Либерцисы. На поверхности

— Я?!

Секунду-другую я непонимающе смотрел на магуса, а затем разразился смехом. Он показался чужим, настолько не подходящим мне, что я решил, что это на самом деле Ольвидус хохочет. Но бог не вмешивался в наш разговор с того самого момента, как отдал Ирвингу последний приказ. Отсмеявшись, я вновь посмотрел на магуса — его губы не тронула даже тень улыбки. Мужчина выглядел так, словно именно такой реакции от меня и ожидал.

— Боюсь, вы ошибаетесь, магус. Я тогда ещё не родился — только в начале Звенящего льда мне исполнилось девятнадцать. К тому же, посудите сами, я обычный парень из трущоб…

— Чья мать-Слышащая нарушила обет верности Владыке, зачав дитя от одного из альвийских послов.

Меня словно огрели по голове чем-то тяжёлым, и после первого удара не остановились. Голова гудела, как сигнальный колокол. Смеяться больше не хотелось.

— Вы ошибаетесь, — ошарашенно возразил я, не понимая до конца, кого пытаюсь в этом убедить — Ирвинга или самого себя.

— Вы часто болели в детстве, — твёрдо и уверенно начал магус, а мой желудок сжался от нехорошего предчувствия. — Чем-то странным, верно? Чем не страдают другие дети Глубин.

Он был пугающе прав. До шести лет я безвылазно сидел дома. Я родился с настолько неразвитыми жабрами, что любой выход на улицу мог стать для меня последним. Виданное ли дело — утонувший мерфолк? Только благодаря упорству моей матери и чудодейственным лекарствам, которые она неведомо где брала, к шести годам мои жабры окрепли достаточно, чтобы я мог жить и дышать как все нормальные дети.

— Ваш глаз, — безжалостно продолжал магус, протянув дрожащие пальцы к моему лицу, но, к счастью, так и не коснувшись. — Молодой господин и сам уже должен был догадаться, что такой цвет бывает лишь у знатных старших альвов, потомков Бриллаара. И, наконец, ваша магия…

Ирвинг поднял свою покалеченную руку. Густая графитовая стена встала между нами. Я не мог отвести взгляда от танцующих в ней серебряных и золотых искр, а магус продолжал говорить, безжалостно закапывая меня в неприятной правде:

— Подобный цвет — проклятие всех магусов-полукровок. Вечное напоминание о том, что по законам самого мироздания нас не должно существовать. Золото старших альвов и серебро мерфолков. Смешение крови непримиримых врагов. Мне не надо видеть, чтобы знать наверняка, что ваш поток выглядит точно так же.

— Получается, вы тоже…

— Я никогда не бывал в Сафирее. — Магус отозвал поток, крепко сжав кулак. — Моя мать была пространственным магом, членом дипломатической делегации. Она не была талантливой, зато обладала даром драйда. Вы знаете, кто такие драйды, молодой господин?

Я кивнул. Многие считают, что магия уже сама по себе великий дар. Но лишь те, кто достиг определённых высот в магическом искусстве, знали наверняка, что никогда не смогут сравниться с драйдами. Это особое умение проявлялось в магах с рождения и было невероятно редким. Драйды чувствовали естественные потоки, пронизывающие Альберру. Конечно, можно было научиться слышать потоки, как Янир, или улавливать их запах, как это делал я, но это работало только с магией поблизости. Драйды же точно знали расположение всех существующих в мире потоков, знали, откуда можно черпать силу, не боясь истощить источник и тем самым нанести непоправимый вред окружению. Они могли предсказать, где скоро возникнет новая потоковая линия, а какая изменит своё течение, предрекая скорые природные катастрофы.

Обладая таким талантом и знаниями, драйды могли бы править Альберрой, но так вышло, что избыток силы в этих магах уравновешивался мягким характером и удивительной осознанностью. Процветающий в эру Изобилия орден драйдов хранил нейтралитет: они не вмешивались ни в политику, ни в дела смертных и богов, но поддерживали баланс в мире, не требуя ничего взамен.

К сожалению, эта позиция не спасла их. В эру Раскола орден постигла та же участь, что и многих других в те времена — они были уничтожены. Однако гибель стольких хранителей равновесия не прошла для всего сущего незамеченной. Землетрясения, наводнения, ураганы — вот лишь малая часть того, чем ознаменовался конец Божественной войны и самих драйдов.

— Признаться, я удивлён. Немногие знают о драйдах, считая их не более чем легендой. — Магус одобрительно кивнул. — Что ж, тогда вы понимаете, что это открыло для моей матери двери Академии Гланлиморина. Боюсь, без дара она бы не смогла сдать даже вступительный экзамен. Она стремительно добилась высокого положения и признания, и так же быстро лишилась всего, встретив во время одной из миссий моего отца, верного священника Владыки. В Теролану она вернулась нехотя, пообещав себе и возлюбленному отыскать способ воссоединиться в будущем.

Ирвинг немного помолчал, глядя куда-то мимо меня, а затем продолжил:

— Через месяц после возвращения моя мать поняла, что ждёт ребёнка. Тогда она сбежала, оставив свою службу в Академии. Я родился здесь, в роще. До конца своих дней мать пыталась найти способ перенести отца к нам, но, как я уже говорил, она была не очень талантливым магом. Всё, на что она оказалась способна, это открывать пространственные окна, чтобы я мог общаться с отцом.

Я почувствовал жалость к магусу. Что лучше: никогда не знать своего отца, как я, или знать, но не иметь возможности быть рядом?

— Именно отец познакомил меня с культурой моей подводной родины, а когда мне было девятнадцать лет, столько же, сколько вам сейчас, молодой господин, я впервые услышал «Песнь о Девяти».

Магус перестал метаться и рухнул передо мной на колени. Жалость моя тут же испарилась. Я отшатнулся от него, а кожа моя покрылась огромными мурашками. Ирвинг вдруг ясно напомнил мне Корделию, и я с трудом подавил в себе отвращение.

— Когда-то отец считал, что обещанный ребёнок — это я. Он убедил в этом и мою мать, и меня, но он лишь выдавал желаемое за действительное. Легенда совершенно ясно гласит, что Либерцис родится в Сафирее и принесёт с собой на Поверхность волю Владыки. То есть это.

Ирвинг протянул мне Гребень. Миг — и реликвия снова у меня в руках. Я совершенно не запомнил, как взял её. Стекло жгло ладонь, точно раскалённое железо.

— Сто двадцать лет назад, когда мне было чуть больше тридцати, сама Прима почтила меня своим визитом. Магусы Сафиреи открыли для неё пространственное окно, и она принесла для меня Слово Ольвидуса, — Ирвинг перешёл на сбивчивый шёпот. — Она возложила на меня особую миссию: приказала готовиться к возвращению Владыки и вашему, молодой господин, прибытию. И я исполнил свой долг. Я собрал здесь талантливых юношей и девушек, многих из которых обучил сам. Они станут верными спутниками молодого господина в путешествии к Мерцающей горе.

Я поймал себя на глупом кивании в такт словам магуса. Когда до меня наконец дошёл смысл его слов, я переспросил:

— Куда?

— К Мерцающей горе. Это в Тенистых лесах. Прима…

— Постойте! — Я грубо перебил Ирвинга. — Зачем?

— Туда следует отнести Гребень. Прима дала совершенно ясные инструкции…

Мой мозг совершенно отказывался работать. Но одно я, к счастью, понял: отпускать домой меня не собирались. Магус настаивал, что я должен отнести треклятую реликвию на другой конец континента. Вексов бессмертный обманул меня!

— Нет!

Я вскочил на ноги и, обогнув магуса, встал поближе к выходу из пещеры.

— Простите? — Ирвинг выглядел ошеломлённым. Он тоже поднялся и неуверенно протянул ко мне руку, словно в попытке удержать. Видимо, мужчина даже помыслить не мог, что я откажусь.

— Уговор был другой! — закричал я, обращаясь к Ольвидусу. — Слышишь, рогатый? Я должен был отнести твою стекляшку магусу — и я сделал это! Выполняй свою часть сделки!

Смертельно бледный магус выпучил глаза, хватая ртом воздух, как выброшенная из воды рыба.

— Это… это…

«Оставь, — усмехнулся Ольвидус. — У парня есть характер. Отступи и сделай то, что должно».

Слова бессмертного странным образом несколько успокоили магуса. Ирвинг взял себя в руки и пристально посмотрел на меня.

— Чего же желает молодой господин?

— Я хочу вернуться домой.

— Боюсь, я не понимаю, — Ирвинг натянуто улыбнулся. — Насколько мне известно, в Сафирее у вас нет ни родных, ни друзей. Так зачем же вы так стремитесь назад?

Мне не понравилась сквозящая в его тоне снисходительность, как и его осведомлённость о моей жизни, но я проглотил замечание. Как бы ни было отвратительно признавать, но магус прав. У меня не осталось никого и ничего, кроме старой хижины в трущобах.

Я вспомнил тесноту родных стен, и в горле тут же встал ком. Я и не представлял, как сильно скучал по дому: по знакомым улочкам, неприветливым соседям, даже по мутному блеску защитного купола вдалеке. Мне хотелось вновь заявиться в убежище Корифенов, повздорить с Горцениусом, а затем улизнуть через тайный лаз в Хребте в Средний город. Миновать купеческие кварталы, тропу на храм Слышащих и Хрустальную площадь, погулять по кварталу знати, одним своим присутствием бросая вызов их безопасности, а затем тем же путём вернуться в свою хижину, мимоходом стащив что-нибудь ценное с прилавка на рынке.

К тому же, несмотря на то, что пару дней назад сказал Ольвидусу, я не думал, что Уннур в самом деле забыла про меня. Напротив, во мне укоренилась уверенность, что хозяйка не прекращала мои поиски. Ради меня самого или ради того, чтобы заполучить реликвию — сейчас не столь важно.

— Вас это не касается, — выдавил я. — Уговор с Ольвидусом был такой: я приношу Гребень вам, и вы отправляете меня домой. У меня нет никакого желания и дальше носить эту штуку с собой, а тем более тащить её векс знает куда.

Не желая подходить ближе, я кинул реликвию магусу.

— Я услышал вас, молодой господин. — Ирвинг смиренно поклонился и, не поднимая головы, попросил: — Завтра мы с учениками организуем всё для вашего возвращения. А теперь позвольте проводить вас к месту отдыха.

— Не стоит, — я выставил перед собой руки, останавливая Ирвинга. На меня вдруг навалилась усталость, даже стоять было тяжело. Я отчаянно желал побыть в одиночестве. — Я помню дорогу.

Не попрощавшись, я отвернулся от него и отправился прочь. Сегодня мне открылось многое, но радости не принесло. По правде сказать, я бы предпочёл забыть всё, что произошло с момента нашей с Ирвингом встречи.

* * *

Плетевики, кровоеды, призрачные клещи, симбионты — под водой встречается множество паразитов, и большая часть мерфолков за свою жизнь сталкивается хотя бы с одним из них.

Говорят, когда паразит покидает тело хозяина, последний чувствует облегчение, можно сказать, начинает заново жить. Я же, вопреки здравому смыслу, сейчас чувствовал лишь неприятную пустоту. За месяц с лишним я так привык к постоянному присутствию бессмертного, что не мог даже толком порадоваться, что не будет больше никакой головной боли, наказаний, упрёков и унижения.

Выйдя из пещеры, я попытался позвать Ольвидуса — раз, второй, третий, но он так и не откликнулся. На последующие попытки я махнул рукой и признался себе, что наша совместная история подошла к концу, и я сам завершил её, отказавшись нести Гребень в Тенистые леса. Я знал, что сделал правильный выбор. Но понимание его правильности никак не помогало избавиться от странной внутренней пустоты.

За размышлениями я далеко не сразу понял, что заблудился. На рощу опустились сумерки. Всё казалось одинаковым, и вскоре мне начало казаться, что я хожу кругами, но спустя какое-то время в пейзаже хоть что-то поменялось. Я вышел к поляне, окружённой длинными стоячими камнями, поверхность которых была покрыта узорами, и время от времени они вспыхивали тёмно-фиолетовым светом. От этого места веяло холодом, как от мертвеца. Я уже собирался уйти и поискать дорогу к домам в другом направлении, когда услышал знакомый голос.

— Заблудился?

— Бесповоротно, — тихо ответил я.

— Тебе не следует находиться здесь. — Селмор неслышно подошла и остановилась рядом со мной. Наши плечи случайно соприкоснулись. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы я напрягся, как натянутая струна.

— Почему? — хрипло спросил я.

— Это место силы. Когда-то давно именно здесь драйды восстанавливали баланс мировых потоков. Чем сильнее волнения и сбои, тем ярче и чаще вспыхивают символы. Так говорила моя прабабушка. Она была драйдой, знаешь?

— Да, Ирвинг сказал мне, — пробормотал я. Упоминание мужчины моментально испортило мне настроение, но я постарался сохранить лицо и не выдать его внучке, что ушлый магус мне совершенно не понравился.

— Иногда мне кажется, что дед унаследовал дар, только не признаётся в этом. — Селмор усмехнулась. — Слишком он умелый. В нашей семье вообще все маги очень способные.

— А ты?

Селмор посмотрела на меня так, словно я ударил её, и я тут же пожалел, что вообще умею говорить.

— Я не владею магией, — бесцветно отозвалась девушка.

— Моя подруга альва, и она тоже не владеет магией, — поспешил рассказать я, надеясь сгладить вдруг возникшую между нами неловкость. — Зато она невероятно смелая, а с мечом управляется так, как мне в жизни не научиться. А ты… Там, на арене, ты была просто невероятной. — Последнее слово я произнёс одними губами, не справившись с накатившим стыдом.

— А что ещё остаётся, если не можешь оправдать ожидания своих близких? — Селмор подняла кулак: кисть девушки была туго обмотана бинтами, а на костяшках светло-голубыми пятнами пестрела кровь. — Что ещё остаётся, если каждый день видишь разочарование в глазах своих родителей-магов, потому что родилась не такой? И я, и твоя подруга, мы сделали свой выбор. Мы предпочли научиться сражаться, лишь бы не быть отбросами в собственных семьях.

— И как? У тебя получилось убедить родителей? — спросил я, вспоминая отца Альрун и его непоколебимую уверенность, что альв без магии — величайшая ошибка природы.

— Меч никогда не заменит магию. Только не в глазах тех, кто владеет ею. — Селмор звонко усмехнулась и хрустнула шеей. — Но да, оно того стоило.

Мы ещё немного постояли рядом, молча глядя, как последние лучи Кира исчезают, поглощаемые холодным серебром Киры. Мы стояли так до тех пор, пока последнее тепло не растворилось в первом прохладном дуновении ветра.

— Идём, я отведу тебя к остальным.

Я согласно кивнул. Но не успели мы выйти из круга, как рядом послышались чьи-то шаги. Побледнев, Селмор схватила меня за руку и дёрнула в сторону одного из менгиров. Обогнув его, девушка толкнула меня к камню и жестом велела молчать.

Меня тут же перестало интересовать, кто пожаловал на поляну и почему мы прячемся. Каменная поверхность холодила спину, но совершенно не помогала от охватившего меня жара. От кожи Селмор и её пушистых волос пахло саницеей[1] и яблоками. Я не слышал ничего, кроме частого, чуть поверхностного дыхания девушки и своего бешено колотящегося сердца. Я и сам не заметил, как мои руки переместились на её гибкую спину.

Девушка была полностью сосредоточена на наших незваных гостях. Она прислушивалась к чужому разговору, который я не мог разобрать из-за рёва крови в ушах. Я залюбовался перламутровым переливом светлых чешуек на щеках и лбу и трепетанием её длинных ресниц.

Селмор вдруг подалась вперёд, вжимаясь в меня всем телом. Я инстинктивно скользнул руками вниз, сжав её талию, и рвано выдохнул. Девушка медленно подняла голову и посмотрела на меня глазами цвета морской волны.

— Мирай.

Это было похоже на резкое пробуждение среди ночи. Меня словно окунули в кипяток и тут же швырнули в ледяное озеро. Селмор застыла. Я почувствовал вкус крови во рту и понял, что прикусил язык, но было поздно — проклятое имя уже сорвалось с моих губ.

Я разжал пальцы и очень осторожно отстранил от себя девушку. Лицо Селмор помрачнело, а в глазах застыло сожаление. Я был уверен — в моих собственных она видела то же самое. Я правда сожалел, только не мог понять, о чём именно: что всё испортил, назвав её чужим именем, или что передо мной сейчас стояла не Мирай.

Чтобы отвлечься, я прислушался к разговору на поляне, но сразу же понял, что лучше бы этого не делал.

— Ты только обещаешь! — Капризный голос явно принадлежал молодой девушке.

— Разве я хоть раз подводил тебя, любовь моя? — Тон её собеседника был настолько приторным, что у меня заныли зубы. — Но я не могу действовать при стольких свидетелях. Прошу, потерпи немного.

— Не хочу больше ждать! — не унималась девушка. — Я хочу получить её сегодня же!

— Этрия, дорогая, — голос мужчины стал более вкрадчивым, — мне необходимо продумать, как не вызвать подозрений ни у учителя, ни у этих людишек. Они стоят друг за друга горой. Боюсь, даже дед не спасёт нас, если они обо всём узнают.

Послышались шорох и звонкое хихиканье девушки. Селмор скривилась в отвращении. Судя по позеленевшему лицу, девушка едва сдерживала тошноту.

— Всего два дня, любовь моя, и обещаю, я преподнесу тебе голову стихоплёта в качестве подарка на нашу годовщину.

От услышанного волосы у меня на затылке встали дыбом. Не думая, что я делаю, я шагнул вперёд. Под ногой, как назло, что-то громко хрустнуло. Смех на поляне тут же стих.

— Кто здесь?

Селмор смерила меня не предвещающим ничего хорошего взглядом и, погрозив кулаком, вышла из-за камня.

— Привет, безмозглая!

— А, это ты, убогая. — Неприкрытое презрение незнакомки заставило меня поёжиться. — Что ты здесь делаешь?

Любопытство победило. Я осторожно выглянул из-за камня, и это стало очередной ошибкой. Девушка, стоящая напротив Селмор, выглядела настолько ослепительно, что у меня перехватило дыхание от восхищения.

Всё в ней было идеально, от прямого аккуратного носа до нежно-розовых губ. Незнакомка тряхнула густыми волосами цвета закатного солнца и смерила Селмор надменным взглядом своих больших серых глаз. Брюки и рубашка с корсетом, сидящие на ней словно вторая кожа и выгодно подчёркивающие все достоинства её фигуры, совершенно не помогали моему самообладанию.

Я решил, что мне очень повезло, что её спутник облачён в скрывающую фигуру и лицо мантию, и я не мог как следует его разглядеть. Голос, что я слышал ранее, мог принадлежать только неземному красавцу. Боюсь, второго такого зрелища меньше чем за пару минут я бы просто не пережил.

— Да так, прогуливалась и почувствовала вонь. Пошла посмотреть, что это так смердит, а тут вы, — небрежно бросила Селмор.

— Зависть не доведёт тебя до добра, — произнёс незнакомец. Я поразился перемене: если с красавицей он разговаривал мягко и нежно, то теперь, когда у их разговора появился свидетель, его голос стал безжизненным и лишённым всяких эмоций, точно остро заточенный клинок. — Она пятнает твою душу.

— О да, — Селмор громко фыркнула. — Уж ты-то в этом разбираешься лучше всех. Ты точно знаешь всё о сохранении души в чистоте, Талмар.

— Идём отсюда. — Девушка прошла мимо Селмор, сильно и явно намеренно задев её плечом. — Не знаю, сколько ты успела подслушать, но держи свой язык за зубами, поняла?

Селмор не ответила. Незнакомка хмыкнула и, изящным движением откинув волосы за спину, в сопровождении незнакомца в мантии пошла дальше. Я выбежал из укрытия, как только они скрылись в чаще.

— Это…

— Я отведу тебя к остальным.

— Но…

— Помолчи немного, — попросила Селмор.

Мне пришлось послушаться. Одного взгляда на девушку хватило, чтобы понять, насколько непростой для неё была эта встреча.

— Просто… дай мне выдохнуть. Я всё тебе расскажу чуть позже.

Мы не разговаривали всю дорогу до исполинских деревьев. Любопытство и тревога снедали меня, но просьба девушки заставляла сжать зубы покрепче и молчать. Но вот мы поднялись по винтовой лестнице внутри ствола, миновали множество маленьких хижин и ступили на заросший зеленью мост, чтобы перебраться на другую платформу, а Селмор так ни разу и не посмотрела на меня. Я понимал, что скоро мы будем на месте, и девушка найдёт повод, чтобы ускользнуть, поэтому набрал в грудь побольше воздуха, чтобы всё-таки расспросить её о незнакомцах, но внезапно Селмор остановилась и повернулась ко мне. От резкого движения мост под нами закачался из стороны в сторону, и я схватился за канат, чтобы не свалиться вниз.

— Мирай. Кто это?

— Это… — Я замялся.

У меня и самого не было однозначного ответа. Кто такая Мирай? Моя лучшая подруга? Родственная душа? Девушка, которая стала для меня всем, заставила полюбить мою никчёмную жизнь, а затем растоптала моё сердце?

— Моя старая знакомая. Из Сафиреи, — наконец произнёс я. Это не было ложью — лишь малой частью правды. — Ты очень на неё похожа.

— Я похожа на твою старую знакомую, — эхом повторила девушка.

— Да.

— Из Сафиреи.

— Ага.

Селмор сложила руки на груди и приподняла бровь. Я почувствовал себя полным дураком.

— Прости, — на всякий случай извинился я.

— За что ты просишь прощения? — фыркнула она. — Я не слепая. Кем бы ни была эта девушка, для тебя она не просто старая знакомая.

— О чём это ты?

— О том, что произошло у менгиров. На старых знакомых так не смотрят.

Я промолчал, выдержав испытующий взгляд девушки. Селмор довольно улыбнулась.

— К слову о менгирах. Надеюсь, ты не дурак и понял, о ком говорили те двое. Я хочу помочь тебе сохранить голову этого пустозвона на его плечах.

— Зачем? — поинтересовался я. — Мне показалось, что он тебе не по душе.

— Ты прав, твой бард меня бесит. Честно сказать, я бы и сама его прибила, если бы не знала, что это доставит удовольствие моей сестре. А я не желаю, чтобы ей было хорошо.

— Твоей сестре?

— Ага. Этрия, моя сестра. Та стерва, на которую ты недавно слюни пускал.

— Ничего я не пускал слюни, — обиделся я. Подумаешь, засмотрелся. Да и какой бы нормальный мужчина не засмотрелся на такую красотку? — Вы совсем не похожи, — ляпнул я.

Я решил, что если Селмор проглотила сравнение с Мирай, то тут-то точно обидится, но не угадал.

— Благодарю! — Девушка широко улыбнулась, будто я только что сказал нечто необычайно приятное.

— Ладно. Допустим, ты хочешь помочь. Но я не понимаю, как вообще связаны Янир и твоя сестра.

— Я уже говорила, что у твоего барда острый язык? Однажды он умудрился оскорбить мою сестричку, да так, что она второй год мечтает смыть позор его кровью.

— Что он такого натворил? — Я устало вздохнул, предвкушая очередную невероятную историю, и пожалел, что мы всё ещё стоим на мосту и тут совершенно негде присесть.

— На самом деле ничего особенного. Твой бард однажды пел в одном из постоялых дворов Фиаран'аира, и Этрия попала на его выступление. Он ей очень понравился, так что за ужином эта дура уселась за его стол и попросила дать ей частные уроки игры на его балалайке. Догадываешься, что ответил твой бард?

Я покачал головой. Нет, не потому, что не догадывался — напротив, вариантов было так много, что голова шла кругом. Янир мог выкинуть что угодно.

— Он засмеялся и отказал. Первый мужчина, который сделал это. Немыслимо для моей сестрички: она-то считает, что весь мир ей обязан просто за то, что она есть. Умная девушка тут бы отступила, но не Этрия. Она решила очаровать его с помощью магии. Только — вот сюрприз! — бард и сам оказался чаровником. В общем, он легко подавил её магию, прочитал десятиминутную лекцию о её ошибках, а в конце сказал, что от цвета её волос у него рябит в глазах, кинул на стол монету и ушёл.

Я закрыл лицо ладонью. Как это похоже на Янира! Лишь одно меня удивляло: как тот, кто свой внешний вид и поступки оправдывает желанием понравится девушкам, мог отказать такой красотке?

— С тех пор Этрия стала одержима местью. Правда, в открытом бою толку от неё никакого, может только исподтишка гадить. — Селмор скривилась. — В общем, сестра, конечно, сумасшедшая стерва, но в одиночку безвредная. Кого действительно стоит опасаться, так это её жениха Талмара. Тот за любой косой взгляд на свою безмозглую невесту может убить. Так что вот мой тебе совет: заметишь этого жуткого типа — попробуй заморозить его, хватай барда и беги как можно дальше. Вам с ним не справиться.

— Благодарю тебя, — пробормотал я, вдруг вспомнив кое-что очень важное, — но, боюсь, предупредить стоило кого-то другого. Меня, — я замялся и сглотнул ком в горле, — очень скоро здесь не будет. Я возвращаюсь домой.

— Что ж, — Селмор грустно улыбнулась, — значит, придётся тебе успеть передать это тем, кто останется. Тебе нужен второй дом слева, а мне пора.

Девушка обогнула меня, на прощание невесомо коснувшись моей ладони. Когда я обернулся, на мосту уже никого не было. Я остался один.

* * *

В хижине было темно, лишь одиноко горела свеча в центре комнаты. В квадрате окна я увидел силуэт сидящего на подоконнике барда. Он обернулся на тихий скрип двери, и порыв ветра взъерошил его длинные волосы.

— С возвращением, — произнёс Янир.

— Привет, — ответил я, подходя ближе.

Из окна был виден путь к поляне, где мы встретились с другими Вейнарменнир. Прошло всего полдня, но у меня было ощущение, что с того момента минула по меньшей мере неделя. Усталость навалилась на мои плечи каменным одеялом. Я поставил руки рядом с Яниром, глубоко вдыхая ночную свежесть Талаин-на-Драйде.