Под драгунским штандартом

– Боюсь, что это знак того, что мосты через Неву будут разведены раньше и нам не удастся сегодня заказать себе парадную форму, как мы с тобой планировали, – с сожалением промолвил Терентий.

– С чего это ты взял? – спросил удивленно Степан.

– Видишь, какой ветер дует со стороны Финского залива. От такого напора обычно образуется нагонная волна, которая поднимает уровень воды в Неве, – начал объяснять друг, – это, конечно, еще не наводнение, но обычно городские власти заранее предпринимают необходимые меры. Бывает, что и из пушек стреляют, чтобы горожан заранее предупредить.

– Так куда же мы теперь пойдем в такую промозглую погоду? – спросил удрученно Степан, – не возвращаться же в училище.

– А мы пойдем в «Кафе де Пари», – предложил Терентий.

– Но нам же запретили там появляться, – напомнил другу Степан.

– За воротами училища «цук» заканчивается, и в городе мы все равны, подчиняясь славной традиции Школы: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал!»

Название «Кафе де Пари» явно не соответствовало своей шикарной вывеске. Это был короткий туннель с низким потолком, по бокам которого находилось несколько ниш с четырьмя столиками в каждой.

Как только юнкера переступили порог заведения, их с радостной улыбкой во весь рот встретил рослый и довольно худосочный господин с бегающими глазами, густые волосы которого над узким лбом были густо смазаны бриллиантином.

– Как приятно видеть вас, господа, в одном из лучших заведений на Невском! – воскликнул он. – В такие промозглые погоды я рад предложить вам чашечку чая или кофе, а к ним шоколад и самые вкусные пирожные. А если господа юнкера пожелают, то мы можем усадить вас за стол со скучающими дамами, – и указал глазами на одиноко сидящих за столиком в глубокой нише немного кричаще одетых смазливых девиц и в шляпах с большими перьями, что было тогда в моде. Кто-то из этих девиц сидели с мужчинами, а кто-то друг с дружкой.

Юнкера, приказав половому принести пирожков, кофе и бутылочку лафита, сели за свободный столик. Вскоре Степан заметил, что одна из девушек пристально на них смотрит. Встретившись взглядом с Терентием, она широко улыбнулась. Тот, на удивление, ее почему-то не замечал, или претворился, что равнодушен к ее завлекающей улыбке. Тогда она поднялась и, сделав вид, что уходит, тотчас же воротилась и, проходя мимо, весьма учтиво попросила юнкеров угостить ее вином. Не ожидая приглашения, она подсела к столику и, обаятельно улыбнувшись Терентию, спросила:

– Почему вы грустите? Ведь молодость дана нам на то, чтобы веселиться, радоваться жизни!

– Мы и веселимся, и радуемся, – ответил Степан, пиная под столом неразговорчивого друга, отлично понимая, что она интересуется Терентием, а не им. Но тот, равнодушно взглянув на девицу, сказал делано грубым голосом:

– У нас дружеская вечеринка, и мы не собираемся отвлекаться на женщин!

– Фи, какой вы грубый и неразговорчивый, – сказала девица и перевели взгляд на Степана. – А вы, господин военный, разве позволите милой мадмуазель Жу-Жу умереть от жажды, – развязано промолвила она. Ее смеющиеся серые глаза и очаровательный ротик пленили стеснительного от природы Степана. И он, не зная, что сказать в ответ, схватил бутылку и торопливо, плеская на скатерть вино, разлил по бокалам лафит.

Видя его волнение, девушка рассмеялась звонким серебристым смехом, чем вывела из показного равнодушия Терентия, который впервые с интересом взглянул на сладкоголосую девицу.

– За господ юнкеров! – произнесла она тост и, выпив вино до дна, облизнула припухшие соблазнительные губы.

– Благодарствую, господа военные! – воскликнула девица и неожиданно чмокнула Терентия в губы.

Увидев это, Степан, удивленно взглянув на друга, неожиданно с завистью подумал:

«Чем же пленил эту красотку Терентий? Вроде все у нас одинаково, и молодость, и румянец в пол-лица, и даже рост один. А она почему-то выбрала его».

– Ты, кажется, одержал полную победу, – улыбнулся через силу Степан, видя, что девица переместилась к Терентию на колени.

– Запомни, Степа, простую житейскую истину – чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! – наклонившись к Степану, изрек вполголоса Терентий.

– За прекрасных дам! – провозгласил он, разлив по бокалам вино, и, осушив свой бокал, теперь уже сам поцеловал незнакомку в губы.

– Если господа юнкера не против, я приглашу за стол свою подругу, белокурую мадмуазель Зи-Зи, – неожиданно предложила девица.

Степан, смотревший с завистью на любовные успехи друга, хотел уже было согласиться с предложением Жу-Жу, как у него над самым ухом раздался возмущенный голос:

– Господа юнкера, я глазам своим не верю! Неужели у вас не хватает ни самоуважения, ни смелости, чтобы проводить время с приличными девушками?

Услышав знакомый голос, Степан и Терентий вскочили из-за стола и застыли на месте, поедая глазами неведомо откуда возникшего в заведении ротмистра Панаева.

– Ваше благородие, мы с другом зашли сюда, чтобы согреться да кофе попить, – начал было оправдываться Терентий.

– Мы с другом! – воскликнул Панаев, осуждающе взглянув на Степана. – Да знаете ли вы, кто такой настоящий боевой друг? Это не только тот, кто всегда готов прикрыть вас в бою, вынести раненых с поля боя, но и тот, кто сможет удержать вас и от поступков, за которые вам рано или поздно придется краснеть. К сожалению, сегодня это святое рыцарское чувство кое-кто понимает как простое и пошлое собутыльничество и казановство, в то время как настоящий друг должен не потакать, а оградить от соблазнов своего слабовольного товарища. И сколько бы бед было предупреждено среди молодых офицеров и юнкеров, если бы, не щадя себя, друзья с более сильным характером вышибали из рук слабовольного товарища лишний бокал вина, вырывали искусительную колоду карт или уводили подальше от падших женщин, – с искренним сожалением заключил ротмистр.

Все это Панаев сказал вполголоса, чтобы не слышали завсегдатаи кабачка, но юнкера до капельки впитали в свои еще неразвращенные души каждое его слово. И прежде всего потому, что это были слова не только старшего по званию и возрасту человека, уважаемого в училище воспитателя, но и истинно православного офицера, который был для юнкеров примером во всем.

Расплатившись, юнкера вместе с Панаевым вышли из заведения на свежий воздух и радостно вдохнули его в себя полной грудью. Когда ротмистр, сославшись на срочные дела, попрощавшись, ушел, они еще долго смотрели вслед удаляющейся в сторону Невского проспекта стройной фигуры офицера, привычно придерживающего рукой шашку, молчаливо переваривая его идущие от самого сердца наставления.

– Могучий мужчина! – прервал затянувшееся молчание Терентий, выразив эпитетом «могучий» свою высшую похвалу.

– Солнечный человек, – выдал свою высшую оценку Степан, – вовремя нас от соблазна остановил. Кстати, отец мой воевал в Русско-японскую войну с его старшим братом, Борисом Аркадьевичем. Своей внезапной кавалерийской атакой поручик Панаев обратил в бегство наступающих японцев и тем самым спас жизни многим артиллериста, в том числе и моему отцу. А вообще-то братья Панаевы – авторитетные в кавалерии люди, – добавил он. – Если хочешь, я тебе когда-нибудь о них расскажу…

– Удивил! Да о Борисе Аркадьевиче и я сам могу тебе много чего поведать, – заявил неожиданно Терентий. – Мой отец познакомился с штабс-ротмистром Панаевым в Офицерской кавалерийской школе. Там он и запомнился ему не только как лучший конник школы, но и как великолепный дрессировщик. Отец не раз рассказывал мне, какие номера вытворял он на своей кобыле Дрофе, которую привез с собой в специальном вагоне. Однажды после занятий они верхами скакали по пустому манежу. Вдруг с головы Панаева слетела фуражка. Вместо того чтобы соскочить с лошади и поднять головной убор, он просто отдал лошади поводья. Развернувшись, Дрофа подъехала к фуражке, зубами схватила ее и подала всаднику. Чтобы показать и другие умения Дрофы, Борис Аркадьевич, двигаясь шагом, как бы невзначай терял то платок, то портсигар, и умная лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала все утерянные предметы хозяину…

– А знаешь ли ты, друг мой перший, что Борис Аркадьевич вернул в кавалерию самый страшный для врага вид оружия? – задал Степан вопрос с явным подвохом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил удивленно Терентий, – насколько я знаю, за последнее время никаких новых видов оружия в кавалерии не вводили. Отец обо всех новинках мне непременно рассказывает.

– Думайте, господин юнкер, думайте, – распалял любопытство друга Степан, – еще и месяца не прошло с тех пор, как ты удостоился высшего балла за ответ о последней кавалерийской реформе…

– Ну, что у тебя за манера загадки загадывать, – сдался Терентий, – говори, коли знаешь, а не то я тебя сегодня побью!

– Ну ладно, – промолвил благодушно Степан, – только под страхом получения незаслуженных побоев докладываю тебе, что ротмистр Панаев благодаря своим докладам по начальству и публикациям в военных изданиях сумел добиться от Военного ведомства пересмотра в отношении использования в бою облегченной пики, которую сам же и сконструировал. Мне об этом рассказал Лев Аркадьевич, когда я готовился к занятиям по истории военного искусства. Но тогда вызвали для ответа тебя. Я бы рассказал о кавалерийской реформе немного шире.

– Возможно, ты прав! – согласился Терентий, – отец однажды говорил мне, что в кавалерии продолжается дискуссия о необходимости оснащения облегченными пиками первых шеренг всех полков русской кавалерии.

Так, споря о настоящем и будущем армии и кавалерии в частности, то и дело приветствуя попадавшихся навстречу офицеров, юнкера оказались вскоре у проходной своей Славной Школы.

Глава VIII

Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Март 1912 года

– Эту неделю мы с тобой хорошо потрудились, – объявил Терентий, собираясь в отпуск. – Недаром взводный поставил нас всем в пример. Поэтому я предлагаю сегодня не гулять бесцельно в Летнем саду, а побывать у моей любимой тетушки Вероники Александровны. Она прислала мне записку с просьбой непременно пригласить на сегодняшнее чаепитие друга, то бишь тебя.

– А нам не скучно будет весь отпуск у нее провести? – без особого энтузиазма откликнулся Степан, – может быть, лучше посетим Петропавловскую крепость, посмотрим, как батарейцы производят полуденный выстрел?

– Я и сам не любитель тетушкиных чаепитий, где собираются в основном наши молодые родственники, которых она опекает. Но она мне написала, что в этот раз кроме студентов и гимназистов будут подруги моей сестры Александры по Смольному институту благородных девиц…

При этих словах у Степана вдруг екнуло сердце.

– Я не отказываюсь! – поспешно воскликнул он, – да и тетушка может на тебя обидеться, – добавил равнодушно он, чтобы хоть как-то скрыть свое неожиданное смущение при упоминании знаменитого заведения благородных девиц.

– Значит решено!

Выйдя за стены Славной Школы, друзья сразу же направились к веренице колясок, с нетерпением ожидавших выхода отпущенных на волю юнкеров.

– Отвези-ка ты нас, братец, на Литейный проспект! – приказал извозчику Терентий, как только они устроились в коляске.

– Долго ли нам ехать? – спросил нетерпеливо Степан.

– Приедем, увидишь, – загадочно улыбнувшись, ответил Терентий.

– А что мы там будем делать?

– Выполнять рекомендации старшего начальника!

– Что ты имеешь в виду?

– Забыл, что ротмистр Панаев недавно нам сказал? – промолвил Терентий, хитро улыбаясь.

– Ну говори, не тяни кобылу за хвост, – настаивал Степан, шутливо сдавив другу шею.

– Ну ладно, – сдался Терентий, – помнишь, Лев Аркадьевич сказал, застав нас в обществе доступных девиц, что мы с тобой не имеем ни самоуважения, ни смелости, чтобы познакомиться с приличными девушками…

– Правильно сказал! – воскликнул Степан. – Но при чем здесь Литейный?

– Увидишь! – многозначительно заявил друг.

Как только коляска подъехала к двухэтажному каменному особняку с высокими чугунными воротами, увенчанными гербом в виде щита, на котором угадывались очертания орла, рыцарей, мечей и стрел, Терентий крикнул вознице:

– Стой! Приехали.

Рассчитавшись с извозчиком, он уверенно открыл небольшую, в рост человека дверцу в воротах и смело зашел во двор. Степан поспешил за ним.

Лакей, встретивший гостей во дворе, узнав Терентия, радостно всплеснул руками.

– Барыня меня уже несколько раз посылала к воротам, узнать, не приехали ли вы, ваше благородие. Пойду обрадую ее. А вы с товарищем проходите в залу.

Горничная, встретившая юнкеров, помогла им раздеться и повела в просторную залу, стены которой были увешаны потемневшими от древности портретами, а недалеко от камина стояло пианино в окружении пюпитров для скрипачей.

Степану одного взгляда на все это великолепие было достаточно, чтобы понять, что он оказался в старинном родовом гнезде семейства Дорониных. Не богатство обстановки, равной которой он еще не видал, поразило его, а старина вещей, находящихся в зале, солидность и их неброская утонченность и красота. Особое внимание его привлек длинный ряд темных портретов в золоченых рамах. С крайнего, самого темного, испещренного мельчайшими трещинками полотна на него смотрело хмурое, полное достоинства и величия лицо, обрамленное окладистой черной бородой и пышными усами, крупную, лобастую голову которого венчала высокая боярская шапка. В противовес этому портрету ниже висел портрет светловолосой женщины, с розовыми щеками и пухлыми губами, глаза которой излучали тайную печаль и добро.

– Это наши древнейшие предки, – с нескрываемой гордостью объявил Терентий. – Родоначальники рода Дорониных, боярин «Степашка Дорона» и супруга его Всеславна Всеволодовна из рода бояр Головиных. Портреты сработаны монастырскими богомазами в конце XVI века.

«Это был род служивых людей», – подумал Степан, с любопытством рассматривая другие портреты предков своего друга, на которых были изображены в большей части высокие статные люди в военной форме с многими российскими и иностранными звездами и крестами. Женщины были изображены в шляпах с томными и мечтательными глазами, с мушками на щеках, красивые и не очень.

На крайних, более современных портретах предков были изображены офицеры и генералы с орденами Святого Георгия на груди.

– Мой прадед Павел Поликарпович командовал в Бородинском сражении гусарским полком. Он погиб, участвуя в совместном с Платовым рейде по тылам французов и награжден посмертно орденом Святого Георгия IV степени. Его сын, мой дед Алексей Павлович, заслужил Святого Георгия IV степени во время Русско-турецкой войны.

Чувствовалось, что Терентий прекрасно знал историю каждого из своих предков, в разное время изображенных на портретах, и искренне гордился ими. Служилые дворяне Доронины, которые имели свой герб, владели обширными землями, на которых трудились сотни крепостных.

В отличие от древнего рода Дорониных род Пашковых был не такой древний и родовитый, к тому же ни своего герба, ни земель и тем более крепостных никогда не имел, но это тоже был род служивых дворян, которыми Степан гордился не меньше, чем Терентий.

– О мой Бог! – всплеснула руками полноватая, веселая седеющая дама, заходя в залу. – Ты здесь, мой дорогой племянничек. Ну иди же, обними да поцелуй скорее свою тетушку!

– Bonjour, ma chere tante! – приветствовал Терентий Веронику Александровну звонким голосом и щелкнул каблуками так, что весь зал наполнился малиновым звоном шпор.

С радостной улыбкой на лице он обнял тетушку и трижды поцеловал ее в щечку.

– Какой ты красавчик в этой форме, – ласково потрепала Вероника Александровна Терентия по голове, – вы оба словно херувимы с пасхальной открытки, – добавила она, переведя свой нежный, материнский взгляд на застенчиво стоявшего Степана.

– Разрешите представить вам моего лучшего друга и товарища по кадетскому корпусу юнкера Степана Петровича Пашкова!

Степан щелкнул каблуками, и малиновый звон вновь заполнил собой весь зал.

Сделав три шага навстречу хозяйке, он, явно волнуясь, неловко поцеловал пахнущую тонкими духами руку, но та не обратила на это никакого внимания и, чтобы его подбодрить, провела своей ароматной рукой по его топорщащимся после фуражки вихрам.

– Проходите в столовую, – пригласила юнкеров тетушка, – там вас с нетерпением дожидаются мои юные друзья.

За большим столом, уставленным вазочками с самыми разными сладостями и пирожками, по-семейному сидело человек десять гостей, которые довольно шумно переговаривались.

– Не здоровайтесь, – предупредила военных Вероника Александровна. – У нас не принято. Только грохота стульями наделаете. Постепенно познакомитесь. Да и чего представляться, за разговорами узнаете друг друга, – сказав все это одним духом, она с чувством выполненного долга села у двухведерного самовара и начала разливать чай.

При появлении красавцев-юнкеров гости притихли.

– Прошу вас садиться поближе ко мне, – прервала затянувшееся молчание милая, довольно симпатичная девушка лет семнадцати с луноликим умиротворенным лицом и огромными голубыми глазами, чем-то похожая на Терентия.

– Это моя сестра Александра, – шепнул смущенно друг, увлекая Степана на заранее расставленные слугами стулья.

Первое время молодежь, занятая чаепитием и поглощением всевозможных кондитерских яств, молчала, присматриваясь к припоздавшим военным, словно ожидая, что те заговорят первыми.

Но юнкера в этой довольно непривычной для себя обстановке, под любопытными взглядами ранее пришедших гостей чувствовали себя явно не в своей тарелке и, вместо того чтобы дать ход ожидаемому за столом разговору, смущенно, не поднимая глаз, глотали терпкий, ароматный чай вприглядку.

– Что ж вам, господа юнкера, птифуры да зефиры мои не по вкусу? – делано возмутилась хозяйка. – Александра, а ну-ка угости юнкеров, чем бог послал! – шутливо приказала она.

– Jʼobéis a mon commandant![5] – также шутливо по-военному ответила Сашенька, чем вызвала за столом веселый смех, сразу же растопивший лед отчуждения, невольно возникший при появлении новых гостей.

После того как Александра поставила перед братом и его другом по вазочке, доверху наполненных конфетами, пирожками и пирожными, которые проголодавшиеся юнкера уплетали за милую душу, в столовой вновь зазвучал смех, раздались первые поощрительные реплики:

– Сашенька, подложи им еще птифуры!

– И засахаренных орехов не забудь!

– Все, хватит подкладывать! – решительно заявила тетушка, – пора и повеселиться. Приглашаю всех в залу!

Допив пятую чашку чая, друзья, отдуваясь и вытирая платками выступивший на лбу пот, неторопливо, с достоинством направились вслед за остальной компанией, устремившейся в залу.

Подходя к двери, Степан услышал знакомую мелодию и чарующий девичий голос, заставивший его неискушенное сердце биться учащенней, значительно опережая ритм удивительно душевной песни:

Белой акации гроздья душистыеВновь аромата полны.Вновь разливается песнь соловьинаяВ тихом сиянье луны.Помнишь ли лето: под белой акациейСлушали песнь соловья?Тихо шептала мне чудная, светлая:«Милый, навеки твоя!»Годы давно прошли, страсти остыли,Молодость жизни прошла.Но белой акации запаха нежногоМне не забыть никогда!

Перед роялем, который гости обступили со всех сторон, сидела сказочная, сладкоголосая певунья, которая в этом, казалось бы, незатейливом романсе выразила столько скрытой любви и страсти, что Степан был потрясен до глубины души. Для него только одного этого исполнения было достаточно для того, чтобы он мгновенно забыл все свои большие и мелкие неприятности, произошедшие за последнее время в училище, серую промозглую погоду, и даже нездоровое любопытство незнакомых ему молодых людей, до сих пор посматривающих на него с ревностным подозрением, ибо благородные девицы осыпали юнкеров словно цветами своими благосклонными, восторженными взглядами. Все это улетучилось, словно под ярким, всеослепляющим восходом солнца, как сон, как утренний туман. И это возбуждающее высокие чувства, излучающее всем своим видом добрый свет и тепло лучезарное существо было от него всего лишь в нескольких шагах. Но Степан в каком-то мистическом страхе даже не смел приблизиться к ней, этой еще неведанной ему богини совершенства.

– Что с тобой? – оторвал Степана от радужных мыслей Терентий. – Вижу, ты от Аннушки совсем голову потерял! Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

– Нет! Как можно? – смущенно отнекивался Степан, все еще находясь в радужном тумане влюбленности, искренне боясь, что реальная действительность сбросит нарисованное воображением божество с воздвигнутого им пьедестала.

Но Терентий, не обращая внимания на душевные переживания друга, схватил его за локоть и, расталкивая молодых людей, со всех сторон предлагающих певунье свои услуги, силой подвел его к ней и радостно объявил:

– Честь имею представить моего лучшего друга, поэта и мечтателя, Степана Пашкова! Прошу любить и жаловать.

– Аня, – промолвила девушка тихим грудным голосом.

Степан смело взглянул ей в лицо и в который раз за этот день потерял дар речи. Перед ним стояла настоящая пери из сказки «Тысячи и одной ночи». Ее густые темно-русые волосы красивыми природными завитками падали на чистый белый лоб, спускались на уши, на плечи. Лицо с чуть порозовевшими щеками и маленькими тонко очерченными губами было чуть продолговатого милого овала с правильным тонким носом и, казалось, светилось изнутри. Ее огромные светло-голубые глаза, оттененные длинными, густыми, пушистыми ресницами, девственно чистые, как у девочки, смотрели на мир из-под тонких бровей, красивой дугой нависших над ними, наивным, доверчивым взглядом, который, казалось, не туманила ни одна грешная мысль. Даже довольно скромное, на фоне разряженных кто во что горазд девиц, ее светло-серое институтское платье придавало ей еще большую грациозность и совершенство.

С любопытством взглянув на юнкера, Анна протянула ему свою тонкую, испещренную чуть видимыми голубыми жилками ручку.

Опьяненный чистым, доверчивым взглядом девушки, Степан лихо, по-гусарски стал на одно колено и трепетно поднес ее пахнущую лавандой ладонь к своим устам.

– А вы и в самом деле, как сказал Терентий, – мечтатель и поэт, или это просто форма речи? – насмешливо спросила девушка, стрельнув в Степана своими огромными глазищами.

– Писал стишки когда-то в детстве, – делано грубым голосом ответил он, – кадетам они нравились.

Отвечая, он не сводил влюбленного взгляда с красавицы, улавливая мельчайшие изменения, происходящие в ее лице. Только что глаза ее были светло-голубыми – и тут же стали темнеть, а после его ответа стали совсем сапфировыми, словно утверждая, что она не равнодушна к нему и его словам. Это неожиданное открытие придало Степану смелости, и он, став в пятую позицию, не обращая никакого внимания на остальных гостей, громко и четко продекламировал:

Я повстречал тебя зимой,Когда морозной пеленойЯнварь окутал город наш,И ты явилась, как мираж,Как розы цвет среди зимы,Как солнца луч из вечной тьмы…

Видя, что гости, прекратив разговоры, прислушиваются к его декламации, Степан смущенно замолчал.

– Ну что же вы замолчали? – капризно топнула ножкой Александра, – ведь так замечательно начинали, и вот…

– Наверное, дальше идут интимные подробности?! – предположил кто-то из молодых людей.

– Такие вирши можно и не продолжать, – откликнулся другой.

– Ну, что вы навалились на поэта? – заступился за друга Терентий. – Поэт пишет, как может, а читает, когда хочет, и никто на него не вправе накидывать узду. Как говорил незабвенный Александр Сергеевич Пушкин: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

Приняв на себе посыл Пушкина к тягловым животным, который особо акцентировал Терентий, молодые люди искренне возмутились.

– Что ты нас с лошадьми сравниваешь? – подступил к Терентию длинный худой студент. – Мы не хуже тебя разбираемся в поэзии. Кое-кто из нас по ночам тоже стихи сочиняет.

– А что ты обижаешься, ведь ты городской житель и понятия не имеешь, что есть лошадь, – грудью пошел на студента Терентий, заставив его ретироваться за спины товарищей. – А вы, господа, знаете, что сказал об этих выносливых и надежных животных один древний мудрец? Нет. Так я вам скажу определенно: лошади – это те же люди, только лучше. А знаете почему?

– Я знаю! – неожиданно откликнулась Александра, – потому что они подлостей не делают!

Пока шла пикировка молодых людей с племянником Вероники Александровны, Анна тихонько выскользнула из круга и, бросив на Степана смущенный взгляд, поспешила к противоположному концу залы, где стоял старинный клавесин.

Степан, загипнотизированный ее взглядом, направился следом.

– У вас, наверное, в корпусе была глубокая сердечная драма? – сочувственно взглянув на него, спросила Анна.