Научи меня любить

И Леон смотрел. Смотрел на прядку чёрных волос, выбившуюся из косы, на кусочек кожи над воротником серого свитера, на линию позвоночника, которая вырисовывалась под тонкой шерстью, когда Эва наклонялась к тетради. Ламбер монотонно читала про полномочия органов местного самоуправления. В аудитории шуршали ручки, слышался стук клавиш, чьи-то перешёптывания. Эва записывала. Через двадцать минут Леон начал подозревать, что чувствовать затылком умеют не все. Но тут до него дошло, что, возможно, он смотрит не так.

Леон дотронулся взглядом до пальцев, сжимающих ручку, представил на ощупь её сухую, чуть прохладную кожу, потом прошёлся по руке и подумал, что свитер, должно быть, мягкий и нежный. Потом он пробежал пальцами по позвоночнику, нежно, еле касаясь. Дойдя до шеи, остановился, медленно заправил чёрную прядку за ухо, которое тут же покраснело. Осторожно оттянул ворот и увидел бледную, почти молочную кожу на шее. И только он подумал…

Эва подняла руку, потёрла шею под косой, поправила волосы и снова взялась за ручку. Леон чуть не засмеялся вслух. Мира, сидевшая рядом, покосилась на него.

— Ты чего?

— Ничего. Смешная статья.

— Это про порядок обжалования муниципальных актов.

— Очень смешная.

Больше Эва ни разу не пошевелилась, но ему хватило. Её уши полыхали до самого конца пары.

Весь четверг он ловил её в коридорах, на лестнице, у расписания, смотрел ей в спину, в профиль, на руки, и каждый раз ждал, что она обернётся, хотя по правилам оборачиваться было нельзя. Она не оборачивалась. Сама она не смотрела на него ни разу, или смотрела так, что он этого не замечал, и к вечеру это начало его раздражать. Правило было его, игра была его, а проигрывал, кажется, он.

В обед Леон с компанией сидел в кафе на веранде. Элиза листала в телефоне светскую хронику и зачитывала вслух всё, что казалось ей смешным.

— «Сын текстильного короля Делоне женился на своём инструкторе по йоге», — прочитала она.

— Опять? — Мира подняла голову. — В прошлый раз, кажется, была тренерша по бальным танцам.

— А первая — по плаванию, — сказал Даниэль.

— Я бы на месте нынешней жены пресекла его тягу к спорту на корню, — сказала Элиза. — Запретила бы даже зарядку. — За столом засмеялись.

— «Франсуа Гюго снова отказался от интервью». — Элиза пролистала дальше. — Шестой раз за год.

— Это называется стабильность, — сказал Даниэль.

— Это отец Найджела? — оживилась Мира.

— Отец Найджела — Маркус, — сказал Даниэль. — Младший. Он и ведёт дела. Франсуа — старший, он ни с кем не разговаривает, кроме Маркуса.

— А, это у которого дочь, которой нет!

— Говорят, её придумали, чтобы было кому оставить наследство, — сказала Элиза.

— Ну, для наследства есть Найджел. Наверное, она просто страшная, — сказала Мира. — Поэтому и прячут.

— Или слабоумная, — сказал Даниэль. — Тогда тем более прячут.

— «Мэр Ренар открыл новую набережную», — прочитала Элиза и посмотрела на Леона.

— Без комментариев, — сказал Леон.

Элиза хмыкнула и пролистала дальше, к чьей-то свадьбе. Леон весь обед смотрел на дверь главного корпуса и ждал, когда оттуда выйдет человек в сером свитере.

* * *

В пятницу с утра задул холодный ветер с океана, веранду закрыли, и половина университета набилась в длинный зал с низким потолком, где пахло супом, картошкой фри и пончиками. Элиза с Алексом заняли столик у окна, а Леон, Мира и Даниэль стояли в хвосте очереди, переговариваясь о планах на будущую неделю.

Леон почувствовал её ещё до того, как рукав свитера коснулся рукава его рубашки. Она встала в очередь сразу за ним. Он посмотрел вниз и увидел серую шерсть и кончики пальцев, испачканные углём. За ней тут же встало ещё несколько человек.

Очередь сдвинулась. Он шагнул вперёд, и она шагнула вместе с ним, и плечо её оказалось рядом с его плечом. По руке начало разливаться тепло. В толпе, где все стояли друг к другу слишком близко, со стороны не происходило ничего особенного. Мира рассказывала Даниэлю про какой-то сериал, который она хочет посмотреть на выходных. Даниэль кивал. Эва стояла, глядя на витрину с салатами, Леон стоял, глядя на меню на стене, и между ними не пролез бы и лист бумаги.

— Кстати, — сказала Мира, оборачиваясь к нему. — Как там твоя Госпожа Изюм?

— Нормально, — сказал Леон.

— Нормально? — Мира округлила глаза. — Ты в понедельник говорил, что она тебя всё воскресенье мучила. Кстати, как прошло ваше занятие в среду?

— Она… — Леон посмотрел на меню. Меню не помогало. — Она строгая.

— Злая, — подсказала Мира. — Страшная. Старая. Что ты там ещё говорил?

— Сухая и сморщенная, — добавил Даниэль, не поднимая глаз от кубика. — Что логично. Изюм по определению сморщенный. Это виноград, лишённый влаги.

— Она мне таблицу нарисовала, — зачем-то сказал Леон. — Цветную. Там отмечено, что я знаю.

— И что ты знаешь?

— Почти ничего.

Мира засмеялась. Очередь дёрнулась вперёд, кто-то сзади подтолкнул, и Эва, качнувшись, со всего размаху наступила Леону на ногу. Всей подошвой кеда, прямо на пальцы, так что он стиснул зубы. Через секунду её нога уже стояла на своём месте, и со стороны это выглядело как обычная толчея в очереди.

— Извини, — тихо сказала Эва за его плечом. — Тесно. — Она взяла с витрины салат, обошла Даниэля и ушла к кассе, ни разу не подняв на Леона глаз.

— Она тебе на ногу наступила? — спросила Мира.

— Тесно, — сказал Леон и взял какой-то салат, стоявший прямо перед ним.

Мира посмотрела вслед Эве, потом на Леона, пожала плечами и снова повернулась к Даниэлю. Леон взял поднос. Пальцы на ноге ныли.

* * *

Вечером в пятницу он сидел в номере над учебником по институциональной экономике и в третий раз читал один и тот же абзац про контракты. Получалось плохо. Он думал о сером свитере, чёрной прядке над ухом и ноющих пальцах на правой ноге.

Телефон звякнул около десяти. Леон перевернул его и увидел смайлик-мышку.

«Сухая и сморщенная?»

Он смотрел на эти три слова и пытался понять, что за ними. Обиделась? Шутит? Злится? Проверяет, что он ответит? Если бы это написала любая другая девушка, он бы знал. Он всегда знал. Он прочитал бы интонацию по одному вопросительному знаку и через минуту ответил бы так, что она бы засмеялась. Но это была Эва. Он перевернул телефон экраном вниз, не зная, что написать в ответ.

Телефон звякнул ещё раз. Мышка не стала ждать ответа.

«Суббота. Шесть».

Больше она ничего не написала. Леон отложил учебник, лёг на кровать и долго смотрел в потолок гостиничного номера. В сообщении был подтекст. Он был в этом совершенно уверен. Он только не мог понять, какой.

Глава 9. Алло, мам...

Дверь подъезда распахнулась так резко, что Леон едва успел отскочить. Он опаздывал на четыре минуты, и перед подъездом как раз полез за телефоном, чтобы написать «уже у двери», так что телефон чуть не выскользнул у него из рук. Невысокая коротко стриженная женщина в тёмной куртке отступила чуть в сторону и придержала дверь, пропуская его внутрь. В руках у неё был бумажный пакет с ручками, из которого пахло выпечкой и ванилью.

— Простите, — сказал Леон.

— Ничего.

Голос у неё был низкий и спокойный. Она окинула его взглядом, быстро, сверху вниз и обратно, так, что Леону показалось, будто его просканировали на входе в аэропорту, и открыла дверь ещё шире, кивнув вглубь подъезда. Он прошёл мимо и кивнул в знак благодарности, она кивнула в ответ, и дверь за ним закрылась.

На первом этаже он остановился. Лицо было знакомое, но мозг, зацепившийся за узнавание, никак не мог найти ответ, где же он видел эту женщину. Леон перебрал преподавателей, официанток из кафе и баров, где часто бывал, матерей знакомых, которых мог случайно видеть. Но вспомнить так и не удалось.

Поднимаясь, он уловил запах выпечки и ванили и хмыкнул. Так же пахло из пакета незнакомки. Может быть, это та самая соседка? Видимо, внук так и не приехал, и она решила сама навестить его с гостинцами. Он преодолел уже два этажа, когда запах ванили стал таким сильным, что возможная соседка перестала его волновать, наверняка Эва оставила и ему пару булочек.

* * *

— Ты опоздал, — сказала Эва. Она открыла сразу, едва он коснулся звонка.

— Четырнадцатый теперь ходит в объезд. — Леон виновато улыбнулся и отметил, что сегодня Эва была в розовом свитере и домашних штанах, которые надела в ночь концерта под синее платье. Он удивился, что запомнил такую деталь.

— Я знаю. — Она отступила, пропуская его. — Об этом писали.

Про вторую причину он не сказал. На полпути позвонила Инес, чтобы спросить, как он собирается добираться в поместье на традиционный субботний ужин. Леон впервые сказал матери, что не приедет.

— У меня занятие, мам.

— В субботу? Вечером?

— Я нашёл репетитора. Забыл написать тебе. Она может только по средам и субботам.

— Она, — повторила Инес.

Леон закатил глаза, поняв, что мать услышала совсем не то, что он говорил. — Она, то есть репетитор, — на последнем слове он сделал ударение, — помогла мне сдать проект Кайеру. Ты же знаешь, что Кайер его принял. Верт наверняка уже рассказала. — Он помолчал и добавил тем голосом, которым в детстве выпрашивал второе мороженое: — И, между прочим, её работа стоит денег. Немалых.

На том конце повисла пауза. Потом прозвучало короткое «Merda!», снова пауза, и мать пообещала поговорить с отцом. Леон знал, что отец будет доволен: сын пропускает ужин ради учёбы, значит, взялся за ум, именно этого Элерон и добивался. И знал, что мать решит, будто он не приезжает им назло, за урезанное содержание. Пусть думает. Так было даже проще.

На круглом столе стояло блюдо, накрытое полотенцем, и Леон, разуваясь, уже знал, что под полотенцем что-то тёплое и сладкое. Он сел на своё место, на которое за неделю привык садиться, и Эва сдёрнула полотенце.

Булочки были пышные и золотистые. И в каждой, насколько хватало глаз, было столько изюма, сколько, кажется, вообще может поместиться в тесто. Изюм торчал из боков, из макушек, изюм просвечивал сквозь корочку.

Леон посмотрел на булочки. Потом на Эву. Эва смотрела на него спокойно, без всякого выражения, и наливала чай.

— С изюмом, — сказал Леон.

— Сухим и сморщенным, — сказала Эва. — Госпожа Изюм старалась.

Он взял булочку, повертел её в руках и понял, что от него ждут объяснений. Отмолчаться не выйдет.

— Это была легенда, — сказал он. — Для друзей. Им нужно было что-то сказать, и я сказал, что отец нанял мне репетитора.

— Страшную. Злую. Старую. — Эва поставила перед ним чашку. — Я столкнулась с Мирой в библиотеке, и она пересказала мне всё. Дважды. Очень тебя жалела.

— Мне нужно было, чтобы никто не догадался. А кто догадается, что страшная злая старуха — это…

Он запнулся. Договорить фразу так, чтобы она прозвучала не обидно, не получалось.

— Это я, — закончила Эва.

— Да.

— А «изюм» почему?

Леон молча кивнул на полку у неё за спиной. На банку «Изюм», в которой лежали их договор и его браслет. Эва обернулась, посмотрела на неё и снова повернулась к нему. Секунду она молчала. Потом уголок рта у неё дрогнул, совсем чуть-чуть, и тут же вернулся на место.

— Ешь, — сказала она, и это прозвучало так, будто перед Леоном стояло блюдо с тараканами.

Эва села напротив и взяла чашку, обхватив её обеими руками. К булочкам она явно притрагиваться не собиралась. Леон прекрасно помнил, что она не любит изюм. А это значит, что она полдня возилась с тестом, которое сама не станет есть, и всё ради того, чтобы он подавился каждым словом про сухую и сморщенную старуху.

Он откусил. Булочка была мягкая, ещё тёплая, и изюм в ней был сладкий и тяжёлый, пропитанный сиропом. Леон зажмурился. В детстве по воскресеньям Инес возила его в пекарню у старого порта, где пекли очень похожие булочки, и он мог съесть три за раз, пока мать пила кофе и обзванивала управляющих отелями «Сагас», чтобы узнать воскресные новости. Пекарню закрыли лет пять назад. С тех пор он нигде не мог найти такие булочки. Леон съел одну и потянулся за второй.

— Ты не ешь изюм, — сказал он с набитым ртом.

— Не ем.

— А я его люблю. Очень. — Леон чуть не засмеялся, увидев растерянное лицо напротив.

Эва перестала дуть на чай. Она посмотрела на булочку у него в руке, потом на блюдо, где их оставалось ещё штук восемь, потом снова на него.

— Это было наказание, — сказала она.

— Я понял. — Леон откусил ещё и хитро улыбнулся. — Очень строгое. Можно мне остатки наказания забрать с собой?

Эва ничего не ответила. Она изо всех сил пыталась сохранить серьёзное лицо.

* * *

Статистику Леон всегда считал единственным честным предметом в университете: формулы не спорят и не пытаются казаться чем-то другим, их нужно просто знать. Через полчаса он понял, что знать их недостаточно. Нужно ещё уметь считать, когда на тебя смотрят.

Эва объясняла дисперсию длинными выстроенными фразами, рисовала на полях какие-то колокола и стрелки, давала ему задачу и откидывалась на спинку стула. А потом, пока он считал, смотрела на него. Не на тетрадь, не на формулы, а на него, на висок, на руку с ручкой, и он чувствовал этот взгляд, как в среду на диване, щекой и краем уха. Стоило ему поднять голову, она уже смотрела в учебник.

На третьей задаче он сбился в сложении и получил дисперсию больше, чем вся выборка. Так не бывает даже в теории.

— Ещё раз, — сказала Эва, не поднимая глаз.

— Ты это нарочно.

— Это домашнее задание. — Она перевернула страницу. — Ты сам его задал.

Он пересчитал. На этот раз сошлось, и Эва сделала несколько пометок зелёной ручкой в своей таблице.

* * *

Розовая тетрадь с сердечком лежала на столе ещё до того, как он закрыл учебник. Эва раскрыла её на новой странице, написала дату, ниже — «Урок 1 (продолжение)» и подчеркнула. Слово «продолжение» она взяла в скобки, и Леон подумал, что даже его недоработки у неё оформлены аккуратно.

— Звонок? — спросила она.

— Сначала другая сцена. Короткая.

Они снова сели на маленький диванчик. Между ними снова оказалось сантиметров тридцать, но теперь Эва села не на самый край, и Леон отметил это.

Ночь, вода, огни на берегу. Двое сидят на кораблике, у них впереди одна ночь, а утром поезд, и они договариваются. Спокойно, по-взрослому, как договариваются о делах: это только одна ночь, никаких обещаний, никаких адресов, никаких писем, которые потом всё равно перестанут приходить. Никто никому ничего не должен. Он говорит, что так честнее. Она соглашается. Оба кивают, и оба смотрят на воду.

Эва смотрела внимательно, наклонившись вперёд и обхватив колени руками. Когда сцена кончилась, она некоторое время молчала.

— Они честные, — сказала она наконец. — Они сразу договорились о правилах. Это разумно.

— Они врут, — сказал Леон.

— Кому?

— Себе. Друг другу. Обоим. — Он перемотал назад и остановил кадр, где она смотрит на воду, а он на неё. — Каждый сидит и ждёт, что другой скажет: «Давай не так». Что он скажет «я приеду». Что она скажет «останься». Хоть какую-нибудь глупость, пусть они её не выполнят, лишь бы не было вот этого «одна ночь и всё». Но вслух звучит совсем другое.

— Почему тогда никто не говорит?

— Потому что первый, кто скажет, проиграет. Он окажется тем, кому нужнее.

Эва посмотрела на замерший кадр. Потом взяла ручку, но в тетрадь ничего не записала.

— То есть у них срок, — сказала она. — До утра.

— До утра, — сказал Леон.

— Оба знают это, оба хотят большего, но каждый боится обмануться?

— Получается, что так.

Эва кивнула в знак понимания. Повисло молчание. В тёмном экране телевизора застыли двое на кораблике, и Леон вдруг очень захотел выключить его поскорее. Он нажал на кнопку, экран погас, и в нём отразились уже они сами, на диванчике, на расстоянии тридцати сантиметров.

— Звонок, — сказал он. Она снова кивнула.

* * *

Правила он объяснил коротко. В том же фильме, в кафе, двое играют в звонок: каждый берёт воображаемую трубку и «звонит другу», чтобы рассказать про человека напротив.

— Задание, — сказал Леон. — Рассказать, что ты видишь в человеке напротив. Все, что угодно. Но желательно сказать и то, что нравится, то, что в обычном разговоре не скажешь, потому что страшно. Второй молчит и слушает. Потом меняемся. Смысл в том, чтобы сказать правду, делая вид, что это игра. С одной стороны, так легче открыться, с другой — всегда можно отыграть назад, если чувствуешь опасность.

— Хорошо, — сказала Эва очень ровно. — Ты первый.

Он был готов к тому, что так и будет. Леон поднёс к уху кулак с отставленными большим пальцем и мизинцем, как делают дети, и откинулся на спинку дивана.

— Алло. Мам? Привет. Нет, всё хорошо. Нет, не умираю. — Он помолчал, слушая воображаемую Инес. — Нет, мам, не голодаю. Наоборот. Меня тут кормят. Нет, не в ресторане. Девушка. Нет, мам, не такая девушка. Не та, про которую ты сейчас подумала.

Эва сидела, глядя в стену. Уши у неё уже начинали розоветь.

— Она печёт, мам. Каждый раз что-то новое. Сегодня с изюмом, но это месть, долго объяснять. Она умная. Она умнее всех на потоке, и Кайер это знает, только никому не говорит. Она расчертила мне таблицу, мам. Цветную. Зелёным то, что я знаю. Зелёного там мало. — Он усмехнулся. — Она злая. В смысле строгая. Когда я говорю «как бы», она говорит «Леон», и я сразу понимаю, что сказал глупость.

Дальше по привычке напрашивалось что-нибудь про её очки, из тех слов, что всегда были у него наготове. Он даже начал: «И у неё…» И остановился, потому что все заготовленные слова вдруг показались ему чужими. Он посмотрел Эве в глаза.

— Знаешь, мам, — сказал он медленнее. — С ней не надо ничего изображать. Совсем. Я прихожу, и не надо быть смешным. Не надо быть Ренаром. Можно сидеть и считать дисперсию и ошибаться, и ничего не случится. Ты бы её, наверное, даже не заметила, мам. Её мало кто замечает. А я… — Он замолчал. — Ладно. Всё. Пока, мам. Мне надо бежать.

Он опустил руку. Эва всё ещё смотрела в стену. Уши у неё были пунцовые.

— Твоя очередь, — сказал Леон.

Она потянулась к столу за розовой тетрадью. Леон перехватил её руку раньше, чем она успела взять тетрадь.

— Нет. Будешь импровизировать.

Эва посмотрела на свою руку в его руке. Рука была холодная. Он отпустил её, и она медленно положила ладони на колени.

— Хорошо, — сказала она. Потом подняла к уху кулак, точно так же, как он, с отставленными пальцами, и выпрямила спину. — Алло. Ирэн? Это я. Да. Нет, всё в порядке. Нет, я ем. — Она помолчала, и Леон вдруг понял, что она действительно кого-то слушает, кого-то настоящего, чей голос и манеру говорить она знает наизусть, как он — голос матери.

— Нет, тётя, не мёрзну. Да… — Эва улыбнулась и тут же снова стала серьёзной. — Тётя, ко мне на занятия ходит один раздолбай. Да, точно, тот самый. Он пришёл на защиту без единого слайда, представляешь? Он пять раз за неделю сказал «в некотором смысле». Я считала. Он не знал, сколько стоит тетрадь. И сегодня он опоздал, потому что забыл, как ходит автобус, на котором он ездит каждый день. Он думает, что если улыбнуться, то всё простят. И ему всё прощают, тётя, вот что самое ужасное!

Это было так похоже на Элизу, что Леон едва не засмеялся. Эва говорила быстро и сердито, и в этой сердитости было что-то безопасное, знакомое, как старый свитер.

— Но, — сказала она и запнулась. — Но он замечает людей. Он делает вид, что ему всё равно, но он умеет их видеть. Видеть, когда им плохо. Он заступается за чужих, когда для него нет никакой выгоды. За тех, кто ему никто. — Голос стал ровнее и суше, как на семинаре. — Он смешит тех, кому плохо. Только вот себе он совсем не помогает. Он умнее, чем позволяет себе быть. Он задаёт правильные вопросы, но у него не хватает терпения или смелости найти на них ответы…

Она замолчала. Леон сидел не двигаясь. Он слушал её, и не узнавал себя ни в одном описании, и в то же время узнавал в каждом.

Эва опустила глаза на свои колени. Потом подняла их и посмотрела прямо на него. Кулак у её уха остался, но говорила она уже не в него.

— А когда он думает, что на него никто не смотрит, у него другое лицо, — сказала она. — Совсем другое. Он перестаёт улыбаться, и становится видно, что он думает. И что ему бывает страшно. И по-моему, он очень добрый, только сам этого не знает. Это лицо мне нравится больше. Оно мне…

Она осеклась. Леон видел, как это случилось: она услышала себя. Краска залила её лицо от шеи до лба, разом, за одну секунду.

— В общем, тётя, это всё, — сказала Эва очень быстро, глядя мимо него. — Мне пора. Пока, Ирэн. Передавай дома всем привет. — Эва опустила руку от уха, встала, поправила очки привычным движением и сказала своим деловым голосом: — По заданию всё. Мы закончили.

* * *

Сначала он не знал, что сказать. Он столько раз слышал о себе хорошее, что давно перестал его слышать. Ему говорили, что он красивый, смешной, обаятельный, что с ним легко, что он душа компании, что у него отцовская улыбка и материнские глаза. Всё это было про Ренара, и всё это отскакивало, как мячи от стены. Но сейчас в него полетели не мячи, а стрелы. И, кажется, несколько пробили его броню.

Эва стояла посреди комнаты, покачиваясь с носка на пятку, и смотрела на книжные полки. Леон наклонился к рюкзаку и достал Фромма. Бумажная книжка за неделю успела обтрепаться на углах. Он открыл её там, где лежал загнутый уголок, и нашёл подчёркнутую карандашом строчку.

— Тут написано, — сказал он, — что слово «уважение» происходит от латинского «смотреть». Уважать — значит видеть человека таким, какой он есть.

Он не знал, зачем это сказал. Он не знал, что это значит здесь и сейчас. Он просто держал книгу открытой, и Эва повернулась и долго смотрела на подчёркнутую строчку, а потом на него. Потом молча вышла из комнаты.

Леон слышал, как она прошла на кухню, как скрипнул ящик, как зашелестели страницы. Она вернулась с листом плотной бумаги, вырванным из скетчбука, и протянула ему, не глядя.

Это был он. Углём, быстрыми короткими штрихами, местами смазанными пальцем. Он стоял, опираясь рукой о кафедру, наклонив голову, и смотрел куда-то вниз, на что-то, чего на рисунке не было, на карту района у парка, наверное. Лицо было серьёзное. Сосредоточенное. Немного растерянное. Брови сведены, рот без всякой улыбки, и в этом лице было что-то такое, что Леон видел у своего отца, когда тот читал документы и забывал, что на него смотрят. Такого себя Леон не знал. Он смотрел в зеркало каждое утро и ни разу не видел там этого человека.

— Ты же писала, — сказал он. Голос прозвучал хрипло. — На защите. Я видел. Ты постоянно писала.

— Я рисовала, — сказала Эва. — Тут ты рассказываешь про фонарь.

Больше она ничего не сказала. Он тоже ничего не спросил, только держал лист за края, боясь смазать уголь.

* * *

На последний автобус он бежал. Он вышел от Эвы, когда до автобуса оставалось шесть минут, и последние полквартала вдоль ограды парка пробежал, придерживая рюкзак, в котором между страницами Фромма лежал рисунок. Он вскочил в двери за секунду до того, как они закрылись.

Леон сел у окна. После вечерней мороси всё было мокрым, и новая набережная тянулась вдоль воды длинной цепочкой фонарей, отражавшихся в лужах и в чёрной ноябрьской воде. Летом тут было не протолкнуться. Летом сюда приезжали люди в солнечных очках и широкополых шляпах, фотографировались на фоне океана, пили коктейли на открытых верандах. Сейчас всё стояло закрытым, скамейки были пустые, и только на одной под зонтом сидела пара, прижавшись друг к другу.

Леон достал телефон и сфотографировал. Сам не зная для чего, он поднёс телефон к стеклу и нажал. Снимок получился хорошим: мокрые фонари, пустые скамейки, двое под зонтом, полоса чёрной воды. Леон посмотрел на снимок, потом создал на телефоне папку «Кастельмар» и сбросил снимок туда. Кажется, ему пора познакомиться с родным городом поближе.