Научи меня любить

Додзё пряталось в полуподвале старого дома за рынком, и снаружи о нём напоминала только узкая вывеска с иероглифом, который никто в квартале не умел читать. Внутри было тихо и чисто. Пахло деревом и резиной матов, в углу кто-то негромко отрабатывал удары по макиваре. На краю татами Леон остановился и поклонился.

— Ос! — поприветствовал он Алекса, который уже разминался на татами в полной экипировке.

— Ос! — последовал ответ друга, и что-то в его интонации подсказало Леону, что лёгкой тренировки сегодня не будет.

— Три раунда? — спросил Леон.

— Пять.

Они надели шлемы с прозрачными забралами, и лицо Алекса за пластиком стало ещё непроницаемее, чем обычно. Сэнсэй, сухой невысокий человек, которого Леон ни разу не видел улыбающимся, посмотрел на них из своего угла, кивнул и включил таймер.

Первые два раунда Леон получал удовольствие. Он любил спарринговать с Алексом: тот бил честно, без фокусов, и всегда было понятно, откуда прилетит. Леон крутился, уходил, ставил блоки, и читал Алекса так же легко, как любую девушку на вечеринке: по плечу, которое чуть опускается перед ударом, по тому, как вес уходит на опорную ногу перед лоу-киком. Но друг в своей прямолинейности был намного честнее, чем красотки из клубов. На татами тело не умело врать, и Леон за это его любил.

На третьем раунде Алекс перестал быть предсказуемым. Он пошёл вперёд плотно и молча, без пауз, и Леону пришлось сосредоточиться, чтобы не получить лишнего. Удар. Нырок. Второй прилетел коленом прямо в корпус так, что из Леона вышибло воздух. Он отступил к краю татами, ответил двойкой, и Алекс поймал его в клинч, подсел и бросил. Леон грохнулся на мат, Алекс навалился сверху, прижал, и сквозь два пластиковых забрала, почти вплотную, сказал:

— Где?

Одно слово. Леон дёрнулся, вывернулся и вскочил, пропустив по дороге удар в плечо.

— Что «где»?

Алекс не ответил и снова пошёл вперёд. Леон понял, что его вранью сегодня придётся пройти первый тест на стойкость. Он мог врать Элизе, заливать мёд в уши матери, ловко увиливать от вопросов Даниэля, но Алекс… Следующий удар прилетел в ухо. И думать Леону расхотелось.

Четвёртый раунд он выиграл. Леон разозлился, а злой он дрался лучше: быстрее, жёстче, без кокетства. Дважды достал Алекса в голову, один раз так, что тот мотнул головой и коротко выругался, за что тут же получил от сэнсэя взгляд, тяжелее любого удара. Пятый они провели почти вничью, тяжело, на одном упрямстве. Когда прозвенел таймер, оба встали друг напротив друга, поклонились и стянули шлемы.

Они долго сидели у стены. Красные, потные, уставшие. Леон приложил бутылку с холодной водой к уху, которое всё ещё горело от удара. Алекс разматывал бинты с костяшек.

— Не хочешь — не говори, — сказал он.

— Не хочу.

— Ладно.

Они помолчали. Напротив, на татами, мальчишка лет пятнадцати раз за разом бил ногой по лапе, и сэнсэй молча, без единого слова, поправлял ему то локоть, то опорную стопу. Леон открыл свою воду и начал жадно пить.

— Элиза купила книгу, — сказал Алекс. — «Пять языков любви». Читает мне вслух. По главе перед сном.

— И как? — Леон поперхнулся водой.

— Сейчас на третьем языке. — Алекс аккуратно сложил бинт. — Там про подарки. Выяснилось, что я подарил ей три зонта. За этот год.

— Три?

— Она их теряет. А на третьем языке, оказывается, не говорю я.

Леон рассмеялся в голос. Сэнсэй обернулся, и смех тут же умолк. Алекс не смеялся, только уголок рта у него дёрнулся, и Леон, глядя на этот уголок, подумал, что давно они вот так не сидели, вдвоём, без Элизы и без повода.

— Отец вчера про тебя спрашивал, — неожиданно поменял тему Алекс.

— Твой?

— Мой. Про дорогу. Говорит, достраивать её будут уже не они. — Он помолчал. — Мы.

— Мы с тобой? — Леон фыркнул. — Он мою зачётку видел?

— Видел. — Алекс встал и закинул сумку на плечо. — Но, по всей видимости, твой отец не теряет надежды.

Он поклонился на краю татами и ушёл в раздевалку не оборачиваясь, а Леон ещё долго сидел на скамье и машинально тёр большим пальцем голое правое запястье. Мальчишка напротив наконец ударил как надо, и сэнсэй впервые за вечер коротко кивнул.

Ночью он снова взялся за поиски. В третьем часу он вспомнил фильм, который на первом курсе заставила их всех посмотреть Мира. Она тогда только прибилась к их компании и в первый же месяц устроила показ своего любимого фильма, а Леон весь вечер ворчал, что там два часа подряд просто разговаривают. Двое случайно знакомятся в поезде и до утра бродят по Вене. «Перед рассветом». Леон нашёл его, перемотал до середины и остановился на сцене в музыкальном магазине. Тесная будка для прослушивания пластинок, двое стоят почти вплотную, играет песня, и они не говорят ни слова. Он смотрит на неё, когда она отводит глаза. Она смотрит на него, когда отворачивается он. И ни разу их взгляды не встречаются.

Леон посмотрел эту сцену четыре раза подряд. Потом открыл тетрадь и под словами «Урок 1. Подтекст» написал: «Будка. Кто на кого смотрит и когда». И ниже: «Звонок в кафе. Как сказать правду, делая вид, что это не правда». Подумал и обвёл оба пункта кружком. Потом посмотрел на эти кружки, понял, у кого он это подцепил, и хмыкнул в темноте.

* * *

В среду в без пяти шесть Леон стоял у подъезда пятиэтажки из светлого кирпича и смотрел на табличку про велосипеды. В рюкзаке лежали ноутбук, синяя тетрадь, исписанная до половины, и книжка Фромма, которую он всё-таки купил в бумажной версии, потому что в электронной неудобно было делать пометки на полях. Он ни разу в жизни не делал пометок на полях.

Шёл мелкий дождь. Леон стоял под козырьком и не нажимал на кнопку домофона, хотя до шести оставалось три минуты, потом две, потом одна. Он столько раз стоял у чужих дверей. У дверей номеров, квартир, загородных домов. Он знал, что сказать в домофон, как улыбнуться на пороге и что делать дальше. Ни разу ещё он не стоял у чужой двери с тетрадью, в которой по пунктам расписано, чему он будет учить человека за дверью. Было не по себе. Ровно в шесть он нажал на кнопку.

— Да? — сказал голос Эвы, искажённый динамиком.

— Это я. — Помолчав, Леон добавил: — Учитель.

В динамике повисло долгое молчание, и он успел пожалеть об этом слове. Потом замок щёлкнул, и дверь подъезда открылась.

Глава 8. Госпожа Изюм

Чем выше он поднимался, тем сильнее пахло корицей. На третьем этаже запах стал таким густым и сладким, что гадать, откуда он, не приходилось. Дверь была приоткрыта, и Эва стояла в проёме, держась одной рукой за ручку. На ней была бледно-жёлтая кофта на молнии, застёгнутая до самого подбородка, с рукавами такой длины, что наружу выглядывали только кончики пальцев, длинная мягкая юбка в мелкий розовый цветочек, почти до щиколоток, и белые пушистые носки. Эва в юбке. Леон решил про себя, что к этому тоже надо будет привыкнуть.

— Ты вовремя, — сказала она.

— Я теперь всегда вовремя. — Леон подумал. — С этой недели.

Кончики её ушей порозовели. Она отступила, пропуская его, и Леон, разуваясь, снова поймал себя на том, что знает, где в этой прихожей стоит обувь, куда вешать куртку и что пол тёплый. Знать такие вещи о чужой квартире было непривычно. Обычно он знал о квартирах девушек только то, где находится спальня.

На круглом столе на кухне стояли две чашки, заварочный чайник и большое блюдо, накрытое полотенцем. Из-под полотенца выглядывали румяные завитки булочек с корицей, блестящие от глазури. Рядом лежала толстая тетрадь в твёрдой обложке, из которой торчали закладки четырёх цветов. Леон сел, достал из рюкзака свою синюю тетрадь за полтора сольдо и положил рядом. Две тетради легли рядом, и одна из них была явно солиднее другой.

— Это мне? — Он кивнул на блюдо.

— Это… нет. — Эва зачем-то поправила полотенце. — Это соседке. Снизу. К ней должен был приехать внук.

— И?

— Не приехал.

— Почему?

— У него контрольная. — Эва помолчала. — По математике.

— Жаль внука, — серьёзно сказал Леон.

— Можешь взять. — Она сдёрнула полотенце. — Соседка всё равно столько не съест.

Булочки были ещё тёплыми. Леон взял одну, откусил, и глазурь потекла по пальцам. Он облизал палец, поймал её взгляд и подумал, что за последние три дня съел выпечки больше, чем за всю осень.

— Сначала учёба, — сказала Эва и открыла свою тетрадь.

На развороте была расчерчена таблица. Четыре экзамена ноябрьской сессии, даты, темы, количество билетов, и рядом с каждым предметом стояли пометки разными цветами. Леон наклонился поближе. Зелёным было отмечено то, что он, по мнению Эвы, знает. Зелёного было мало.

— Ты это нарисовала? — спросил он.

— Расчертила. — Эва постучала колпачком ручки по первой строке. — Институциональная экономика — самое опасное. Административное право — самое объёмное. Статистику ты сдашь, если не будешь лениться, там всё на формулах. С политологией разберёмся за несколько дней до экзамена.

— Право я сдам. Меня Ламбер любит.

— Ламбер тебя любила на первом курсе. На втором ты сдавал ей три раза.

— Откуда ты знаешь? — Леон перестал жевать.

— Списки висят на доске у деканата. — Эва перевернула страницу. — Все читают списки.

Все читают списки, подумал Леон. Только никто не запоминает, кто там сколько раз сдавал. Но спросить он не успел, потому что Эва уже положила перед ним раскрытый учебник по институциональной экономике и ткнула ручкой в первый абзац.

Следующие два часа Эва опять претерпела волшебную метаморфозу в глазах Леона. От тихой, постоянно прячущей глаза девушки не осталось и следа, как только речь пошла о трансакционных издержках. Она говорила длинными выстроенными фразами, без пауз и запинок, задавала вопросы так быстро, что он не успевал придумать, как выкрутиться, и ловила каждую его попытку отделаться общими словами. На третьей такой попытке она отобрала у него учебник.

— Ещё раз. Своими словами. Без «как бы».

— Ну, как бы…

— Леон.

— Издержки, — сказал он, — это всё, что ты платишь сверх цены, чтобы вообще договориться. Время, нервы, юристы. Плюс проверка, что тебя не обманут.

— Пример.

— Залог, — сказал Леон, глядя на банку с надписью «Изюм» на полке за её плечом.

Эва подняла голову от тетради. Секунду она смотрела на него без всякого выражения, потом взяла зеленый маркер и закрасила один из квадратиков в своей таблице, и они продолжили.

Около половины девятого телефон Эвы коротко звякнул. Она открыла сообщение, и Леон, не желая того, увидел фотографию: Гай в своём шутовском колпаке спал поперёк гостиничной кровати, раскинув руки, а сверху стояло имя отправителя — Найдж. Эва быстро что-то напечатала и улыбнулась так широко, что у глаз собрались морщинки. Леон отметил, что такой улыбки он ещё не видел. Ещё один кусочек в пазл под названием «Эва Бюри». Через секунду телефон лёг экраном вниз, и Эва снова стала учительницей.

Ещё через полчаса она закрыла учебник и убрала его вместе с тетрадью на стеллаж с книгами, который отделял кухню от кабинета. И оттуда же достала блокнот. Розовый, в пушистой обложке, мягкой, как плюшевая игрушка, и с сердечком из блёсток посередине. Эва положила его перед собой и раскрыла на первой странице, не поднимая глаз.

— Это что? — спросил Леон.

— Блокнот.

— Я вижу. Он пушистый.

— Других не было. — Уши у неё порозовели, впервые за пару часов.

Леон промолчал. Маловероятно, что в Кастельмаре не нашлось больше ни одного блокнота. Эва тем временем написала дату, ниже — «Урок 1», и Леон, глядя, как её ручка выводит единицу, вдруг понял, что за всю жизнь никто не записывал за ним ни одного слова.

— Твоя очередь, — сказала Эва, не поднимая головы.

Он открыл свою тетрадь. «Урок 1. Подтекст», подчёркнуто, и ниже два пункта, обведённые кружком. Ещё вчера ночью они казались ему отличным планом.

— Тема — подтекст, — сказал он.

— Подтекст — это скрытый смысл высказывания, который не совпадает с прямым значением слов и восстанавливается слушающим из контекста, интонации и ситуации общения, — протараторила Эва, чуть сбиваясь, будто зачитывала с листа.

Леон моргнул. Даже не зная темы, она подготовилась к его уроку лучше, чем он сам. Он посмотрел на её руки и промолчал. Пальцы, которыми она держала ручку, были совсем белые на костяшках.

— Хорошо, — сказал он. — А теперь забудь. У меня есть сцена из фильма.

— Какого?

— «Перед рассветом».

Эва молча встала и поднялась по трём ступенькам в кабинет. Через минуту она вернулась с коробкой от диска в руках.

— Этот?

На корешке её почерком было подписано название и год. Леон посмотрел на коробку, потом на свой ноутбук, в котором с ночи стоял на паузе нужный кадр.

— У тебя есть, — сказал он.

— Мира, — сказала Эва, и это объясняло всё. — Сказала, что это лучший фильм о любви и что, пока я его не посмотрю, она от меня не отстанет. Правда, потом началась сессия, она забыла, а я так и не успела. Пойдём. Там телевизор.

Леон хмыкнул. На первом курсе Мира говорила им то же самое слово в слово, только им повезло меньше: про них Мира не забыла.

* * *

В кабинете царил творческий, или скорее ученический, хаос: большой стол, заваленный книгами и распечатками, записки на стенах, на лампе и на столешнице, горы ручек, маркеров и карандашей. Над столом висела доска, заполненная рисунками углём и цветными таблицами. Книги на стеллажах стояли как попало, а диски — ровными рядами, и на каждом корешке было что-то дописано её рукой. Перед телевизором стоял диванчик, такой маленький, что вдвоём на нём можно было сидеть, только если очень постараться друг друга не задеть. Эва села на самый край, поджала ноги и положила тетрадь на колени. Леон сел на другой край. Между ними осталось сантиметров тридцать.

Он перемотал фильм на нужную сцену и включил. Венский магазин пластинок, тесная будка для прослушивания, стеклянная дверь. Двое стоят почти вплотную, начинается песня, и никто ничего не говорит. Он смотрит на неё, когда она отворачивается. Она смотрит на него, когда отворачивается он. Иногда кто-то из них прячет улыбку, иногда переминается с ноги на ногу, и за всю песню их взгляды не встречаются ни разу.

Леон видел эту сцену уже раз десять и поэтому почти сразу перестал смотреть на экран. Он смотрел на Эву. Сначала она записывала что-то, даже не глядя в тетрадь. Потом ручка остановилась. Ещё через пару секунд Эва опустила её на страницу и больше не поднимала. Когда песня кончилась и двое вышли из будки, она ещё некоторое время сидела, не двигаясь.

— Включи ещё раз, — сказала она.

Он включил. Во второй раз она на экран почти не смотрела. Она смотрела на свои руки, лежавшие поверх раскрытой тетради, и только иногда поднимала глаза, когда героиня в очередной раз отворачивалась к стене. Леон знал, кого Эва видит в этой сцене, но вслух этого говорить не стал.

— Это так видно? — спросила она, когда песня кончилась во второй раз.

— Для того, кто смотрит, — да, — сказал Леон. — Они оба думают, что прячутся. А прячутся так, что видно с последнего ряда.

Эва кивнула. Взяла ручку, подержала её над страницей и положила обратно.

— Я отвожу глаза не только от тех, кто мне нравится, — сказала она, глядя на тёмный экран. — Я отвожу их почти от всех. Как сделать так, чтобы все остальные ничего не подумали… — Она запнулась. — А тот, кому надо, понял правильно?

Леон отлично понимал, о ком она говорит. Человек, который должен был понять правильно, меньше двух недель назад пел для неё со сцены перед сорока тысячами зрителей. Его понять было несложно. А вот он её, похоже, так и не понял.

— Глаза — это не всё, — сказал он и перемотал сцену назад. — Смотри. Только не на лица.

Он остановил кадр. Двое в будке смотрели в разные стороны: он в пол, она в стену, а плечи почти соприкасались.

— Там можно стоять в полуметре, — сказал Леон. — А их тянет друг к другу, как магнитом. Глаза умеют прятаться, Эва. Тело не умеет. Если есть притяжение, ты можешь не смотреть на человека весь вечер, но всё равно окажешься рядом. Сядешь ближе, чем надо. Заденешь рукой, когда будешь передавать соль. Повернёшься к нему, даже если разговариваешь с другим. А если притяжения нет и человека хочется избежать, магнит работает другой стороной. Отодвигаешься, отходишь, находишь причину встать и уйти. — Он помолчал. — Тот, кому надо, смотрит не на глаза.

Он сказал это и сам удивился, как легко у него это получилось. Всё это он знал с тех пор, как в четырнадцать лет впервые понял, что девочка из параллельного класса нарочно садится в столовой за соседний стол. Он пользовался этим знанием всю жизнь, не задумываясь. Но ни разу ему не приходилось читать лекцию на эту тему.

Она смотрела на замерший кадр, на два плеча на экране, и молчала. Леон не торопил.

— Значит, — сказала она наконец, — если человек смотрит, а потом отходит на шаг…

— Значит, либо он не хочет, либо хочет, но боится, либо у него есть причины сторониться, даже если он хочет быть ближе. Только со стороны этого не разберёшь. Со стороны это почти всегда выглядит как «нет».

Эва кивнула и закрыла тетрадь. Страница с «Уроком 1» так и осталась исписанной до половины.

* * *

— Теперь практика, — сказал Леон.

— Какая практика? — Она подняла голову так быстро, что очки чуть сползли с переносицы.

— Будка. — Он кивнул на диванчик. — Садимся рядом. Плечом к плечу. Смотреть можно, только когда другой не смотрит. Встречаться глазами нельзя.

— А если встретимся?

— Значит, кто-то жульничает.

Эва посмотрела на тридцать сантиметров дивана между ними и какое-то время не двигалась. Потом отложила тетрадь, спустила ноги на пол и подвинулась к середине. Леон подвинулся навстречу. Её плечо коснулось его плеча и замерло, твёрдое, как спинка стула. Он чувствовал сквозь два слоя ткани, что Эва держит плечо так, чтобы не опираться на него ни на миллиметр.

Песню он выбрал ещё в понедельник. Он достал телефон, нашёл её и нажал на кнопку, не глядя на Эву. Она узнала песню с первого аккорда. Леон понял это, потому что плечо рядом с ним дёрнулось, а потом Эва повернула голову и посмотрела прямо на него. Он смотрел перед собой, в тёмный экран телевизора, где отражались двое на диване, и в этом чёрном зеркале было отлично видно, как она на него смотрит. Он не повернулся. Через несколько секунд она отвела глаза.

Голос Кира в записи был мягче и ближе. Каждое слово было слышно так, будто его говорили в самое ухо, и Леон вдруг подумал, что в тот вечер на стадионе Эве посвятил эту песню человек, который ей явно был небезразличен, а сейчас она слушает её на собственном диване, прижавшись плечом к другому мужчине. В понедельник этот выбор казался ему ходом мастера. Теперь он сомневался в своей находчивости.

На первом припеве он повернулся. Эва смотрела в сторону стеллажа, и он видел её профиль, дужку очков, покрасневшее ухо и плотно сжатые губы. Он смотрел долго, дольше, чем сам собирался. Она слушала Кира, не шевелясь, с тем же напряжением, с каким тогда на стадионе держалась за поручень. Леону захотелось выключить телефон.

«Подари мне всего одну ночь», — пел Кир, и где-то в середине второго куплета Леон почувствовал, что плечо рядом с ним изменилось. Оно перестало быть деревянным. Эва не прижалась к нему и не подвинулась, просто перестала держаться. Её вес лёг на него едва заметно, сквозь ткань, и плечо впитало в себя чужое тепло.

Тогда он почувствовал на себе её взгляд. В экран он не смотрел, но щекой, виском, краем уха чувствовал, что она смотрит на него. Он сидел и не двигался, а она смотрела. Десять секунд, двадцать, всё время второго куплета, и Леон, который сам придумал эту игру, сидел под этим взглядом и не знал, куда деть руки, которые неожиданно стали ему мешать.

На последнем припеве он не выдержал и повернулся. Она смотрела прямо на него. Он ждал, что она тут же отведёт глаза, как отводила всегда, на паре, в коридоре, на веранде кафе. Она не отвела. За толстыми стёклами в полумраке комнаты её глаза казались почти синими и очень спокойными, и в них не было никакого смущения, только сосредоточенность человека, который делает домашнее задание. Леон отвёл глаза.

Песня кончилась. В наступившей паузе стало слышно, как на кухне гудит холодильник.

— Ты нарушил правило, — сказала Эва.

— Ты тоже.

— Я смотрела, когда ты не смотрел. — Она отодвинулась на свой край, и Леон почувствовал, как его плечу сразу стало холодно. — Ты повернулся.

Леон потёр шею. Глупо было возражать.

— Ладно, — сказал он. — Что ты чувствовала?

— Периферическое зрение хуже различает детали, но лучше замечает движение, — спокойно сказала Эва. — Поэтому, когда на человека смотрят сбоку, он…

— Эва.

— …он, как правило, чувствует…

— По-человечески.

Она замолчала. Подтянула рукава кофты до самых кончиков пальцев и посмотрела на свои колени.

— Я не знала, что могу так долго смотреть на человека, — сказала она тихо. — Было легче оттого, что ты не видел.

— Я чувствовал.

Щёки у неё стали пунцовыми. Леон подумал, что, наверное, ему тоже стоит сказать, что он чувствовал сам, раз уж он учитель. Наверное, так будет честно. Но, перебрав в голове всё, что можно было сказать, он не нашёл ни одной фразы, которую хотел бы услышать вслух. Про песню они не сказали ни слова, ни он, ни она.

* * *

Второй пункт плана — звонок в кафе — так и остался обведённым кружком. Леон посмотрел на часы и обнаружил, что до последнего автобуса двадцать минут.

— Звонок перенесём на субботу, — сказал он, вставая. — А до субботы — домашнее задание. — Он подождал, пока она откроет тетрадь на чистой странице. — В университете. Каждый день. Смотреть так, чтобы другой почувствовал. Глазами не встречаться. И чтобы никто не заметил.

— Это называется «приглядки», — сказала Эва, дважды подчеркнув написанное. — Что-то вроде детской игры.

— Вот и поиграем.

— Соседка не съест, — сказала Эва в прихожей, пока он зашнуровывал кеды, и протянула ему свёрток в фольге, ещё тёплый. Смотрела она при этом на вешалку.

— А внук?

— У внука контрольная.

Леон взял свёрток. Он хотел пошутить, что ради таких булочек готов приезжать и по понедельникам. Но Эва уже держалась за ручку двери, и он сказал только «до субботы», а она кивнула и закрыла.

Автобус был полупустой. Леон сел у окна, развернул фольгу и съел одну булочку, потом вторую. На сиденье через проход две женщины, одна в форме медсестры, другая с пакетом из супермаркета, ругали новую схему маршрутов.

— Четырнадцатый теперь в объезд, через новую набережную, — говорила медсестра. — Мэр её открыл и теперь всех по ней возит. Двадцать минут лишних, чтобы туристы любовались. А где эти туристы в такой сезон? Зато я вот после смены любуюсь.

— Он сам-то хоть раз ездил? — сказала вторая.

— Мэр? На автобусе? — Медсестра фыркнула. — Он, поди, не знает, как он выглядит.

— Вот вы, молодой человек, — вторая повернулась к Леону. — Вы на чём ездите?

— На четырнадцатом, — сказал Леон с булочкой в руке.

— Вот! И как вам набережная?

Леон подумал. Можно было пошутить или сказать «в некотором смысле», а после уткнуться в окно.

— Неудобно, — сказал он. — Двадцать минут лишних.

— Вот! — Женщина победно посмотрела на медсестру. — Даже молодые говорят.

Они снова заговорили между собой, а Леон достал телефон и записал в заметки: «14-й. В объезд по набережной. Медсестра после смены — 20 минут. Для туристов». Подумал и дописал: «Отец не знает, как выглядит автобус». Потом стёр вторую строчку. Потом написал её снова.

* * *

Приглядки оказались самой трудной игрой, в которую Леон когда-либо играл. В четверг первой парой была потоковая лекция по административному праву в большом университетском амфитеатре. Эва, как всегда, сидела на первом ряду, а Леон, как всегда, на задних рядах. Он специально сел прямо за ней, чтобы сверху казалось, что он смотрит на доску.