Под драгунским штандартом

Виктор Носатов

Под драгунским штандартом

© Носатов В. И., 2026

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2026

* * *

…Но кадетские традиции

Не забуду никогда.

Я кадет… Ни фрак, ни звание

Не сотрут окраски той,

Что дало мне воспитание,

И оно умрет со мной!

Из стихотворения-здравицы кадета Н. А. Михайлова в честь 100-летнего юбилея 1-го Сибирского Императора АЛЕКСАНДРА I кадетского корпуса

Часть первая. Преображения путь тернистый

Глава I

Омск. Омский кадетский корпус.

Январь 1911 года

1

В Омске стояло тихое, зимнее утро. На вокзальных часах железнодорожной станции пробило девять. В это время, шипя и отфыркиваясь, к перону подкатил паровоз, натужно тянувший состав из десятка пассажирских вагонов первого и второго класса, ежедневно приходивший с узловой станции Новониколаевск. Первыми на платформу повыскакивали нетерпеливые кадеты, вернувшиеся с рождественских каникул, и, не задерживаясь, сразу же понеслись через зал 1-го класса на другую сторону вокзала. Те из них, кто имел состоятельных родителей, быстро расселись в розвальни, а более скромные и экономные, собравшись маленькими партиями, от трех до пяти человек, наняли себе «малайки» – запряженные лошадью простые деревенские дровни.

Последними на привокзальную площадь, не в пример спешащим малышам, степенно вышли два кадета-старшеклассника.

Рослый, широкоплечий, светловолосый вице-унтер-офицер с широким скуластым лицом, угловатость которого сглаживали большие голубые глаза, смотрящие на мир ясно и чисто. Неторопливо оглядевшись кругом, он недовольно заявил:

– Что будем делать, друг мой перший, Терентий? Малышня-то, кажись, всех привокзальных извозчиков разобрала.

Шедший рядом кадет – рослый, стройный красавец брюнет, с только-только пробивающимися над верхней губой усиками и снисходительно прищуренными карими глазами, прикрытыми густыми длинными, как у девиц, ресницами, неопределенно пожал плечами.

– Придется, Степа, вместе с последней партией малышни на «малайке» добираться.

– Эй, любезный, нас подожди! – почти одновременно крикнули Степан и Терентий вознице дровней, который, усадив троих кадетов и уложив их чемоданы, собрался было трогать.

– В тесноте, да не в обиде, – безапелляционно заявил Терентий, потеснив немного малышню, – не топать же старшеклассникам пешком!

Вскоре вереница малаек, обгоняемая рысаками извозчиков, медленно поплелась по заснеженной, широкой, как стрела, прямой Московской улице, в сторону кадетского корпуса. Тротуары, деревья, мелькавшие проулки – все вокруг слепило белизной недавно выпавшего, сверкающего на солнце снега. С ветвей деревьев свисали небольшие белые гроздья. При дуновении ветра из них сыпались, блестя, серебряные искры. Воздух был чист и прозрачен. Дышалось им легко. Беззаботно и громко звенели молодые голоса обменивающихся своими рождественскими проказами, раскрасневшихся от крещенского мороза кадет.

Вот дровни поравнялись с городским парком. Он, вровень с огораживавшей его невысокой решеткой, был весь засыпан рыхлым снегом. Неожиданно со стороны парка полетели снежки и начали засыпать кадет.

– Милейший, останови-ка поскорее малайку! – крикнул вознице Степан, спрыгивая на ходу. За ним с дровней соскочили остальные кадеты. Явно довольные случаем показать свою военную отвагу, они, смахнув попавший в лицо снег, подобрав сбитые снежками фуражки, дружно кинулись на дерзкого «противника» – гимназистов, которые прятались за оградой парка. Видно было, что они хотели устроить своим главным соперникам по трем женским гимназиям города приятную встречу, но после первой яростной снежной атаки кадетов поняли, что явно не рассчитали свои силы. Ибо из шедших впереди малаек и саней высыпало довольно многочисленное подкрепление. Неуверенный в своей силе, противник, к явному сожалению атакующих, спешно ретировался в сторону своей гимназии. Возбужденные удачным боем, кадеты вернулись на свои малайки.

– Мы вам еще покажем! – погрозил кулаком в сторону драпающих гимназистов Семен и, запрыгнув в дровни, прищелкнул языком так, что лошадь сама, без всякого понукания возницы, рванула вперед.

Без дальнейших приключений кадеты подъехали к парадному крыльцу корпусного здания и, быстро расплатившись с «ваньками», разошлись по своим ротным помещениям.

В еще недавно пустовавших спальнях стало многолюдно и довольно шумно. Возвратившиеся с рождественских каникул кадеты сдавали свое отпускное парадное обмундирование. На табуретках перед кроватями лежали их раскрытые чемоданы и корзинки. Кадеты, остававшиеся на праздники в корпусе, весело болтая, бродили по спальне и лакомились яствами, привезенными их товарищами из дома. По негласной традиции, все вкусное в чемоданах и корзинках отпускников принадлежало им. Особенно невообразимый шум и гам стоял в младших подразделениях. Только в первой строевой роте, которая по праву являлась самой старшей в корпусе, всё проделывалось чинно и спокойно. Ибо старшеклассники уже чувствовали себя юнкерами и вели себя соответственно, не забывая главной заповеди: кадет кадету – друг и брат!

В Кадетском корпусе, кроме как разделения по классам, неравенство не приветствовалось, ибо основа кадетской спайки зиждилась на чувстве абсолютного равенства между кадетами; старшеклассник и малыш, только что переступивший порог кадетки, сын армейского капитана и сын начальника дивизии, кадет, носящий громкую, историческую фамилию, и носящий самую ординарную, богатый и бедный, русский, грузин, черкес, армянин или болгарин – все в стенах корпуса чувствовали себя совершенно равными. Только по своим личным качествам, по тому – были ли они хорошими или плохими товарищами, различались кадеты в корпусе среди других. И в стенах родного корпуса, и в своей дальнейшей жизни кадет кадету был и оставался друг и брат.

Хотя иногда среди кадетов старшеклассников, особенно после рождественских каникул, в преддверии предстоящего выпуска, находились и такие, кто проявляли излишнее высокомерие по отношению к своим младшим товарищам, с нескрываемой гордостью называя себя «благородными юнкерами», и строго следили за тем, чтобы этого ни на минуту не забывали шестиклассники и остальная мелкота. При малейшей допущенной вольности с их стороны те легко получали от «благородного юнкера» наряды не в очередь или могли быть вызванными к старшеклассникам для соответствующего внушения.

– Кадет Ельчянинов, вы почему не приветствуете «благородного юнкера»? – искренне возмутился Терентий, увидев, что ученик младшего класса, занятый разборкой корзины с домашними пирожками и сладостями, не заметил его появления. – Объявляю вам два наряда не в очередь!

– Слушаюсь, господин «благородный юнкер», – пролепетал испуганно мальчуган, став по стойке «смирно».

– Отработаете один наряд, если скажете, сколько дней «благородным юнкерам» оставалось еще до окончания корпуса?

– «Благородным юнкерам» до окончания Кадетского корпуса осталось сто двадцать семь дней, господин «благородный юнкер»!

– Зачет! Еще один наряд отработаете, если сейчас же сделаете дюжину поворотов на месте. Приступить! На-пра-во! На-ле-во! Кру-гом!..

В течение нескольких минут провинившийся кадет старательно выполнял команды старшеклассника под усмешки старших и сочувственные взгляды ровесников. И никто не остановил этого кадетского «цука», даже зашедший в спальню на несколько минут дежурный офицер, ибо его, как и многих из них, в кадетские и юнкерские годы именно так учили повиноваться старшим. Единственно, что не допускали воспитатели, то это унижения и откровенного издевательства. За такой проступок виновника ждала неминуемая кара в виде отмены отпуска в город и непременная «темная» от старшеклассников.

Степан довольно снисходительно смотрел на «цук» старшеклассников, но сам, помня наставления отца, никоим образом в этом деле участия не принимал, а напротив, видя, что иногда его товарищи во властном порыве начинали перегибать палку, он ставал на защиту обиженных. Частенько доставалось от него и Терентию, но друг не обижался, так же, как и другие кадеты, которым он делал замечания, видя в действиях вице-унтер-офицера правоту, они уважительно отходили в сторону и старались больше не превышать свои традиционные полномочия.

К полудню все уже было сдано, чемоданы и корзинки унесены дядьками, и спальни опустели. Кадеты разошлись по своим классным комнатам. После завтрака желающим было разрешено увольнение в город. Те, кто имел заявление от знакомых или родственников, живущих в городе, ходили по гостям и гуляли до отбоя, а у кого таких бумаг не было – только до шести часов вечера.

Вице-унтер-офицер Степан Пашков, у которого не было в городе родственников, вместе со своим закадычным другом Терентием Дорониным решили навестить подружек из первой городской гимназии. Занятия в гимназии заканчивались в два часа пополудни, и кадетам пришлось поспешать на свидание со знакомыми барышнями.

Стоял ясный, морозный день. По обеим сторонам главной, Московской улицы, на тротуарах, в общественных местах было множество пришедшей погулять на свежем воздухе публики, в том числе и офицеров. Кадеты едва успевали прикладывать руки к козырьку фуражек, отдавая честь.

Как друзья ни спешили к окончанию последнего урока в женской гимназии, они опоздали. Знакомые девицы уже разошлись по домам, и друзьям ничего не оставалось делать, как идти в городской парк.

На открытой веранде парка играл духовой оркестр, а вокруг эстрады фланировали поодиночке и парами гимназистки и гимназисты вперемешку с возрастными обывателями. Офицеров не было видно, и Степан предложил:

– Пошли, может быть, здесь своих пассий отыщем?

– А если и не отыщем, то и так неплохо проведем время, – согласился Терентий.

Немного осмотревшись, он ткнул Степана локтем в бок и шепнул:

– Посмотри, какова девица!

Недалеко от эстрады куталась в меха очень миловидная блондинка с большими голубыми глазами и длинными темными ресницами.

– Славненькая! Кровь с молоком! – воскликнул Степан и добавил: – Хорошо бы познакомиться.

Сказано – сделано. Расхрабрившись, Доронин подошел к девушке и спросил:

– Вы какой гимназии?

Она, даже не взглянув на него, коротко обрезала:

– Не мешайте слушать!

Терентий не унимался и продолжал:

– Простите, пожалуйста, в вашей женской гимназии у всех такие чудные ресницы, как у вас?

– Не приставайте, – был ее короткий ответ.

Несолоно хлебавши друзья обратили внимание на менее симпатичных подружек, которые, стоя рядом с ней, изредка перешептывались между собою. Прелестные барышни, по-видимому, были полностью поглощены классической музыкой, исполняемой полковым оркестром, и отвлечь их от этого занятия не было никаких сил. По крайней мере, кадетские чары в этот морозный день на них никак не действовали.

2

После рождественских вакаций, заполненных весельем и играми, после домашних яств и разносолов особенно трудно вновь привыкать к суровой, расписанной по минутам жизни в корпусе.

«Но ведь никто насильно не заставлял тебя надевать военную форму, – думал, засыпая после бурно проведенного дня Степан, – тяни лямку, раз взялся…» Усталость вскоре взяла свое, и кадет тотчас погрузился во всеобволакивающую сладость сна. Ему приснилась миловидная блондинка с большими голубыми глазами и длинными темными ресницами. Но теперь она была с ним соблазнительно мила и даже позволила поцеловать себе ручку. Она шла с ним рядом, и все встречающиеся на пути кадеты с завистью смотрели на него. Неожиданно их путь загородила гимназистка, с которой он когда-то дружил, и, уперев руки в боки, набросилась на него с упреками. Попав в такое довольно щекотливое положение, Степан, чтобы выпутаться из него, был готов на все, и тогда ему на помощь пришел Терентий, он ему под самое ухо протрубил в серебряную трубу:

– Та-та, та-та, та-та-та-та-та-та, та!

Тут же раздался оглушительный барабанный бой, от которого обе девицы тотчас исчезли, испарились, как сон, как утренний туман.

– Слава богу! – радостно воскликнул Степан, просыпаясь.

– За что ты бога-то благодаришь? – спросил удивленно Терентий, потягиваясь на соседней койке.

– За помощь. За то, что вовремя меня разбудил!

– Горниста, да барабанщика благодари, – посоветовал Терентий, глянув на каминные часы, которые показывали шесть с половиной часов. Так и не поняв, что имел в виду его друг, он начал торопливо одеваться.

После утреннего чая с булкой кадеты разошлись по классам и занялись утренней подготовкой к урокам. По сигналу трубы, прозвучавшей как обычно в 8 часов, начался первый урок.

Преподаватель русской истории Петр Афанасьевич Лукин, рослый, неуклюжий, довольно крепко сложенный мужчина, был, как всегда, чисто выбрит, и его красное от мороза лицо светилось словно пасхальное яичко, выражая располагающее к нему добродушие. С походкой носками внутрь он чем-то напоминал медведя. И неудивительно, что за глаза кадеты называли его «Медведем». Но первое впечатление было довольно обманчивым. За годы кадетской жизни Степан видел и знал историка в самых разных ситуациях, и у него уже сложилось довольно определенное мнение о нем, как о жестком, но справедливом учителе, который три шкуры спустит с неуча и бездельника и в то же время грудью станет на защиту кадета, уделяющего его предмету искренний интерес. Некоторые ученики, зная об этом, делали вид, что интересуются историей лишь только для того, чтобы получить более высокий балл. Когда Лукин каким-то образом узнавал или догадывался об этом, то хитрецам приходилось туго. Он не прощал их и спрашивал намного строже, чем своих любимчиков. Среди немногих фаворитов историка были Степан и Терентий, которые с искренним интересом и любовью относились к этому предмету, впрочем, как и к остальным гуманитарным наукам.

Отец Степана – подполковник Петр Ильич Пашков – командир береговой Петропавловской мортирной батареи – всегда находился при орудиях и с детства приучал его к артиллерийской точности и аккуратности. Он мечтал, чтобы сын пошел по его стопам и после окончания Кадетского корпуса поступал в Михайловское артиллерийское. Но Степан, зная о своих неладах с математикой и другими точными науками, по наущению своего друга Терентия, отец которого отбывал в Новониколаевске цензовое командование кавалерийским дивизионом и видел сына только конником, решил поступать в Николаевское кавалерийское училище вместе с другом.

«С верным другом и учеба и служба будут в радость!» – думал он, мечтательно глядя в окно на заснеженную равнину, покрытую белым покрывалом.

– Прежде чем начать занятие, я хотел предупредить вас, господа кадеты, что тема освоения Сибири и Дальнего Востока на предстоящих выпускных экзаменах будет одной из основных, – начал урок «Медведь», – ибо какой же может быть офицер, если он не знает истории земли русской, и особенно своего Сибирского края. Российская история так же велика, как обширна и сама Россия, – начал историк после небольшой паузы, – и много величавых повествований, героических глав и дивно-сказочных событий начертано на ее бесчисленных страницах. Не последнее место в ней занимает история Сибирской земли и, как страничка таковой, приобретение Россией Приамурского края. Прежде чем Россия твердой ногой стала на Амуре, много пришлось претерпеть отважным русским людям…

Из века в век,Шел крепкий русский человекНа дальний север и востокНеудержимо, как поток.С плохой винтовкой за плечомИль с неизменным топором,С краюхой хлеба в кошеле,Отдав поклон родной земле,От неприглядного житьяОн шел в безвестные края,Чрез тундры, реки и хребты,Чрез быстрину и высоты,Пока в неведомой далиОн не пришел на край земли,Где было некуда идти,Где поперек его путиОдетый в бури и туманВстал необъятный океан…

Автор этих замечательных строк Михаил Петрович Розенгейм – генерал-майор и известный русский пиит, публицист и переводчик, очень точно описал то, с чем пришлось столкнуться русским первопроходцам, осваивавшим Сибирь и Дальний Восток. – В этом месте «Медведь» неожиданно отвлекся от основной темы и, воззрившись на шаливших учеников, строго добавил: – Лещев и Денисов, если вам не интересна история освоения нашего края, то я увещевать вас больше не буду. Доложите дежурному офицеру, что я приговорил вас к двум часам строевой подготовки после окончания занятий.

Дождавшись, пока мальчишки, сделав серьезную мину, старательно воззрятся на него, Лыков продолжил:

– И шли отважные землепроходцы, «охочие люди», в далекую, неведомую Сибирь, на благословенный Амур и до самой «соленой воды». Шли они, устилая путь костьми своих товарищей, испытывая и холод, и голод, терпя «великую казацкую нужду».

Не легка была с природоюПервых выходцев борьба;Сразу встретила невзгодоюИх жестокая судьба.

Но мужественно шли эти люди, направляясь на дальний восток, к самому морю, из-за которого выходит само светозарное солнце.

Не волнуясь больше злобамиЗавоеванной реки,Спят под снежными сугробамиБеспробудно казаки,И поет им память вечнуюДиким голосом пурга,Да беседу бесконечнуюО былом ведет пурга.

А это – строки амурского казачьего поэта Леонида Волкова, который отдал многие годы своей службы освоению и защите рубежей Отечества российского! А вам, господа кадеты, и по сю пору неймется! – не повышая голоса добавил «Медведь», воззрившись на все тех же шалунов. – Лещев и Денисов, почто не слушаете мой рассказ? За то, что до сих пор не уяснили для себя, что учение доброе и основательное есть всякой пользы Отечества аки корень, семя и основание, подите из класса прочь! Доложите дежурному офицеру о своих проступках и моем наказании – стоять на штрафу у комнаты дежурного офицера сегодня все свободное время!

Только дождавшись, пока закроется дверь за провинившимися кадетами, преподаватель продолжил прерванный неслухами рассказ:

– История показывает, что недаром лилась казацкая кровь на амурские земли, не умерло их великое дело. Русское могущество на Дальнем Востоке выросло сказочно быстро. Выросли села, станицы и города, проложены пути-дороги, и молодой край стал мужать с каждым годом. Будем твердо помнить, что только благодаря отважным «землепроходцам» русские люди на Амуре стали пользоваться всеми благами культуры – и имена героев скромно теперь украшают страницы настоящей истории. Не многим из них воздвигнуты памятники, увековечившие их имена, а потому возведем павшим героям нерукотворные памятники в наших сердцах, сердцах благодарных сибиряков, первым открывателям нашей родины, дорогой нам Сибири.

Прежде всего, я бы хотел рассказать о подвижническом труде первого генерал-губернатора земли сибирской графа, генерала от инфантерии, генерал-адъютанта Николая Николаевича Муравьева, который сыграл видную роль в возвращении Амура и приамурских земель, уступленных Благовещенска, Хабаровска и Владивостока. Недаром история наградила его именем Муравьёв-Амурский!

Но прежде чем приняться за главное свое дело, Николаю Николаевичу пришлось пройти через многие тернии. И только после доказательного доклада Государю императору Николаю I, составленному на основе результативных исследований российскими первопроходцами Дальнего Востока, противники освоения окраин империи были повержены. За заслуги в освоении Дальневосточного края государь наконец-то по заслугам наградил исследователя Амура адмирала Невельского и составителя доклада на Высочайшее имя Муравьева, а Совету министров послал краткую, но многозначительную резолюцию: «Где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен!»

Водружением флага на мысе Куегду еще не разрешился вопрос о присоединении Амура и стран омываемых сей рекой, к русскому государству. Энергии и уму Муравьева Россия обязана мирным решением этого вопроса.

По соображениям обеспечения безопасности государства на Дальнем Востоке русское правительство обратилось к Пекинскому двору с просьбой о разрешении сплава грузов по Амуру, но Пекин не торопился с ответом. И тогда после жарких прений в особо назначенном по Высочайшему повелению комитете последовало разрешение Муравьеву, в случае неполучения ответа китайского правительства на сделанный запрос, произвести сплав грузов для Камчатки по Амуру, но, утверждая это решение комитета, Государь император Николай I сказал Муравьеву: «Но чтобы и не пахло пороховым дымом»… Чую, дымом запахло, – вновь прервал свой рассказ историк и подозрительно осмотрел класс. Все кадеты сидели с внимательным выражением лица, словно ничего и не произошло. – Кто из вас зажигал фосфорные спички? – спросил преподаватель, грозно постукивая указкой по кафедре.

– Я, господин учитель, – после непродолжительной паузы встал из-за стола Степан.

– Вице-унтер-офицер Пашков, – удивленно промолвил Лукин, зная его как одного из самых дисциплинированных в классе, – что это вас угораздило шведскими спичками баловаться?

– Я серебряный рубль под столом потерял.

– Нашли?

– Нашел, – признался Степан и вынув из кармана монету, протянул ее преподавателю.

– Положите рубль на кафедру, чтобы не терять больше, а вместе с ним и спички, чтобы неповадно было еще что-то искать! Возьмете по окончании урока.

Терпеливо дождавшись, пока ученик займет свое место за столом, преподаватель продолжал:

– Китайское правительство, по принятому им обычаю в отношении дипломатических с нами переговоров, медлило ответом; между тем время уходило, и дальнейшее ожидание и промедление могло бы быть для нас гибельным. Поэтому Муравьев решился действовать энергично и решительно, и, не дожидаясь более разрешения Пекинского двора, он весной 1854 года на пароходе «Аргун» отправился со сплавом в первую военную экспедицию по Амуру. Сплав этот состоял из 50 барж, множества плотов и 1000 казаков.

14 мая 1854 года, после напутственного молебна перед древней иконой Божией Матери, вынесенной из Албазина, при салюте из албазинской пушки, флотилия начала спускаться по реке Шилке.

Впереди всех на своей лодке плыл генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев. «Запестрели перед нами береги Шилки, – говорит очевидец, – оглашаемые громкими криками «ура». Мы быстро неслись по ней, чтобы достигнуть Амура. Заводская пушка приветствовала флотилию, и население Шилки бросало шапки вверх и кричало «ура». Это были радостные, восторженные и единодушные пожелания открытия пути по реке Амуру».

18 мая в 2½ часа пополудни флотилия вступила в воды Амура. Трубачи играли «Боже, Царя храни», все встали на лодках и осенились крестным знамением. Генерал-губернатор, зачерпнув в стакан воды Амура, поздравил всех с открытием плавания по реке, раздалось восторженное «ура», и суда понеслись по гладкой поверхности Амура.

Таким образом, после двухвекового промежутка времени, патриотическими усилиями и настойчивостью Муравьева, на амурских водах снова появилась русская флотилия.

Прибытием в Мариинск и посещением Де-Кастри Муравьев закончил блистательно русскую экспедицию по Амуру.

Между тем восточная война была уже в полном разгаре и дошла до отдаленной нашей восточной окраины…

Раздался настойчивый стук.

– Входите, – историк с недовольным видом взглянул на дверь.

Понурив головы вошли отправленные к дежурному офицеру кадеты.

– Мы больше не будем! – почти в один голос заявили они, шмыгая носами.

– Садитесь! – устало махнул рукой преподаватель. – Кто скажет, какая война подходила к нашей восточной окраине в период окончания плавания Муравьева по Амуру?

– Разрешите? – тянул руку кадет Зиновьев. Получив разрешение, он отрапортовал: – В августе 1854 года англо-французская вражеская эскадра под началом контр-адмиралов Дэвида Прайса и Огюста Фебврье-Деспуанта штурмовала Петропавловск на Камчатке!

– Правильно! Так вот, Муравьев, опасаясь, что и в Амур войдут неприятельские пароходы, которые могли совершенно отрезать наши сообщения с Амуром и с эскадрой адмирала Василия Степановича Завойко, приказал немедленно приступить к постройке в Николаевске батарей. Доблестные сподвижники адмирала, одержав блестящую победу над Англо-французской эскадрой в Петропавловске, сделав беспримерный морской переход, построив на устье Амура батареи и город, одержали также победу и над суровой природой первобытного края и тем самым положили начало освоению Приамурского края!

А теперь вы получите задание, долженствующее определить, читали ли вы дополнительные военно-исторические материалы по Русско-японской войне, с которыми я предлагал вам ознакомиться во время рождественских каникул! – воскликнул Петр Афанасьевич и, оглядев пронзительным взглядом притихших учеников, добавил: – Кто даст наиболее полный ответ, тот сразу же получит по моему предмету 12 баллов. Итак, задание: расскажите о крупнейшем кавалерийском рейде русской императорской армии, предпринятом в ходе Русско-японской войны.

Кадеты, большинство из которых уже думали о предстоящем через четверть часа завтраке, потупив глаза молчали.