Под драгунским штандартом

Вскоре лыжники сошли с реки, обогнули березовую рощу и вышли в степь, которая широко и безбрежно раскинулась на сотни верст вокруг. Через час с небольшим кадеты подошли к небольшой деревушке, расположенной верстах в восьми от Омска.

Наиболее продрогшие кадеты вместе с ротмистром Неделиным направились в съезжую избу и, чтобы согреться, заказали чай, другие предпочли пропахшей табаком и дегтем избе катание на свежем воздухе.

Степан и Терентий, облюбовав довольно крутой овраг, скатывались к его подножию на спор, кто дальше. Вскоре к ним присоединились и другие ребята. Но рекордсменами по скорости и дальности были и остались друзья.

Кадеты, конечно же, заинтересовались их успехами, но Степан на их просьбы раскрыть секрет только хитро посмеивался.

Зимние дни короткие, и вскоре стало вечереть. Раскрасневшийся от горячего чая ротмистр Неделин вышел на крыльцо и, увидев, что лыжники катаются с горки, забыв обо всем на свете, направил одного из кадетов к оврагу предупредить, что через полчаса отряд тронется в обратный путь.

Пока кадеты собирались, на небе появились тучи, пошел снег, стало быстро темнеть.

Перед началом движения ротмистр Неделин, выслушав претензии Нефедова, которого постоянно нагонял Степан, построил колонну иначе. Впереди шел все тот же кадет Нефедов, за ним Терентьев, потом все остальные кадеты, а Степана, как самого быстроходного лыжника, он поставил в арьергарде, чтобы он подгонял отстающих.

Вначале Степан был несравненно горд доверием ротмистра и в самом деле всячески старался помочь отстающим кадетам, но, когда лыжня пошла в гору, он сам начал отставать. Кляня на чем свет стоит уж очень скользкие лыжи, которые то и дело разъезжались и слетали с ног, кадет всячески пытался нагнать своих товарищей. Но вместо этого то и дело оказывался по пояс в снегу и с трудом выбирался на торный путь.

То и дело барахтаясь в снегу, Степан понял, что лыжи остальных ребят, благодаря своей шероховатости, при подъеме не скользили, и кадеты, памятуя о том, что сзади них идет опытный таежник, не оглядывались. Они медленно, но уверенно двигались по следу, оставленному Нефедовым, все больше и больше отдаляясь от него.

Перебравшись с грехом пополам через сопку, Степан понял, что значительно отстал от отряда. В белеющей дали уже никого не было видно, а внезапно поднявшийся ветер стал заметать лыжный след, и вскоре эта единственная видимая ниточка, связывающая его с товарищами, оборвалась. А обратной дороги к селу Степан к своему стыду не запомнил. Он вдруг с отчаянием подумал о том, что остался один на один с разбушевавшейся природой, в голой, продуваемой всеми ветрами степи, над которой неумолимо сгущались сумерки.

Что делать? Куда идти? Одна мысль тревожней другой заполонили голову кадета, не находя ясного ответа. Беспросветная жуть стала пощипывать его сердце, холодить душу. С чисто животной обостренностью чувств, возникающей в момент опасности, он стал всматриваться в даль и, наконец, впереди, казалось на самом краю земли, заметил темное пятнышко.

«Что бы это могло быть? – напряженно работала мысль. – Может быть, это та роща, что мы по пути к селу обогнули недалеко от реки? Если так – тогда нужно отбросить в сторону все морозящие душу сомнения и держать направление на нее». Но как только он двинулся вперед, так и не нашедшие протоптанного следа лыжи вновь разошлись, и он в очередной раз оказался в сугробе. Выбираясь из снежной западни, он старался не потерять пятно-ориентир, которое то и дело исчезало в захлестнувшей все вокруг снежной пурге.

Вновь став на лыжи, Степан почувствовал, как крепчающий ветер пронизывает его насквозь, как коченеют пальцы рук и ног. Настойчиво прокладывая путь в нужном направлении, он вновь и вновь заставлял себя становиться на лыжи, решительно отвергая преследующую его мысль махнуть на все рукой и прекратить борьбу с такой жестокой и непредсказуемой природой. С трудом став на лыжи в десятый раз, он, казалось, был готов в отчаянии разрыдаться, тем более что от холода и ветра глаза уже давно были полны слез, но неожиданно сквозь завывание ветра зазвучал в глубине сознания голос отца: «Никогда не впадай в отчаяние! Положись на Бога и с его помощью на самого себя. Ведь человек не знает и сотой доли своих физических и духовных возможностей, и узнает о них только в самые критические моменты! Верь – и ты преодолеешь любые преграды…»

Степан так явственно услышал эти идущие от сердца и разума слова, что ему показалось в этот момент, что он не один, что где-то рядом с ним самый дорогой его человек – и от этого стало немного теплее и не так одиноко.

«Господи! Спаси и сохрани раба твоего Степана…» – прошептал он слова молитвы, и после этого ему показалось, что ветер стих и впереди опять замаячило темное пятно надежды. Он вновь вспомнил отца и его привычку в радости и горе петь в полный голос.

«А что, если и мне спеть?» – подумал Степан и, двигаясь в сторону чернеющей вдали березовой рощи, запел песню юнкеров Николаевского кавалерийского училища, которую вместе с Терентием уже давно выучил наизусть:

Едут, поют юнкера гвардейской школы,Трубы, литавры на солнце блестят.Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Справа повзводно, сидеть молодцами,Не горячить понапрасну коней.Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Наш эскадронный скомандовал нам «Смирно!»,Руку свою приложил к козырьку.Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Справа и слева идут гимназисточки.Как же нам, братцы, равненье держать?Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!..

– Вице-унтер-офицер Пашков, вы еще и поете? Значит у вас все благополучно?

Из мглы неожиданно вынырнула худощавая фигура ротмистра Неделина, из-за плеча которого выглядывало встревоженное лицо Терентия.

– Так точно, господин ротмистр! – обрадованно гаркнул Степан.

– Ну, догоняйте скорее! – крикнул ротмистр и тут же растворился в темноте.

– Ну ты, брат, даешь, – только и смог сказать Терентий и тут же кинулся обнимать своего потерянного и вновь обретенного друга. – Ты прости меня, – сквозь слезы твердил он, – что не прислушиваюсь к тебе. Ведь ты многое правильно говоришь, а меня последнее время гордыня заела. Но как только я понял, что ты отстал и можешь замерзнуть, у меня сердце зашлось. Сразу вспомнил все твои дружеские увещевания и советы, и тут же поклялся, что если с тобой все будет хорошо, то я бросаю курить и перестану цукать младших.

Дальнейший путь продолжался спокойно и размеренно, словно ничего и не случилось. Друзьям даже показалось, что как будто и ветер стал тише, и мороз уже не так больно щипал за уши, и пение наконец-то встретившихся друзей зазвучало над рекой уже с большим воодушевлением:

Съёмки примерные, съёмки глазомерные,Вы научили нас женщин любить.Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Здравствуйте, барышни, здравствуйте, милые,Съёмки у нас, юнкеров, начались!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Тронулся, тронулся, заколыхалсяАлою лентою наш эскадрон.Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя!Грянем «Ура!», лихие юнкера,За матушку Россию, за русского Царя! —

самозабвенно горланили друзья, радуясь тому, что вышли победителями в борьбе со стихией, что, как и прежде, они вместе, что несмотря ни на что они станут юнкерами Славной Школы, о многострадальной и в то же время доблестной жизни которых среди кадетской братии ходило столько фантастических рассказов и легенд.

Ибо к высокому званию юнкера они, как и многие другие кадеты, шли всю свою сознательную жизнь, закаляя свое тело и душу не только ради наиболее полного и глубокого усвоения военной науки, но и для последующего преодолении всех тягот и лишений воинской службы. В их становлении было нечто такое, что без слов говорило детской душе о том, что она приобщается к тому миру, где кадетская дружба и смерть за Отечество есть святое и само собой разумеющееся дело. Так без излишнего увещевания и патриотических призывов формировалась военная каста, насквозь проникнутая лучшими историческими и боевыми традициями, вырабатывался тот слой русского офицерства, на таланте и самопожертвовании которого создавалась российская военная слава.

Глава IV

Омск – Владивосток. Май 1911 года

1

После выпускных экзаменов кадеты Омского кадетского корпуса разъезжались по домам на каникулы. На железнодорожной платформе собрались не только отъезжающие, но и их омские друзья и товарищи. Это и понятно, ведь они многие годы прожили вместе в стенах Кадетского корпуса, вместе росли, вместе учились и мужали…

Прощание было по-детски шумным и печальным. Наверное, не одно кадетское сердце осталось тогда на платформе. Все утешались только тем, что разлука будет недолгой, что все они еще не раз встретятся если не в военных училищах, то уж конечно в армии. Искренне радовало ребят лишь то, что в рождественский отпуск они наконец-то предстанут перед родными и друзьями уже почти что блестящими юнкерами.

Поезд Терентия, семья которого переехала в Гатчину в связи с назначением его отца, Генерального штаба полковника Павла Алексеевича Доронина, командующим лейб-гвардии кирасирского полка, приходил на станцию позже, и друзья прощались ненадолго. Договорившись встретиться в Славной Школе, они крепко обнялись. Махнув на прощание рукой, Степан заскочил в уже отправляющийся состав, который, плавно набирая скорость, двинулся на Восток. Под впечатлением расставания путешествующие вместе со Степаном кадеты махали в открытые окна руками и весело распевали:

Прощайте, иксы, плюсы, зеты,Шинели черного сукна,Теперь мы больше не кадеты,А Славной Школы юнкера!

Подполковник Петр Ильич Пашков, облаченный в парадный мундир, точно рассчитав, где остановится вагон, первым встретил Степана, нетерпеливо соскочившего на платформу Владивостокского вокзала. Трижды расцеловав сына, он неожиданно отстранил его от себя и, окинув теплым, изучающим взглядом его рослую, крепко сбитую фигуру, радостно промолвил:

– Ну вот, мой дорогой сын, ты стал настоящим военным. Жаль только, что ты не хочешь продолжить нашу семейную династию Петровских бомбардиров. Или, может быть, ты раздумал? – с надеждой в голосе спросил отец.

– Нет! – твердо ответил Степан, – вы же знаете, что я от своего решения не отказываюсь!

– Ну, раз решение твое твердо, то я благословляю тебя на кавалерию, – торжественно произнес старый бомбардир, осенив сына крестным знамением.

Поймав на привокзальной площади извозчика, Пашков-старший приказал вознице:

– Гони к пристани, что напротив Русского острова, прокатишь с ветерком, получишь полтину!

– Мы разве не домой? – спросил удивленно Степан.

– Ты же прекрасно знаешь, что для артиллериста дом – батарея! – воскликнул Петр Ильич и с нескрываемой надеждой взглянул на сына, в глубине души все еще уповая на то, что тот, обозрев все великолепие и оценив всю мощь реконструированной недавно артиллерийской батареи, которой он командовал, все-таки изменит свое решение.

На восточном направлении берегового фронта Владивостокской крепости работает комиссия из Главного штаба, – после небольшой паузы объяснил он, – поэтому последнее время я днюю и ночую на батарее. А, впрочем, если ты не желаешь ехать со мной, то я могу завезти тебя на квартиру.

– Нет, отец, – отказался от предложения Степан, – я так долго ждал нашей встречи, что не согласен даже на короткую разлуку.

От добрых, искренних слов сына Пашков-старший, несмотря на всю свою внешнюю суровость, даже прослезился. Это было заметно потому, как он незаметно смахнул набежавшую слезу рукавом своего парадного кителя, после чего крепко-крепко обнял за плечи своего быстро повзрослевшего сына.

На пристань коляска подкатила вовремя, паровой катерок на остров Русский уже собирался отчаливать, но капитан, увидев прибывших на извозчике подполковника и кадета, приказал подать трап.

– Прошу прощения, Алексей Аркадьевич, что на целых пять минут задержал ваш быстроходный катер, – сказал Петр Ильич, пожимая дружескую, пропитанную морской солью крепкую руку моряка, – но у меня была убедительная причина задержаться. Я встречал выпускника Омского кадетского корпуса, моего единственного сына Степана, выслужившего вице-унтер-офицера.

– Полный вперед! – скомандовал капитан и только после этого пристально оглядел Степана с ног до головы.

– Боевым юнкером будет! – оценил он вид и выправку юноши. – Но гардемарином выглядел бы краше. Я так полагаю, что оный вице-унтер-офицер непременно пойдет по стопам отца? – спросил моряк, еще раз окинув оценивающим взглядом кадета.

– Нет, господин капитан, – как можно более грубым голосом ответил Степан. – После летних вакаций я намереваюсь учиться в Николаевском кавалерийском училище гвардейских юнкеров! – гордо объявил он, вспомнив раннее название училища, которое, по его мнению, возвышало Славную Школу над другими военными учебными заведениями.

– Эк куда тебя занесло! – воскликнул удивленно капитан, – в гвардейскую кавалерию ему захотелось. Знаешь ли ты, салага, что офицеры гвардии должны полностью себя содержать. Даже несмотря на повышенное жалованье, служить в гвардии без дополнительных доходов просто невозможно. Слышал я, что гвардеец должен иметь несколько комплектов очень дорогого обмундирования для балов и императорских приемов, карету, лошадей, участвовать в полковых и дворцовых застольях и в целом вести салонную, аристократическую жизнь. Мы с вашим отцом вроде в чинах не обделены, но нашего жалования и на одну породистую гвардейскую лошадь не хватит. Так-то вот, молодой человек…

В это время катер, вместо того чтобы легко коснуться пирса, чуть было в него не врезался.

– Вахтенный! Лево руль! Больше лево! Семибалльный шторм тебе в селезенку! – ругнулся капитан на матроса, который зазевался и вовремя не крутанул штурвал. – Вахтенного заменить! – приказал капитан своему помощнику. – По прибытии в экипаж отправить на сутки на гауптвахту! Ни на минуту отвлечься невозможно. Везде нужен глаз да глаз, – проворчал он и, словно извиняясь за жесткое причаливание, добавил: – Ничего, мы и похлеще этого приставали!

Когда Степан сходил на берег, моряк дружески похлопал его по плечу и с сожалением повторил:

– А гардемарином был бы краше!

Береговая батарея, которой командовал подполковник Пашков, была расположена на высоком, скалистом Новосильском мысу острова Русский, омываемом морем с трех сторон, и относилась к восточному участку берегового фронта Владивостокской крепости. Построенная в конце прошлого века и недавно реконструированная, она представляла для противника значительную угрозу даже на дальних подступах к острову и, кроме того, обеспечивала надежную защиту Скрыплевского рейда и прохода на внутренний рейд Владивостока с восточной стороны.

Батарея состояла из восьми орудийных двориков, защищенных с моря мощными железобетонными фортециями, в которых были установлены орудия главного калибра.

Одним духом вскарабкавшись вслед за отцом на мыс, Степан несколько минут стоял на самом верху, завороженный сказочным видом, внезапно открывшимся перед ним. Окруженный водой мыс, словно гигантский корабль, смело несся сквозь вспененное море к далекому океану. И никакой на свете враг не мог его остановить. Потому что с верхней палубы этого непотопляемого корабля круглосуточно просматривал горизонт цейсовский дальномер, готовый в любой момент засечь врага и указать артиллеристам дистанцию и скорость вражеской цели…

– Господин подполковник, за время вашего отсутствия на Новосильцевской батарее происшествий не случилось! – Старший офицер батареи штабс-капитан Миронов, – оторвал от радужных дум Степана доклад офицера.

– Господин штабс-капитан, выпускник Омского кадетского корпуса Степан Пашков! – четко и громко доложил Степан батарейному офицеру и в ответ на это встретил удовлетворенный взгляд отца.

– О-о, Степан Петрович! – воскликнул обрадованно штабс-капитан, – как вы за этот год повзрослели и окрепли, настоящим юнкером стали! Ну, теперь держись, Михайловское училище!

– Я в Николаевском кавалерийском учиться буду! – отозвался Степан, чем явно ошарашил артиллерийского офицера.

– А как же продолжение семейной династии? – удивленно спросил он.

– Я по математике еле-еле до девяти баллов дотянул, – деланно удрученным голосом соврал Степан больше для отца, чем для штабс-капитана, – а в Михайловское артиллерийское меньше одиннадцати – даже не заикайся.

Заметив, как посуровел взгляд отца, Степан вдруг почувствовал, как его уши словно огнем обожгло. Ему стало стыдно за вылетевшую из уст ложь, но еще больше за то слабоволие, которое он проявил во время выпускных экзаменов, когда, вместо того чтобы еще раз повторить в выходные дни математику, он, забыв обо всем на свете, гулял с Терентием по городу в обществе по-весеннему расцветших гимназисток.

Штабс-капитан, заметив, как помрачнело лицо кадета, больше задавать вопросов не стал, а получив разрешение командира, направился по своим служебным делам.

– Ну что, сын, – прервал явно затянувшееся молчание Пашков-старший, – пошли в дом. Отдохнешь после дальней дороги, – и, не дожидаясь ответа, развернулся и широким шагом направился в сторону капониров.

Поравнявшись с центральным двориком, он подошел к киоту с ликом Николая Чудотворца и, сняв фуражку, истово перекрестился. Вслед за ним, сняв фуражку, перекрестился и Степан.

В довольно просторной и прохладной комнате командира батареи не было ничего лишнего. Стол, два стула, две солдатские кровати под серыми казенными одеялами. Лишь высокий, от пола до потолка книжный шкаф, заполненный самыми разнокалиберными книгами, несколько выделялся из общей спартанской обстановки, да стоящая на столе лампа с огромным зеленым абажуром говорили о том, что это не казарма, а довольно уютное жилище одинокого достаточно образованного артиллерийского офицера, размышляющего в свободное от службы время о войне и мире.

Степан, поставив чемодан возле свободной кровати, огляделся, привыкая к своему новому жилью. Увидев на столе стопку листов, исписанных ровным каллиграфическим почерком, и несколько книг, густо нашпигованных закладками, он с интересом ознакомился с содержанием нескольких верхних страниц.

– Как интересно! – удивленно воскликнул он, – вы, оказывается, неплохой литератор.

– Да вот, – смущенно развел руками отец, – решил воскресить в памяти свою офицерскую молодость. Думаю, что мои мемуары и тебе на пользу пойдут, будут отцовским тебе наказом.

«Советы военного человека сыну своему» – прочитал Степан заглавие лежащей на столе книжицы в сером переплете.

Взяв книжку в руки, Степан прочел подчеркнутые карандашом строки: «…Любите военное знание больше всех других, любите его до исступления. Если вы не думаете беспрестанно о воинских упражнениях; если не хватаетесь с жадностью за военные книги и планы; если не плачете при рассказах о сражениях; если не умираете от нетерпеливости быть в них и не чувствуете стыда, что до сих пор их не видали, хотя бы это и не от вас зависело, то сбросьте как можно скорее мундир, который вы бесчестите…»

– Как все верно сказано, – задумчиво промолвил кадет, – вот и воспитатели постоянно твердили, что без любви к армии да без глубоких военных знаний никак нельзя!

– Наконец-то я слышу слова не мальчика, но мужа, – улыбнулся отец. – А книга, которую ты держишь в руках, мне особенно дорога. Ее прислал мне боевой товарищ, Борис Аркадьевич Панаев, с которым в Русско-японскую войну мы отходили с боем от укрепленных высот Янтайских копей. Если бы не помощь его кавалерийской сотни, которая своей внезапной атакой обратила в бегство японцев, позволив нашей батарее вывезти оставшиеся после боя орудия и догнать отступающие к Мукдену войска, то мы бы сегодня с тобой не разговаривали. К сожалению, в том бою поручик Панаев и трое его конников были ранены. О том, какой глубокий след в моей жизни оставил этот храбрейший, глубоко верующий человек, я, видя, что ты достаточно возмужал и способен отделять зерна от плевел, хочу тебе поведать.

2

– Начну свой рассказ издалека, – задумчиво промолвил Пашков-старший. – Ты прекрасно знаешь, что наше потомственное дворянство берет свое начало от моего деда, а твоего прадеда Петра Пашкова, солдата бомбардирской роты, отличившегося в Бородинском сражении и выслужившего офицерское звание прапорщик. Отец мой, твой дед Степан Петрович, отличившись во время Русско-турецкой войны, был произведен в штабс-капитаны, и только я своим потом и кровью в Русско-японскую войну и благодаря честной службе в мирное время смог выйти в штаб-офицеры. Для меня командование Новосильцевской батареей высокая честь, и я этим искренне горжусь!

Как видишь, у дворянского древа Пашковых крона ветвиться только начинает, и я всегда мечтал, чтобы ты, продолжив нашу бомбардирскую династию, ветвился дальше, приумножая и облагораживая наш не богатый, но честный род. Дед твой Степан Петрович, в честь которого я тебя назвал, умирая от ран в военном лазарете, наказал мне служить Отечеству своему и Государю императору не за страх, а за совесть, беречь нижних чинов, как своих сынов, и не гнаться за богатством, а главное, – сказал он перед тем как закрыть навечно глаза – береги свою офицерскую честь как зеницу ока!

Закончив Михайловское артиллерийское училище, я взял вакансию во 2-й Владивостокский крепостной артиллерийский полк. Для молодого офицера-артиллериста жизнь во Владивостоке, где ключом била светская и торговая жизнь, соблазнов было больше чем достаточно. Не отставал от своих куролесивших сослуживцев и я. Жил на жалование, но, глядя на других офицеров, кутить не переставал. Чтобы отвадить меня от офицерских пирушек, отец женил меня на твоей матери Марии Мефодьевне, дочери полкового священника. Роды у нее были тяжелыми, и когда раздался твой крик, дорогая моя страдалица испустила дух. Отдав тебя на попечение нянек, я, чтобы залить горе, запил горькую. Иногда мне казалось, что падать дальше уже некуда. Каюсь, что тогда я не мог уделять тебе должного отцовского внимания и заботы, потому что сам этого не ведал, ибо был обделен семейным теплом.

С ранней смертью матери, которую мне заменил кадетский корпус, я так и не испытал той памятной силы материнской любви, которая в опасную минуту, когда слабеет воля, готовая склониться к плохому поступку, к нечистому делу, вдруг на краю гибели останавливает человека. Если бы, став самостоятельными людьми, мы чаще думали о своих родителях, о том, что светлою жизнью своею мы должны дать им награду за все перенесенные ими для нас жертвы, жизнь бы наша непременно стала лучше.

Но Бог Всевидящ, всемогущ! Однажды проснувшись с дикой головной болью от выпитого накануне, я взглянул на портрет отца, укоризненно смотрящего на меня, и вдруг подумал, а такую ли офицерскую стезю завещал он мне на смертном одре? И такая злость меня взяла от всей моей довольно распутной жизни, что захотелось с ней расстаться. Не знаю, что бы я с собой сделал, если бы не забота о твоей дальнейшей судьбе. В это время началась война. Японский флот внезапно атаковал российскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура. В ходе чемульпинского боя погибли крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Среди приморского офицерства прокатилась волна ура-патриотизма. Многие офицеры, и я в том числе, подали по команде рапорта о переводе в Действующую армию. Ты в это время уже учился в кадетском корпусе. Так я попал в артиллерийскую батарею, которая защищала высоты Янтайских копей в Маньчжурии.

Основные войска уже получили приказ отступать. Задача отряда под командованием генерала Орлова была сдержать наступление японцев и дать возможность армии закрепиться в районе Мукдена.

Командир батареи, узнав, что я окончил Михайловское артиллерийское училище, назначил меня старшим офицером батареи вместо убитого накануне поручика и поручил мне правофланговые позиции, с двумя полевыми 87-мм пушками образца 1895 года и неполными артиллерийскими расчетами. Осмотрев позиции, я нашел их вполне пригодными для боя, но, когда проверил наличие боеприпасов, был крайне удивлен, ибо на каждое орудие было всего лишь по две дюжины орудийных патронов. На мой вопрос, почему так мало снарядов, командир батареи лишь развел руками. И тут же разразился гневной тирадой в адрес интендантов, которые ссылаются на то, что в тылу орудуют грабители, которые грабят не только закупленное у китайцев продовольствие и фураж, но и боеприпасы.

«Зачем грабителям снаряды, это скорее всего интенданты воруют», – подумал я тогда, наслышавшись от офицеров об этих коммерсантах на крови, но говорить об этом не стал. Надо было организовать огневую поддержку пехоте, позиции которой находились в нескольких сотнях метров впереди, тем, что было в наличии. Пристреляв несколько ясно видимых ориентиров, я доложил командиру батареи о готовности к бою, за что в благодарность получил еще по дюжине орудийных патронов на орудие.