Сладкий рис для тех, кто всё забыл

Кэн принёс ведро, наполнил кувшин у печи и поставил его как раз туда, куда поставила бы свою чашку. Сразу захотелось подвинуть кувшин на ладонь вправо. Кэн всегда оставлял возле ручки место для чашки. Сегодня он освобождал себе угол стола под книжку. Подвинула свою чашку к котлу и попросила записать, из какого мешка взят рис для ужина и из какого для пробы. Кэн уточнил, что проследит за составом и временем, а пробовать не станет. Пообещала, что его дело на этом и кончится.

Выбрала случай с рисом, который испортила ещё до ремонта «Тёплой сливы». К концу завтрака риса осталось на одну порцию. Попробовала доварить к нему горсть сырого в той же кастрюле, плеснула холодной воды и ушла принимать муку. Когда вернулась, сверху лежала клейкая каша, а снизу уже прихватило. Помнила и что сделала дальше. На обороте старой записи о муке отметила две подробности, по одной для каждого момента, и положила лист сгибом вниз.

Крум велел промыть лушаньский рис пальцами, в широкой миске. В прошлый раз, когда проверяли воду, нам было достаточно прогреть несколько зёрен. Сейчас его интересовало, как рис ведёт себя под рукой. Кэн посмотрел на щепоть и предложил промыть её быстрее, под струёй над ситом. Крум попросил хотя бы раз дать ему договорить. Кэн взял миску, чтобы подвинуть ко мне, и мокрый край выскользнул из пальцев. Подхватила миску обеими руками. Кэн удержал её за край, и его пальцы на секунду накрыли мои. Вода плеснула на стол, зёрна остались на дне.

— Быстрее, — признал Крум. — Можете ещё вытереть стол, пока рис отмокает.

Кэн придержал миску, пока не поставила её на сухую доску, и взял тряпку. Промывать пришлось трижды. По сырому зерну пальцы сперва скользили, потом оболочка начинала цепляться за кожу. На третьей воде Крум попросил остановиться. Спросил, на какой руке задержался запах. Пахли пальцы, которыми тёрла рис. У Кэна, державшего мокрый край, рука пахла только мылом.

Крум вспомнил, как у одного повара в такую воду клали ложку после пробы. Ложку потом вымыли и отдали другому, а указатель всё равно отзывался на первого, стоило ему снова взяться за работу. Консервирующее сладкое крепче держалось за того, кто готовил. Рис тянулся к тому, что повар держал в уме. Что при этом получал человек за столом, Крум тогда не проверял. Пока ужин доходил под крышкой, отмерила в пробную чашку воды и ссыпала туда промытое зерно.

Рис для ужина дошёл первым. Переложила Нарину порцию в приготовленную миску, накрыла и поставила у тёплой стенки печи. Рядом оставила лук. На другом конце стола Кэн положил дощечку для горячей чашки и сухую тряпку. Попросила его отодвинуть пробу и накрыть, если скажу, что хватит. Блюдце он положил рядом с книжкой. Спросил, нужно ли ему знать, что собираюсь вспоминать. Достаточно записать, когда начну и когда попрошу убрать чашку.

Крум предупредил, что чашку нужно снять, едва пойдёт знакомый запах. Греть будем только раз. Хотелось понять, удастся ли удержать один доступный момент и потом перейти к следующему, когда захочется. Удобнее было бы выбрать что-нибудь приятное. Как Кэн в первый раз поставил сумку у двери, уже зная, на какой крючок вешать плащ. Такая проба могла мне понравиться при любом результате. Осталась с кастрюлей испорченного риса.

Кэн отметил, когда поставила чашку на горячий край печи. Пока зёрна размягчались, вернулась мыслями к тому утру. Мешки с мукой уже приняли, в кухне никого не было, из-под крышки пахло пригоревшим. Схватила крышку за железную ручку голой рукой. Помнила, как отдёрнула пальцы. Следом вспоминался стол у двери, на котором оставила ковш с холодной водой. Могла вернуться к мешкам, могла сразу вспомнить, как справилась с заказом. Между этими минутами легко было переходить туда и обратно.

Когда над чашкой пошёл пар, почувствовала знакомый сладкий запах. Дотянулась до тряпки и задержалась. Хотелось, чтобы Кэн тоже успел его уловить. Он поднял голову от книжки. Тогда сняла чашку. Вода в ней ещё немного побулькала у стенок. Подождала, пока рис остынет, и взяла несколько зёрен на ложку.

У риса сладость сперва чувствовалась слабо. Потом во рту остался привкус, какой бывает от корки на дне кастрюли, если её долго отмачивать. Вспомнила ту крышку так ясно, что на миг захотелось опять отдёрнуть руку. Увидела скол на краю крышки и знакомое пятно муки у ножки стола. Раньше на пятно и внимания не обращала. Теперь даже след подошвы в рассыпанной муке был отчётливым. Пальцы сами сжались. Кэн спросил, что изменилось. Сказала, что хорошо вижу то утро. Говорить про пальцы почему-то было неловко.

Попробовала перейти дальше. Могла вспомнить, зачем решила растянуть рис, а что сделала после того, как сняла крышку, уже не получалось. Тогда начала с ковша на столе у двери. Снова вспомнилось, как долила воды. Потянулась к ложке. На языке ещё держалась сладость, и на секунду показалось, что надо просто взять побольше. Ведь с крышкой получилось. А теперь ждала от той же ложки, что она уберёт крышку из головы.

— Снимаем пробу, — сказала Кэну.

Он отодвинул чашку вместе с доской и накрыл блюдцем. Сполоснула рот водой. Ведро, которое Кэн принёс для ужина, так и стояло у прохода. Убрала его под скамью, вернулась к печи и приподняла крышку большого котла. Тут вспомнилось, что в то утро сунула кастрюлю в таз с водой и пошла к соседям занимать рис. У соседей оставался варёный. Разогрела его с луком и добавила к заказу овощей за свой счёт. Разогнула бумагу. Следом за щербиной на крышке в записи шла соседская кастрюля с синей ручкой. Саму кастрюлю уже вспомнила, а цвет ручки вернулся, когда прочла.

Кэн показал, где отметил время, когда попросила убрать чашку. Рядом оставил место для записи. Написала, что в выбранном эпизоде стали отчётливее знакомые подробности. Следующий на несколько минут оказался труднее вспомнить и вернулся сам, до сверки с листком. Проба усилила то, что и так удавалось вспомнить. Про закрытую ветвь из этого ничего узнать не вышло. Кэн наклонил книжку, чтобы на строчку упал свет, и прочёл. Спросил, понадобится ли ещё вода. В кувшине оставалось на одну чашку.

— Сегодня больше не будем.

Кэн убрал ложку с пробной доски и поставил на стол две чистые. Только тогда заметила, что всё ещё держусь за ручку крышки. Попросила его попробовать ужин. Соли он добавил самую малость. Перемешал рис чистой лопаткой, а потом поставил кувшин рядом с Нариной миской. Блюдце на пробной чашке так и осталось.

Перенесла из Кэновой книжки в свою состав пробы и время нагрева, вписала своё имя. Кэн спросил, сколько чашка простояла на жару после того, как пошёл запах. Примерно до счёта три. За это время на раздаче успела бы придвинуть миску.

Когда дописала, поверх страницы проступила ремесленная запись о цене. Малой пробы хватало, чтобы на несколько часов притупить сладкий вкус. За сильную работу с личной ветвью полагалось шесть недель без сладкого. Перечитала строку. Впервые за весь день захотелось ошибиться в том, кому это назначено. В записи стояло моё имя. Повару и платить, даже если в конце работы другой человек откроет своё воспоминание.

Крум попросил проверить, чувствую ли разницу. Пока готовила ужин, попробовала мёд из нашего запаса. Взяла чистую ложку и зачерпнула столько же. Пахло мёдом. На языке было густо и чуть кисло, как если бы к воде примешали каплю фруктового сока. Сладость различалась где-то в самом конце, когда провела языком по нёбу. Отломила кусочек жареного лука. Остался вкус масла. А ведь до пробы этот лук был сладким.