в спальное помещение, первокурсники нашли на постелях разостланную служителями, еще пахнущую портняжной мастерской, форму.

– Господа юнкера, живо одеваться и вычистить оружие и амуницию до блеска! – прозвучала команда дежурного офицера. Вахмистры подхватили ее, и вскоре под сводами помещения стало особенно шумно и весело.

Началась усиленная чистка винтовок, шашек, портупей и подгонка одежды и обуви.

– Ерофеич, вычисти мне сапоги!

– Пафнутий, неси тряпку обтереть ножны!

Лакеи как угорелые носились от одного юнкера к другому, спеша поскорее выполнить их просьбы.

Степан с Терентием, хотя и оплачивали услуги своего лакея Тимошки, но старались чистить оружие, портупею и сапоги самостоятельно. Правда, первый месяц Терентий, явно привыкший за время каникул к услугам отцовского денщика, покрикивал на Тимошку, заставлял его не только чистить оружие, но и загрязненную на занятиях кадетскую форму. Старик безропотно выполнял все его приказания, хотя видно было, что быть на побегушках ему нелегко. И когда однажды Терентий накричал на лакея за его нерасторопность, Степан заступился за него. Юнкера в сердцах чуть было не рассорились. Только боясь потерять закадычного друга, Терентий отказался от своих барских замашек и повинился не только пред Степаном, но и перед Тимофеем, одарив его серебряным рублем. С тех пор они, к явному удивлению многих своих сокурсников, старались все делать самостоятельно и лишь изредка посылали Тимофея в буфет за булочками и сельтерской.

С заботливостью отцов, одевающих сыновей на царский смотр, портупей-юнкера и взводные вахмистры обходили своих юнкеров, подбадривая их:

– Хорошенько начищайте портупеи стеарином, чтобы перед эскадроном в грязь лицом не ударить.

– Старайтесь, чтобы все было как в песне: «Снега белого белее блещут наши портупеи шашки боевой».

Но и без понуканий юнкера старательно готовились к торжеству.

У Степана с Терентием белее снега сияли портупеи, серебром отливали клинки и золотом – медные наконечники ножен.

– Ну, с Богом! – скомандовал дежурный офицер, и вскоре весь эскадрон высыпал на плац, чтобы в течение нескольких минут превратиться из шумной, многоголосой толпы в четкие и молчаливые прямоугольники взводов эскадрона и разношерстной казацкой сотни. На правом фланге – старший курс, на левом – первокурсники.

Глядя на торжественно замерших в строю товарищей, Степан невольно подумал: «Удивительно, как за короткое время, прошедшее со дня прибытия в училище, мы сильно изменились. Как будто подросли и постройнели. По себе чувствую, что многим из нас уже начинает прививаться та военная жилка, по которой так нетрудно узнать настоящего военного даже в цивильном платье».

– Дивизион, смирно! Слушай на кра-ул! Господа офицеры! – скомандовал эскадронный командир полковник Митин, заметив издали начальника училища.

Трубачи заиграли «встречу».

Генерал Мраченков неторопливо приблизился к строю. Он был чуть выше среднего роста и широкоплеч. Его кривые, поистине кавалерийские ноги, упакованные в высокие хромовые, начищенные до зеркального блеска, сапоги, плавно, словно на ощупь, переступали по плацу.

– Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для торжественного принятия военной присяги построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

После краткой вступительной речи начальника училища о важности принятия присяги церковные служители поставили на средину плаца аналой, к которому подошли протоиерей и училищный адъютант Якин.

Адъютант прочел статьи из военных законов, за что жалуется орден святого великомученика Георгия, и перечислил кары за нарушение обязанностей службы.

Мраченков чуть заметно кивнул головой протоиерею и сделал глазами знак адъютанту.

Ротмистр Якин четким строевым шагом вышел перед серединой дивизиона.

– Под знамя! – скомандовал он громовым голосом.

– На крааа-ул!

Раз! Два! Три! Три быстрых и ловких приема с оружием, холодно клацнувшим в знак одобрения, и двести серебристых штыков уперлись своими остриями в голубое небо и тут же замерли в совершенной неподвижности.

Серебристо-трубный училищный оркестр грянул марш «Под двуглавым орлом», и на плац вынесли белое знамя с золотым орлом на навершии древка. Знаменщик остановился у аналоя, и сразу же прозвучала команда ротмистра Якина:

– Шашки в ножны! На молитву шапки долой!

Протоиерей вышел вперед:

– Сложите пальцы правой руки для крестного знамения и поднимите их вверх, – торжественно произнес он, – повторяйте за мной слова присяги: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить…»

Степан всеми фибрами души впитывал слова военной присяги и самозабвенно повторял их вслед за священником:

– Я, Степан Пашков, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому его императорского величества самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенный и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять.

Его императорского величества государства и земель его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать – от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному юнкеру надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. В заключение сей клятвы целую слова и крест спасителя моего.

Аминь!

Звонкими юношескими голосами юнкера и казаки повторяли после каждого абзаца присяги:

– Клянусь! Клянусь!

– Поздравляем вас, господа сугубцы, с принятием присяги, – радостно встретили Степана и Терентия их «дядьки» Своевский и Веселов.

– С сего дня вы стали уже настоящими воинскими чинами, со всеми вытекающими из этого последствиями, – погасив на лице радостное выражение лица, строго объявил Веселов, – теперь перед вами открыты лишь два пути – либо вы должны кончать училище и быть произведенными в офицеры, либо же закончить военную службу солдатом с отчислением в полк вольноопределяющимся. Третьего не дано! С этого дня ваши проступки, считавшиеся в корпусе мальчишеской шалостью, теперь будут рассматриваться как преступления, предусматриваемые Воинским Уставом о наказаниях и в более мелких случаях Уставом дисциплинарным.

– Но есть и благие вести, – решил подсластить пилюлю Своевский, – с этого знаменательного дня вам будет исчисляться срок службы, влияющий на пенсию. Не менее значимым для вас является и тот факт, что с сего дня для господ «благородных корнетов» вы уже не случайные молодые люди, какими были раньше, а члены одной дружной и сплоченной кавалерийской семьи!

– Семьи, в которой священным девизом стали слова: «И были вечными друзьями – солдат, корнет и генерал!», – добавил Веселов.

– Теперь не только на территории училища, но и в отпуске вы должны с честью нести высокое звание юнкера Славной Школы! – деловым тоном промолвил Своевский. – Как вы, наверное, догадываетесь, только ввиду нашего «корявого вида» и во избежание поругания Школы до принятия присяги отпуск вам не предоставлялся, именно поэтому ваш первый выход в город должен пройти без единого замечания…

– Иначе вам не видать отпусков, как своих ушей! – угрожающе добавил Веселов.

– Да что с ними может случиться? – снисходительно воскликнул Своевский, – ведь на нашу традиционную церемонию в цирке Чинезели они пойдут под присмотром.

– Что это за церемония? – спросил удивленно Степан.

– Я слышал от отца, что на этом представлении будет кто-то из императорской фамилии, – хриплым от волнения голосом промолвил Терентий.

– Возможно, кто-то из высокопоставленных выпускников Школы и будет, – снисходительно взглянув на сугубцев, ответил Своевский, – но главным там по славной традиции нашей Славной Школы будет наш «земной бог!»

– Кто, кто? – почти в один голос спросили друзья.

– Не спешите вперед батьки в пекло! – назидательно воскликнул Веселов, – в цирке все и узнаете.

Вечером под неусыпным конвоем «дядек» Степан и Терентий на извозчике подъехали к ярко освещенному подъезду цирка, огромная афиша которого извещала о том, что каждый вечер на манеже будет представлена трагедия Софокла «Царь Эдип».

Перед входом почти не видно было гражданских, там в основном толпились юнкера, которые вежливо пропускали вперед офицеров с дамами и взрослыми детьми.

Вокруг цирка и у главного входа, к явному удивлению публики, находился усиленный наряд пешей и конной полиции.

Когда Степан вошел под купол цирка, у него при взгляде на зрителей зарябило в глазах. Весь первый ряд цирка и ложи расцвели морем фуражек гвардейской кавалерии и элегантными туалетами офицерских дам. Офицеры и их семьи с улыбками одобрения и напряженного ожидания вглядывались в третий ряд скамей, вдоль которого алыми маками горели бескозырки юнкеров Славной Школы.

Заняв указанные «дядьками» места рядом с «сугубыми товарищами», Степан и Терентий с удивлением рассматривали то блистающие первые ряды, то притихшую серую галерку, заполненную гимназистами и студентами, ожидая вместе со всеми чего-то радостного и необычного.

Вскоре откуда-то сзади донеслась негромкая, но отчетливая команда:

– Юнкера! Встать… смирно!

Весь длинный ряд алых бескозырок и десятки офицеров и дам в ложах поднялись, как один человек. Оркестр заиграл «Марш Школы», дивные звуки которого особой гордостью заполнили сердца юнкеров и ветеранов.

В дверях входа показалась стройная фигура вахмистра Школы, замершая с рукой под козырек. Это была освященная годами и обычаем встреча «земного бога», в которой неизменно, каждый год принимали участие не только юнкера училища, но и офицеры гвардии, бывшие в свое время также «корнетами школы», специально приезжавшие в этот день в цирк Чинезелли со своими дамами и детьми…

Глава VII

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Ноябрь 1911 года

В осенний воскресный день Степан со своим другом Терентием собирались в городской отпуск. Помогал им в этом важном деле вымуштрованный многими поколениями юнкеров лакей Тимошка. Прекрасно зная, что все должно быть безукоризненно: шинель – хорошо пригнана, парадная форма – тщательно выглажена, амуниция – первой свежести, белые перчатки – без одного пятнышка, сапоги и шашка – начищены до блеска, лакей занялся хорошо знакомым ему делом еще накануне.

Когда после завтрака друзья зашли в спальное помещение, все эти предметы одежды и амуниции в лучшем виде уже лежали на их кроватях.

Быстро переодевшись и аккуратно сложив повседневную одежду на тумбочки, юнкера направились к своим «дядькам», которые проводили не только смотр отпускников, но и экзаменовали их по «первоначалке».

Удовлетворенные внешним видом своих подопечных, «корнеты», хитро переглянувшись, начали поочередно задавать самые каверзные вопросы:

– А что у вас, «сугубец» Пашков, находится под «курточкой»[3]? – спросил Своевский.

– Здоровое сердце и душа, всегда открытая для господ «благородных корнетов»! – нашелся Степан.

– Дашков, а ну-ка изобразите что-нибудь своими «подковками»[4], – предложил его «дядька», «корнет» Веселов.

Терентий, упивающийся малиновым звоном своих шпор, лихо, ставя ноги с носка на пятку, прошелся по коридору в ритме знаменитого «Танго смерти», которое звучало тогда почти во всех петербургских кафешантанах.

– О-о-о! – удовлетворенно воскликнул «дядька», – да вы, Дашков, большой мастер. Вот если бы так же виртуозно звенели ваши «подковки» в манеже, было бы совсем прекрасно!

– А ну-ко, молодой, скажите мне, какой масти кони в первом эскадроне гусарского Ахтырского полка? – продолжил свой опрос Своевский.

– Соловые, господин «благородный корнет»! – ответил без запинки Степан.

– А скажите-ка мне, Доронин, в каком городе находится стоянка гусарского Александрийского полка, – спросил у Терентия его «дядька», «корнет» Веселов.

– В Самаре, господин «благородный корнет», – без запинки ответил Терентий.

– Ну, что же, господа «сугубцы», я считаю, что вы достойны отпуска в город, – заявил Своевский, – только не рекомендую вам фланировать по Невскому и заходить в злачные места, а именно в «Кафе де Пари» на Невском проспекте, против Гостиного Двора, внизу, под «Пассажем».

– Понятно, господин «благородный корнет!» – почти в один голос ответили обрадованные юнкера.

За воротами училища друзей встретили мощные порывы ветра, которые легко гнули деревья и срывали шляпы с зазевавшихся модниц. Все вокруг было усеяно толстым слоем багрово-желтой листвы, которую не успевали сметать дворники.

Неожиданно раздался приглушенный пушечный выстрел.

– Похоже на полуденный огонь орудия Петропавловской крепости, – удивленно промолвил Степан, – а ведь сейчас уже не меньше часа пополудни.