Сладкий рис для тех, кто всё забыл

Вверху стоял номер того же запроса, который был на рецепте. Ниже предлагали завершить сверку группы и принять общую версию. Было место для даты и для печати. Около имени Кэна стояло слово «получатель». Спросила, где он укажет, какие воспоминания хочет открыть. Тэй ответил, что от него требуется согласие на приём. Готовая подборка уже есть, и заново собирать её не нужно. Он перевернул лист. На обороте, рядом со старым оттиском, стояла строка «Общий держатель — печать старосты».

— Кто выбирает, что ему вернуть?

Тэй положил палец рядом с оттиском. Выбор, сказал он, делается по общим записям, которые хранит деревня. Печать подтверждает, что сверка закончена. Если записи расходятся, в подборку входит то, что удаётся согласовать. У Кэна спрашивают, готов ли принять результат. Показывать каждую часть заранее чаша не обязана.

Посмотрела на Кэна. Он дочитал до нижнего сгиба и вернулся к строке про получателя. Хотелось самой указать ему на оттиск. Рука уже лежала на бумаге. Убрала её. Подумала, как было бы легко согласиться хотя бы на один знакомый вечер. Сошёл бы и тот, когда за ужином спорили о рейсе, а потом допивали чай. Даже спор подошёл бы, если после него Кэн снова перестанет спрашивать, можно ли сесть рядом.

Тэй вынул печать и положил на стол. Сказал, что после приёма у каждого останется свой взгляд на вещи. Ему нужно только, чтобы одна и та же запись больше не вела в разные стороны. Спросила, кто в таком случае решит, какую сторону оставить. Тэй снова указал на оттиск. На форме по-прежнему было одно место для печати. Имя Кэна стояло там, где расписывается получатель.

— От очага согласия не дам.

Тэй убрал палец с формы. Сказал, что Кэн может дать согласие сам. Тут Нара, которая слушала у двери, подошла к столу и напомнила, что сверку начали с групповой записи. Чтобы завершать её от имени всей группы, нужно отдельное согласие каждого. Она попросила Тэя пока не ставить печать. Тот убрал её в карман. Кэн попросил оставить лист.

Он дочитал мелкие слова у нижнего сгиба и спросил, что такое временный общий допуск. Тэй объяснил, что, пока личная ветвь приостановлена, Кэн может принять готовую подборку через общий доступ. Для этого не нужно сначала находить свою ветвь. Допуск выдан ему лично. Достаточно открыть предложение в чаше и подтвердить, что берёт подборку целиком. Кэн спросил, узнает ли он перед подтверждением, чего в ней нет. Староста ответил, что заранее можно увидеть название, а саму подборку откроют после согласия.

Кэн не сразу поднял глаза. Спросил, сколько занимает приём. Тэй сказал, что обычно укладываются, пока остывает чашка чая. Кэн взял свою и подержал за ободок. Чай в ней, наверное, уже был холодный. Потом он попросил копию формы с обеих сторон, включая строку про допуск. Подписывать сейчас ничего не собирался. Хотелось услышать от него, что не подпишет и потом. Подала чистый лист. Он взял его и сам посмотрел, хватит ли места для всех строк.

Нара предложила переписать текст при Тэе. Тот согласился и дождался, пока Кэн сверит оборот. Внизу Кэн добавил от руки, что форму только прочёл. Тэй забрал подлинник. Уже у выхода спросил, считать ли, что на сегодня вопрос закрыт. Кэн сказал, что на сегодня да, и сложил копию. Оставил её рядом с письмом заказчику. По форме было видно, к кому идти, если он передумает.

Когда Тэй ушёл, Юнь принесла бутыль, которую наполнили у колодца в первый вечер. Пробку с тех пор не вынимали. Крум попросил поставить его поближе к печи и плеснуть воды на чистое дно ступки. Пока капли растекались по камню, налила немного в ложку и попробовала. Вода была мягкая, с лёгким привкусом камня. Сладости в ней не чувствовалось. По просьбе Крума растёрла в ступке несколько сухих зёрен из мешочка. Промыла их той же водой. В последней промывке сладость едва различалась.

Подогрела промытый рис с несколькими каплями чистой воды. Запах вышел тот же, что дома в первой кастрюле, хотя теперь груши рядом не было. Дождалась, пока ложка остынет, и попробовала. Сладость вернулась. Крум велел оставить часть риса на блюдце и прогреть остальное ещё раз. У холодной пробы вкус был слабее. Из бутыли взяли всего несколько ложек. Закрыла её, а Юнь поставила отдельно от воды для отвара.

Крум сказал, что встречал такой способ у поваров, которые оставляли первую варку в архиве. По её записи потом готовили снова. Сладость можно смыть, но при нагреве она проступает опять. Если хотим понять, что держит этот вкус, придётся найти ветвь, к которой привязали рецепт. Исходные записи таких блюд хранили в Мэйре. Где искать именно нашу, Крум сказать не мог. Для начала нужно было узнать, кто варил первый рис и для какого стола.

Пока мыла ложку, Нара сказала, что договорилась с Тэем насчёт чаши. Утром её убрали с крыльца во двор старосты. Теперь Нара хотела закрыть обод, чтобы к нему нельзя было приложить ладонь. Пошла с ней. Тэй вынес чашу под навес, придерживая снизу через ткань. Нара накрыла её плотной крышкой, перетянула шнуром и поставила печать на узел. Тэй попросил оставить ему возможность прочесть надпись. Нара предложила открывать чашу при обоих и только по уговору. Тэй поставил свой оттиск рядом. Потом взял чашу под дно и убрал на полку.

В деревенской книге остался открытый запрос по старому дому. Попросила показать страницу. Возле номера пустовало место для имени хозяина. Тэй предложил пока вписать деревню, чтобы запрос не затерялся. Попросила оставить строку пустой. Если найдём старую бумагу с именем, рядом с ней пригодится и та, где его не оказалось. Завтра можно начать с бумаг, которых чаша не касалась. У Суми есть старая дощечка, у нас её копия и рисунок двери. Если сохранился счёт за чашки или прежний список домов, будет у кого спросить про имя. Попросила Тэя утром принести книгу на кухню. Он согласился.

Кэн ждал у двери кухни. Сказал, что отнёс письмо на станцию. Хозяин гостевого дома объяснил ему, как туда пройти. Потом спросил, есть ли у меня дорожный журнал. Не та книжка, в которой он сам писал цены, а моя, с записями о том, куда мы ездили и где останавливались. Хотел посмотреть утром. Сначала сам выберет даты. Потом, если понадобится, спросит у Юнь или Нары, что они помнят. Сказала, что принесу журнал к завтраку. Он уточнил, можно ли будет оставить его у себя на час. Согласилась.

В своей комнате открыла журнал. Первыми попались страницы о возвращении домой. Рука сама задержалась там, где было записано, что к ужину успели оба. Хотелось вложить полоску бумаги, чтобы Кэн утром нашёл это место. Закрыла журнал. Вторую чашку убрала на поднос у двери. На её место положила журнал и ключ.

Часть II. Запертая комната

Глава 7. Две истории моей жизни

Кэн

Лиора принесла журнал к завтраку и положила на стол закрытым. Сказала, что заберёт через час, если мне хватит времени. Пообещал принести на кухню, как только дочитаю. Хотелось сперва самому выбрать, с чего начать.

Открыл журнал на той неделе, которую ещё помнил. В записи о сборах Лиора отметила, что крупу уложили сверху, чтобы не искать её под дождём. Помнил, как спорил из-за этого. На дне мешка крупа осталась бы сухой. В конце концов перевязали её отдельно. На следующей странице был ночлег, которого уже не мог вспомнить. Перелистнул дальше и выбрал две даты, где на полях стояли суммы. Тут хотя бы знал, что проверять.

Между листами лежал сложенный счёт за муку. Первую половину внесли при заказе. Рядом с остатком Лиора записала, что поставщик согласился подождать до конца недели, потому что платёж взял на себя Кэн. Ниже лежали ещё две квитанции. За мешки и за доставку уже рассчитались. В обоих случаях платил сам, хотя заказ был записан на харчевню.

Лиора поставила передо мной хлеб и заметила, что смотрю на счёт. Объяснила, что поставщик привёз последнюю муку, когда зал ещё ремонтировали. Остаток следовало послать через станцию. Его держали в расходах отдельной строкой, пока не придёт отметка о выплате. Спросил, обещал ли покрыть его из общей кассы. Лиора указала на запись под итогом. Там стояло «Из личных денег» и моя подпись.

Достал дорожную книжку и отыскал старую расписку за перевозку пряностей, подписанную ещё до того, как попал в «Тёплую сливу». Положил обе бумаги рядом. В подписи на счёте последняя черта уходила под фамилию и обрывалась у края. На старой расписке делал так же, только места было больше. Сверил номер поставки со строкой в журнале. И сумма, и номер сошлись. Хотелось ещё спросить, зачем взял на себя плату за муку. Для платежа этого знать не требовалось.

Вынул из сумки деньги, отсчитал остаток и добавил монету за пересылку. Хозяин гостевого дома как раз собирал письма к утренней почте. Передал ему запечатанный свёрток и подписанное распоряжение. Пусть станционный писарь отправит деньги по номеру счёта, а отметку о выплате вернёт на моё имя. Хозяин записал, что принял свёрток, и отдал мне корешок. Убрал его в книжку. Общий мешочек так и остался у Лиоры.

У окна уже стоял Пи-па. Он услышал про муку и объявил, что может свидетельствовать о моей щедрости лучше любого поставщика. Сначала назвал две порции лапши, потом кусок пирога, а под конец припомнил миску, которую ему однажды разрешили выскрести до дна. Всё это, по его словам, было выдано с моего одобрения. Спросил, есть ли в списке хоть один обед, за который он платил сам. Пи-па обиделся. Платные обеды он для свидетельства не считал. Сказал, что про его обеды теперь знаю достаточно, и вернулся к счёту. Оставил в журнале номер отправления, чтобы Лиора не заплатила второй раз.

Юнь нашёл на кухне, когда она снимала первый котёл и освобождала место для следующего. Попросил поговорить, как только освободятся руки. Она отправила Бо за водой, а сама села со мной у окна. До раздачи оставалось несколько минут. Спросил, когда она впервые решила, что из харчевни уже не собираюсь уезжать. Юнь поморщилась. По её словам, никогда так не решала. Уезжал часто. Просто в какой-то момент она перестала спрашивать Лиору, надо ли держать для меня комнату.

Юнь вспомнила, как после возвращения с рынка понадобилось перевесить полку в кладовой. Лиора велела пока ничего не трогать. К вечеру Юнь надоело доставать муку снизу, и она попросила помочь. Полку мы перевесили вдвоём. Потом оказалось, что над ней не помещаются мои весы. Юнь сказала, что ждала, когда опять заберу их с собой, а весы так и остались у окна. Наутро принёс к ним гири. Ей запомнились гири, потому что одну пришлось отмывать от смолы. Про то, оставался ли тогда из-за Лиоры, она не знала. Ей в тот день нужны были весы и чтобы дали отмерить муку самой.

Спросил, не могла ли Лиора сама предложить остаться, чтобы было кому помочь. Юнь пожала плечами. Могла. Только в первый раз о комнате говорили без неё. Если нужен ответ про тот разговор, придётся спросить Лиору. Бо принёс ведро, и Юнь сразу встала. Напомнила ему, какой котёл нужно наполнить первым, а мне сказала, что с весами и сегодня пригодится помощь, если будет время.

Нара сидела под навесом у гостевого дома и складывала бумаги в сумку. Попросил её рассказать, что было перед моим возвращением с рынка. Про полку Нара ничего не знала. Ей запомнилось, что у ворот стояла телега. Место было оплачено, и возчик ещё ждал. Сесть и уехать можно было без всякого разрешения. Вместо этого ушёл от ворот пешком, обратно к Лиоре. Как мы потом жили, Нара не видела. Слышала только, что решение о дальнейшей работе оставил за Лиорой и дождался ответа.

Спросил, не отменили ли поездку. Нара помнила, как возчик сам позвал меня, когда пора было трогаться. Он даже взялся убрать свой мешок с моего места. Сказал ему ехать. По словам Нары, то были последние слова, которые она слышала от меня у ворот. Остальное случилось уже после того, как телега ушла. Пришлось отдельно отметить для себя, что именно она слышала и что узнала позднее.

Рассказ Юнь до этого казался мне рассказом о человеке, который устроился под крышей и нашёл себе занятие. После слов Нары пришлось снова подумать о телеге. Из таких мест обычно уезжал, пока возчик ещё помнит, сколько ему заплатили. Спросил, был ли тогда связан с Лиорой через систему. Нара сказала, что связь уже отключили. Кто это сделал и как, она предложила спросить у самой Лиоры.

Лиору нашёл у стола с кувшинами. Она привязывала к баночке с подливой полоску бумаги, чтобы её не перепутали с другими. Вернул журнал и спросил про отключённую связь. Лиора поставила баночку на стол и вытерла пальцы о передник. Сэй Торан предложил мне отключить связь и пообещал, что её защитит. Согласился без разговора с ней. Помнил Сэя и мог представить, как он делает предложение, от которого сначала становится легче. Самого разговора в памяти не было.

— Ты вернулся и спросил, можно ли тебе снова работать с нами, — сказала Лиора. — Мне хотелось, чтобы и ты побыл на месте человека, за которого всё решили.

Спросил, когда она дала ответ. Лиора сказала, что тогда пустила обратно к общему делу, а про комнату говорили уже дома. До разрыва связи ей самой часто казалось, что лучше всех знает, как уберечь остальных. Когда попытался уберечь её таким же способом, она разозлилась. Всё это Лиора говорила, держа баночку обеими руками, хотя та уже стояла на столе. Потом отпустила её и добавила, что остаться предложила сама. Согласие дал я. Мог уйти и после этого.

Лиора сняла с крючка книгу с рецептами. Язычок застёжки упёрся в кожу. Она попробовала его освободить и повернула книгу ко мне. На изнанке ремня было видно, что старые отверстия зашили, а новые пробили шилом чуть дальше. Нитку вывели в сторону, чтобы узел не тёрся о металл. Сам так чинил дорожные ремни, когда рассчитывал носить вещь ещё долго.

Попросил дать посмотреть. Лиора положила книгу на стол и отступила, чтобы не заслонять свет. Повернул застёжку. Под язычком уцелела короткая косая царапина от ножа. По ней было понятно, с какой стороны удобнее поддеть ремень. Нажал ногтем, и застёжка открылась.

Лиора сказала, что держала книгу на коленях, пока менял застёжку, и всё норовила повернуть её, чтобы капли воска не попали на раскрытый рецепт. В конце концов книгу поставили на табурет, а свечу отодвинули. Мог прикинуть, сколько кожи вырезал, чтобы не осталось лишнего края. Захотелось подвинуть свечу ещё немного, чтобы свет не закрывала моя рука. Где мы сидели, так и не вспомнил.

Лиора спросила, цела ли нитка под застёжкой. Переложил книгу на колени и потянул за нитку. Узел держался. Показал, с какой стороны удобнее нажимать, если язычок опять упрётся. Она попробовала сама, не забирая книгу. С первого раза попала куда нужно. На секунду стало почти уютно. С такими вещами можно было разобраться вдвоём и сейчас. Потом Лиора подняла голову. Вспомнил, как вчера у крыльца смотрел на эту же нитку, пока она говорила про нас.

Перехватил книгу под переплёт и сказал, что, наверное, тогда хотелось отплатить за помощь. Лиора подобрала меня в Камышовых Воротах, когда дела пошли плохо. Потом приняла обратно, хотя могла оставить разбираться с Сэем одного. Долг за муку можно было послать через станцию. Полку и застёжку можно было починить. С жильём осталось бы договориться. От этого объяснения стало спокойнее. Можно было узнать, что ещё осталось сделать, и распределить по дням.

Лиора спросила, правда ли считаю, что вернулся из-за долга. Ответил, что по крайней мере понимаю, зачем чинить чужую застёжку, когда тебе дали крышу. Она попросила положить книгу на стол. Пока застёгивал ремень, спросила, когда, по-моему, с таким долгом можно было бы рассчитаться. Проще всего было бы назвать сумму за комнату и за еду. Только разговаривали мы уже не о комнате. Если бы Лиора сейчас назначила плату, пересчитал бы деньги и, пожалуй, обрадовался, что дальше ничего не нужно угадывать. Она подтянула ремень, проверила язычок и подняла книгу.

— Мы за застёжку не рассчитывались, Кэн. А то, что мне хочется видеть тебя дома, не записывай себе в долг.

Хотелось сказать, что ничего дурного в долге нет. Его можно отдать, и обе стороны знают, когда всё кончилось. Можно было пообещать, что к вечеру всё обдумаю и приду поговорить. Такое обещание обычно покупает несколько часов, даже если пока не знаешь, зачем они нужны. Пока подбирал слова, Лиора повернулась к печи. Попросила у Юнь половник и спросила, сколько риса осталось после пробы. Книгу положила раскрытой на краю стола. Убрала только после того, как Юнь показала на мокрый круг от кувшина.

Через минуту Лиора снова спросила, сколько риса осталось. Юнь ответила и на этот раз показала рукой, сколько было в мешочке. Лиора выслушала, взяла чистую мерку и принялась отсыпать обычную крупу в котёл. Поймала пару зёрен, которые скатились со стола, и бросила обратно. Ни разу больше в мою сторону не посмотрела.

Сел на скамью у двери и достал вчерашнюю копию формы. Хотелось проверить, действительно ли там обещали открыть готовую подборку сразу, как только соглашусь. Да, обещали. Чаша могла бы показать и тот вечер, когда чинил застёжку, если он попал в общий список. Если не попал, заранее мне никто об этом не скажет. Свернул лист по старому сгибу. На нём уже было записано, что форму только прочёл. Карандаш лежал рядом. Подвинул его к себе, но так ничего и не приписал.

Юнь позвала к весам. На столе лежал завязанный мешочек с присланным рисом. Она попросила отделить расход на пробу от обычного кухонного. Тэй принёс деревенскую книгу и хотел знать, сколько зерна ушло на работу по заказу. Весы поставил на край стола. Юнь подала гири. Первую пришлось заменить меньшей, а потом подождать, пока перестанет качаться коромысло. В этом деле по крайней мере можно было увидеть, когда ошибся.

Сверил остаток в мешочке с записью о том, сколько из него брали. Несколько зёрен ушли на вчерашнюю пробу Крума. Юнь отметила это у себя и оставила мешочек открытым, чтобы можно было сравнить зерно с тем, что лежало у печи. Посылочный рис был круглее. То, что Юнь готовила для раздачи, брали из деревенских запасов и считали отдельно. Попросил показать квитанцию к посылке. Юнь достала её из папки рядом с деревенской книгой. Тэй оставил там и накладную, по которой выдавали рис на праздник. В ней был старый расчёт на каждый двор. По нему собирались брать зерно и теперь, если дело дойдёт до общего стола.

Строки шли по порядку. Слева номер двора, справа мерки риса. После шестого двора сразу шёл восьмой. Сначала принял цифру за помарку. Посмотрел на следующий номер. Там уже стояло девять. Седьмого двора в списке не было. Провёл карандашом вдоль чисел и сложил. Получилось двадцать четыре мерки. Внизу стояло двадцать восемь. Заново сложил снизу вверх. Четырёх по-прежнему не хватало. Попросил Юнь посмотреть, не вынесена ли отдельной строкой плата зерном за помол. Она проверила оборот. Там стояла только подпись о выдаче.

Юнь принесла лист, по которому собирались ставить чашки на праздник. Там тоже выходило двадцать четыре. Юнь сверила число со старой дощечкой Суми. На ней было двадцать восемь насечек, по одной на чашку. Четыре могли быть запасными, подумал сперва. Но запас считали отдельно, на обороте, а там было пусто.

Суми пришла забрать миску и остановилась у весов, пока освобождал ей место. Показал, где в накладной за шестым двором сразу шёл восьмой, и спросил, сохранился ли у неё старый список столов. Суми сказала, что чашки тогда ставили по заказу и список мог остаться у неё с бумагами за обжиг. Самой ей номера дворов ничего не говорили. Предложила сначала посмотреть бумаги у неё, а дощечку, если понадобится, она принесёт сама. В запертый дом с ней не пойдёт. Снаружи сверить можно.

Переписал номера соседних дворов и оба итога. Пока складывал накладную, Лиора подошла за рецептом. Видела, что собираемся к Суми, но взяла свой лист и книгу с края стола. Хотел было сказать, что со списком справлюсь. Со списком действительно справился бы. Только про рис мог пока поручиться за вес. Сколько человек ели из одного котла и как делили его по столам, лучше было спросить у того, кто готовит.

— Пойдёшь с нами? В итоге на четыре мерки больше, чем в строках. Хочу понять, на сколько человек их могло хватить.

Лиора спросила, можно ли взять ту мерку, которой на кухне сегодня отсыпали крупу. Передал ей деревянный стаканчик. Она стряхнула со дна пару зёрен и убрала его в карман передника. Рецепт сложила отдельно, чтобы не помять. Суми уже ждала у выхода во двор. Взял накладную и пошёл с ними.

Глава 8. Имена под известью

Лиора

Суми вынесла счётную дощечку из гончарного двора, прижав её к переднику. Список столов она среди бумаг не нашла. Там лежали счета за обжиг, и их надо было ещё перебрать. К старому дому Суми предложила сходить сразу. Если мы хотим узнать, на сколько человек ставили чашки, у двери могли остаться отметки.

Дощечку она понесла сама. У меня в кармане постукивала о пуговицу деревянная мерка, которую Кэн дал на кухне. Четыре мерки в накладной могли означать и четыре миски, и больше. Зависело от того, каким стаканчиком отмеряли рис и сколько воды брали. По дороге Кэн спросил, смогу ли определить это по рецепту. Сказала, что сперва нужен старый счёт. Пока даже не знали, как называли двор, который пропустили в списке.

У крыльца встретили Тэя. Ключ по-прежнему был у него, и он сразу сказал, что внутрь пускать никого не станет. В прошлый раз осмотрели засов и услышали голос. По его мнению, если хотим узнать о посуде, достаточно найти гончарный счёт. Суми согласилась, что за порог ступать незачем, и показала на узкую нишу слева от двери. Туда раньше ставили дощечки, по которым носили посуду к праздничным столам. Если в руках две стопки чашек, удобнее взглянуть на отметку у двери, чем искать хозяина по дворам.

Суми приложила свою дощечку к каменному уступу. Она легла плашмя, хотя один край выступал. На деревянной стенке в глубине ниши виднелись четыре маленьких углубления. Два были забиты известью. Поддела отставшую известь черенком деревянной ложки. Она осыпалась на ладонь. Углубления оказались круглыми, все на одной высоте. Над ними проступили резаные буквы. От первого штриха осталась только половина, зато дальше читалось ясно. Жэнь.

Прочла вслух. Суми присела на край ступени, положила дощечку на колени и провела пальцем по четырём коротким насечкам у конца. Сказала, что круги у двери обозначали места за столом. Где было два круга, туда несли две чашки. Для одного дома четыре чашки были обычным заказом. Кто жил здесь, Суми сказать не смогла. Дала мне приподнять дощечку к свету, чтобы было видно, какие отметки она имеет в виду. Потом забрала её обратно.

Кэн показал на верхнюю планку ниши. У самого края была вырезана семёрка. Он развернул накладную. За шестым двором всё так же шёл восьмой. Переписала фамилию на отдельный лист и срисовала четыре кружка. Мерку из кармана так и не вынула. Сколько риса могли выдать этому дому, пока оставалось вопросом. Сколько мест здесь отводили за столом, было вырезано у самой двери.

Достала из книги отпечаток скобы, который сняли при Наре. Кэн придержал бумагу рядом с железом. Две шляпки гвоздей пришлись на те же места, и у нижнего угла совпал загнутый край. Светлая полоска дерева под засовом была видна сбоку, как и в прошлый раз. Хотелось поставить на рисунке дату пожара. Спросила у Тэя, где её можно узнать. Он ответил, что у него есть внешняя опись ущерба. За точным числом лучше идти к бумаге. В памяти у него остался только год бедствия.

Со двора донёсся стук. Двое рабочих положили у стены лестницу. Третий принёс лом и спросил, с какой доски начинать. За ними вышел Рун Чэ. Суми назвала его, пока он здоровался с Тэем. Рун держал рисорушку и, как выяснилось, уже договорился забрать годное дерево на ремонт. Начать хотел с боковой стены. Верхний угол, по его словам, отошёл от балки. Если его снять, навес хотя бы не потащит за собой всё остальное.

Посмотрела туда, куда показывал Рун. Между верхней доской и балкой действительно был зазор. Тэй попросил всех отойти от стены. Суми отступила к ограде, прижав дощечку к груди. Один рабочий потянулся за ломом. Попросила его обождать и послала за плотником, который в прошлый раз проверял ступени. Тот пришёл с нижнего двора, посмотрел на стену с земли и сказал, что её можно подпереть снаружи. Два сухих бруса под углом удержат этот край. Нижние концы надо упереть в колодки, иначе на камне разъедутся.

Рун спросил, кто даст брусья, а потом придёт проверить, как их поставили. Вопрос был хороший. Подпорка на словах весит мало. Спросила цену у плотника. У него были два готовых бруса для собственной крыши. Он назвал сумму, за которую смог бы купить новые. У нас в Камышовых Воротах за такие деньги дали бы ещё и доски на полку. Согласилась. Плотнику ещё надо было успеть поставить брусья засветло. Попросила Тэя провести подпорки как расход по проверке. Если собираемся ещё смотреть нишу и засов, надо сперва оставить стену на месте.