Научи меня любить

Потом он открыл рюкзак, осторожно, чтобы не помять, достал Фромма и вытащил из него рисунок. В тёмном окне автобуса отражался светлый салон и он сам, растрёпанный после бега, с телефоном в руке. Леон перевёл взгляд с отражения на рисунок и обратно. Лицо в окне было знакомое, то самое, что каждое утро смотрело на него из зеркала гостиничного номера. Лицо на рисунке он видел впервые.

Он долго сидел так, держа лист на коленях, и пытался понять, какое из них настоящее. Но даже доехав до своей остановки, так и не понял.

Глава 10. Флирт – это бой

Огромное зеркало в тяжёлой золотой раме располагалось прямо у входа в номер. И Леон, который никогда в жизни не задумывался о том, как он стоит, уже второй час с дотошностью сыщика, ищущего улики, рассматривал своё отражение. До этого дня он заглядывал в зеркало исключительно для того, чтобы проверить, достаточно ли он неотразим или нужно ещё раз взъерошить рыжую шевелюру. Теперь же он разглядывал собственные руки, плечи и ноги так, будто они принадлежали постороннему человеку.

Леон поставил ноги шире. Расправил плечи. Сунул большие пальцы за ремень, посмотрел на результат и, засмеявшись, тут же вытащил. Потом он поправил воротник, одёрнул манжет рубашки, не глядя в зеркало. Поднял взгляд на собственное отражение и ослепительно улыбнулся. Всё это он делал всю жизнь, на вечеринках, в барах, у стоек регистрации, на улице и в аудиториях университета, сам того не замечая, и, судя по результатам, делал неплохо. Но объяснить, что именно он делает, оказалось куда сложнее. Тело знало. Голова — нет.

На столе лежал Фромм, а из Фромма торчал уголок листа плотной бумаги. Рядом лежала новая книжка, купленная во вторник, третья покупка за неделю: Александр Лоуэн, «Язык тела». Леон прочитал её за два вечера, почти не отрываясь, и половину страниц загнул. Лоуэн теоретически объяснял то, что Леон знал интуитивно и по собственному опыту: тело не умеет лгать. Автор утверждал, что каждый страх, каждая обида, которую человек не выплакал и не высказал вслух, остаётся в мышцах, и мышцы годами держат её, как кулак держит камень. И что по тому, как человек стоит, дышит и держит плечи, можно прочитать всю его жизнь.

Леон в очередной раз посмотрел на свои плечи в зеркале. С первого взгляда они казались расслабленными и довольными жизнью, но спустя два часа внимательного наблюдения за самим собой Леон стал замечать то, чего никогда не хотел замечать, — человека, который всеми силами пытался держать лицо. И очень устал от этого. Леон подошёл к столу, достал из «Искусства любить» подаренный Эвой портрет и прикрепил рисунок за раму зеркала. Ещё пару минут он пытался увидеть в отражении лицо, которое было нарисовано углём на бумаге, но так и не смог.

* * *

В среду на круглом столе стояли пирожки с яблоками, ещё горячие, с потрескавшейся корочкой, сквозь которую проступал сладкий сок. Леон съел два, пока Эва раскладывала перед ним билеты по административному праву, и третий, пока объяснял, чем муниципальный акт отличается от регионального. Объяснял так себе. Эва явно была недовольна, и Леон чуть не подавился пирожком, когда увидел, как её брови сходятся вместе. Она напомнила, что до первой сессии осталось десять дней. Больше пирожки он не трогал до тех пор, пока в половине девятого на столе не появился розовый блокнот.

— Сегодня бой, — сказал Леон.

— Я думала, мы учимся флирту. — Эва подняла голову.

— Это одно и то же. — Он отодвинул тарелку и наклонился вперёд, опираясь локтями о стол. — Флирт — это бой, Эва. Только без синяков. Хотя бывает по-разному.

Она ничего не сказала, но ручку держала наготове. Леон, который ещё вчера сочинял эту речь перед зеркалом, почувствовал знакомый азарт.

— Первое. Дистанция. В бою всё решает расстояние. Кто его сокращает, тот нападает. Кто держит, тот защищается. Во флирте так же. Если человек тебе интересен, ты подходишь на шаг ближе, чем принято. Если он подходит к тебе и ты не отступаешь, это уже ответ.

Эва записала. Он видел, как её ручка вывела «дистанция», подчеркнула и поставила рядом какой-то значок.

— Второе. Умение читать по телу. Хороший боец смотрит не на кулаки, а на плечи. Плечо опускается перед ударом. Вес уходит на опорную ногу перед ударом ногой. Во флирте то же самое. Человек ещё ничего не сказал, а ты уже знаешь, что он скажет, по тому, куда он развернулся и какую позу принял.

— Третье?

— Финт. Обманное движение. Ты обещаешь один удар, а бьёшь в другое место. Или не бьёшь вовсе. Во флирте финт — это взгляд, после которого ты отворачиваешься. Улыбка, после которой уходишь. Обещание, которое ты не собираешься сразу выполнять. — Он подождал, пока она допишет. Эва писала, не поднимая головы.

— Четвёртое. Атака и отступление. Шаг вперёд, шаг назад. Если ты только наступаешь, ты давишь, и человек закрывается. Если только отступаешь, тебя никто не догонит. Кто отступает, тот приглашает догонять.

— Или заманивает, — тихо произнесла Эва. — Под удар.

Леон замолчал на полуслове. Эва дописывала строчку, и вид у неё был совершенно невинный.

— Схватываешь, — сказал он с уважением. — Где ты это вычитала?

— Где-то, — Эва пожала плечами и перевернула страницу. — Пятое?

— Ритм. Если давить без пауз, получается не флирт, а осада. Нужно, чтобы человек успевал соскучиться.

— Хорошо, как это применяют женщины, я… примерно понимаю, — сказала Эва, дописав «ритм» и обведя все пять пунктов одной скобкой. Она посмотрела на него поверх очков. — Взгляды, улыбки, отвернуться. Женщины обещают на расстоянии: наклоном головы, длинной юбкой, тем, как сидят. А мужчины? Вы только смотрите?

— Нет. Не только смотрим, — ответил Леон. Вопрос был правильный, и он вдруг вспомнил, как вчера разглядывал себя в зеркале. Он поднялся из-за стола. — Вставай.

* * *

Они перешли в кабинет, где было больше места. Эва встала у стеллажа, прижав к груди розовый блокнот, и Леон в очередной раз отметил, что она встала спиной к книгам, так, чтобы за ней была стена.

— Смотри, — сказал он. — Сначала я ничего не буду делать. Просто стоять.

Он встал посреди комнаты, свободно, как стоял всегда. Эва послушно на него посмотрела.

— Что видишь?

— Ты стоишь.

— Как?

— Широко, — сказала она наконец, помолчав и разглядывая его. — Ноги шире плеч. Руки… не скрещены. Ты занимаешь много места.

— Вот. Это первое. Мужчина, который хочет, чтобы его заметили, занимает пространство. Раскрывается. Руку на спинку соседнего стула. Ноги шире. Это говорит: мне здесь не страшно, я здесь свой. — Он сделал шаг к ней. — А теперь смотри, куда я развёрнут.

— На меня.

— Даже если я буду говорить с кем-то другим. Носки, корпус, плечи. Всё будет смотреть туда, где ты.

Он повернул голову к двери, будто разговаривал с кем-то, а сам остался развёрнутым к ней. Эва посмотрела на его ноги, на плечи, потом на пустое пространство рядом с ним и неуверенно кивнула.

Потом Леон провёл рукой по волосам, поправил воротник, одёрнул рукав — совершенно машинально, как делал сотни раз. Эва вдруг сказала:

— Ты это делаешь. Всё время. В университете. Когда к тебе подходит какая-нибудь девушка.

— Это прихорашивание. — Леон остановился с рукой у воротника. — И нет, я не делаю так всё время.

— Всё время, — уверенно повторила Эва и что-то записала.

Он решил не спорить и сразу перешёл к следующему. Встал напротив неё и, пока она писала, повторил её позу. Блокнот у груди, он прижал к груди ладонь. Голова чуть набок, он наклонил голову. Она переступила с ноги на ногу, он переступил тоже. Эва писала ещё секунд двадцать и только потом подняла глаза. Посмотрела на него, на его руку у груди, на наклонённую голову и нахмурилась. Она опустила блокнот. Он опустил руку. Она скрестила руки на груди. Он скрестил свои.

— Прекрати, — сказала Эва.

— Это называется отзеркаливание. Люди, которым хорошо друг с другом, повторяют позы. Не нарочно. Тело само подстраивается.

— Ты это делаешь нарочно.

— Сейчас — да. Обычно — нет.

Эва медленно опустила руки. Он опустил свои. И ему показалось, будто он увидел улыбку. Леон развернулся к ней и шагнул ближе.

За спиной у Эвы был стеллаж, отступать было некуда, но она и не пыталась. Он сделал ещё шаг, и между ними осталось расстояние, на котором уже неприлично стоять людям во время простого разговора. Эва смотрела на верхнюю пуговицу его рубашки. И Леон видел, как её руки с силой сжали пушистую обложку блокнота.

— Это сокращение дистанции, — сказал он тихо. — Мужчина подходит и смотрит, отступит она или нет.

— А если не отступит? — спросила Эва почти шёпотом, не поднимая на него взгляда.

— Значит, можно ещё ближе.

Они простояли так несколько секунд. Леон хотел сделать ещё шаг, но вместо этого медленно отступил и вернулся на середину комнаты. В кабинете стало душно. Слишком душно для начала ноября. Нужно было срочно разрядить атмосферу, и Леон сделал самое грубое, что было в его списке. Встал свободно, расставил ноги и сунул большие пальцы за ремень джинсов, так, что ладони легли вокруг паха.

— А это что?

Эва посмотрела ему в лицо. Потом на плечи. Потом на стену у него за спиной, на люстру и на окно.

— Открытая поза, — сказала она. — Уверенность.

— Эва. — Он не двинулся. — Посмотри и скажи, что ты видишь.

Она молчала так долго, что он уже решил, что победил. Потом она опустила глаза. Уши у неё стали пунцовыми, но голос, когда она заговорила, был ровный, как на семинарах у Кайера.

— Демонстративная поза. Большие пальцы фиксированы за поясным ремнём, кисти рук образуют направляющие, которые указывают… — Короткая пауза. — Указывают на область таза. У приматов аналогичное поведение описывается как генитальная демонстрация. Сигнал доминирования и сексуальной готовности, адресованный самке. — Она поправила очки. — У павианов, например.

Леон стоял посреди её кабинета с большими пальцами за ремнём. Его что, только что сравнили с павианом?

— Эва, — сказал он, медленно вынимая руки, и вынуть их так, чтобы это не выглядело позорным отступлением, у него не получилось. — Это абсолютный антисекс. Ты меня сейчас одновременно унизила и убила всякое желание на корню. Мы учимся не этому.

— Ты спросил, что я вижу, — сказала Эва очень спокойно. — Я сказала.

— Павиан? — повторил он.

— Ты сам просил это как-то назвать.

Отвернувшись от него, Эва открыла блокнот и начала в нём что-то строчить, но плечи у неё подозрительно вздрагивали, и Леон понял, что она смеётся. Беззвучно, так, как смеялась тогда на крыше, когда он ещё не знал, что она умеет смеяться. Он хотел обидеться и не смог.

* * *

Лоуэна он достал, когда они вернулись на диванчик. Эва села на свой край, поджала ноги, и Леон подумал, что после павиана нужно что-то серьёзное.

— Есть такой человек, — сказал он, — который всю жизнь занимался тем, что смотрел, как люди стоят. Психотерапевт. Он, как и я, считал, что тело не умеет врать. Что если человек долго чего-то боится, а сказать об этом не может, то страх уходит в мышцы и остаётся там. Годами. И потом человек ходит с этим страхом в плечах, в шее, в спине и даже не знает, что он там.

— Вот. — Он открыл книгу на загнутой странице. — Он пишет, что поднятые и сведённые вперёд плечи — это поза человека, который всё время ждёт удара. Что он так защищается, даже когда никто не нападает. Тело так привыкло, что уже не может по-другому.

Он поднял глаза от книги и посмотрел на её плечи. Сделал это не нарочно, просто так вышло: прочитал про плечи и посмотрел на плечи, как посмотрел бы на картинку в учебнике. Плечи у Эвы были подняты и сведены вперёд. Они были такими всегда, в университете, на кухне, на этом диване в прошлую среду, и он вдруг увидел это совершенно ясно.

— Не надо, — сказала Эва. Она тоже увидела, куда он смотрит.

Голос был другой. Короткий, ровный, без единой трещины. Таким голосом она отказывала ему когда-то с проектом, глядя прямо в глаза.

— Я просто…

— Не надо меня читать. — Она спустила ноги на пол и выпрямилась. — Ты не мой психотерапевт, Леон. Ты учишь меня флиртовать. Вот и учи.

Она протянула руку и захлопнула книгу прямо у него в руках, так резко, что он едва успел убрать пальцы. Леон замер. Он видел Эву смущённой, сердитой, пьяной, деловой, смеющейся. Такой — ни разу.

А потом всё кончилось так же быстро, как началось. Эва отвернулась к окну. Она не встала и не ушла, просто отвернулась, и Леон видел только её затылок и одно ухо, уже не пунцовое, а бледное. Плечи поднялись ещё выше. Она сидела так, не двигаясь, и он понял, что она изо всех сил старается не заплакать и что если он сейчас скажет хоть слово, у неё не получится.

Он ничего не сказал. Положил Лоуэна на пол возле дивана, обложкой вниз, встал и пошёл на кухню. Чайник был ещё тёплый. Леон налил в него свежей воды и включил. Чашки с золотым ободком стояли там же, где всегда. Заварка нашлась не сразу, в третьей банке, подписанной её почерком «Чай чёрный», хотя он сначала по ошибке открыл «Гречку». Он не торопился. Он стоял у окна, пока закипала вода, смотрел на тёмный двор, на фонарь над детской площадкой и на освещённые дорожки парка, и думал о том, что за всю жизнь ни разу не заваривал чай в чужом доме.

Эва сидела в той же позе, но плечи немного опустились. Он поставил чашку на подлокотник рядом с ней, сел на свой край и взял свою. Минуту они молчали. Потом Эва, не поворачиваясь, протянула руку, взяла чашку и отпила.

— Перестоял, — сказала она. — Горький.

— В следующий раз буду смотреть на часы.

Она кивнула, всё ещё глядя в окно, и Леон вдруг понял, что это значит «спасибо». Про Лоуэна никто из них больше не сказал ни слова. Книга так и лежала на полу обложкой вниз, и, уходя, Леон забыл её у Эвы. Или сделал вид, что забыл.

— Завтра в университете смотри на меня внимательно, — сказал он в прихожей, уже в куртке.

— Зачем?

— Увидишь. Это домашнее задание. Наглядное пособие.

Эва посмотрела на него с подозрением, но кивнула. На последний автобус он успел, хотя последние сто метров пришлось бежать.

* * *

В четверг Леон устроил наглядное пособие. Он начал прямо с утра, у кофейного автомата, где две первокурсницы спорили, какую кнопку нажать, чтобы автомат выдал хоть что-нибудь похожее на капучино. Леон подошёл, встал чуть ближе, чем нужно, нажал нужную кнопку, протянул одной из них стаканчик и задержал его в руке на секунду дольше, чем требовалось. Первокурсница покраснела, вторая захихикала. Леон улыбнулся обеим и пошёл дальше, спиной чувствуя, как они смотрят ему вслед.

Он флиртовал с девушкой из деканата, которая выдавала справки, и она выдала ему справку без очереди. С аспиранткой Кайера, которая разносила по аудитории распечатки, и она оставила ему лишнюю. С официанткой на веранде, той самой рыжей, которая в понедельник трижды спрашивала, не нужно ли ему чего-нибудь ещё. Он делал всё, что вчера показывал Эве: занимал место, разворачивался корпусом, поправлял воротник, сокращал дистанцию, задерживал взгляд. Всё это было так легко, так знакомо и так привычно, что к обеду ему стало скучно.

— Он вернулся, — сказала Элиза, глядя, как Леон отходит от стойки, где официантка что-то писала ему на салфетке. — Три недели ходил как монах. И вот, пожалуйста.

— Седьмая за утро, — сказал Даниэль, не отрываясь от ноутбука, где у него была открыта какая-то таблица. — Я считаю.

— Может, репетиторша его отпустила? — с надеждой спросила Мира.

Алекс ничего не сказал. Он посмотрел на Леона поверх стакана, потом куда-то за его плечо и снова на Леона. Леон предпочёл сделать вид, что ничего не заметил.

Он делал всё это для Эвы, как фокусник делает фокус для одного зрителя в первом ряду, и каждый раз, закончив, искал её глазами. Она смотрела. Внимательно, как он и велел. Лицо у неё при этом было совершенно непроницаемое.

Шанталь появилась после обеда, в коридоре у большой аудитории, с неизменным стаканом, на этот раз зелёного смузи. Она увидела его издалека, и Леон, войдя во вкус, сделал то, чего не сделал бы в другой день. Он посмотрел на неё и улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которой отделывался на веранде, а другой, медленной, с прищуром, той, что обещает продолжение.

Шанталь остановилась так резко, что смузи плеснул в стакане. Потом подошла, положила ладонь ему на рукав и не убирала её, пока говорила.

— Ты снова в игре, Леон, — имя она почти промурлыкала. — Диета окончена?

— Даже в самых строгих диетах бывают читмилы. — Леон говорил медленно, голос стал ниже, а глаза без стеснения пробежались по достаточно нескромному декольте собеседницы.

— Рада это слышать. — Она провела пальцами по его рукаву, от локтя к запястью, и Леон краем глаза увидел, что на другом конце коридора, у окна, стоит Эва. — Ты мне так и не написал.

— Значит, придётся исправить это недоразумение.

— Когда? — Вопрос прозвучал жадно, без ложной скромности.

— Скоро.

Шанталь рассмеялась, звонко и довольно, сжала ему запястье и ушла, оглянувшись дважды. Леон посмотрел ей вслед, потом на окно, и Эвы у окна уже не было.

Он нашёл её через пять минут, на лестнице между вторым и третьим этажом. И остановился на нижней площадке.

Эва стояла на ступеньку выше долговязого парня в дорогом пиджаке, который, правда, сидел на нём так, будто его купили на вырост. Леон его знал, точнее, знал о нём: Тео, курсом старше, помощник декана. Из тех, кто сидит в первом ряду на открытых лекциях Кайера и задаёт вопросы, на которые сам знает ответ, и из той семьи, чью фамилию в Кастельмаре произносят с уважением, хотя никто толком не помнит почему. Тео что-то объяснял, обстоятельно, отмечая пункты пальцем в воздухе, а Эва его слушала. Голова у неё была чуть наклонена набок. Она стояла к нему ближе, чем на памяти Леона стояла к кому-либо из парней. На полшага ближе, чем полагалось бы. Тео сказал что-то, видимо смешное, и Эва засмеялась, негромко, и при этом коснулась пальцами его рукава. Мимолётно, на секунду. И убрала руку.

Тео замолчал на полуслове. Потом провёл рукой по волосам. Потом поправил узел галстука. Потом развернулся к ней всем корпусом, и Леон видел каждое движение так ясно, будто смотрел учебный фильм с субтитрами. Дистанция. Корпус. Прихорашивание. Всё, что он вчера показывал ей в кабинете, теперь делал другой человек, и делал это для неё.

Тео что-то спросил. Эва кивнула. Тео забрал у неё сумку, закинул себе на плечо, и они пошли вниз по лестнице вместе. На повороте Эва подняла голову и посмотрела вниз, на площадку, где стоял Леон. Взгляд был спокойный, ясный и совершенно невинный. Потом она отвернулась и пошла дальше.

Леон постоял на площадке ещё немного. Ему было неприятно, и он не понимал почему. Это было глупо. Он сам дал задание. Ну, не совсем это задание. Он велел смотреть, а не делать. А она сделала, и сделала неплохо, для первого раза даже очень неплохо. Как учитель, он должен был радоваться, но он не радовался.

* * *

Вечером он написал ей первым. Он сидел на кровати с учебником по статистике, который так и не открыл, и смотрел на смайлик-мышку на экране, пока не решился.

«Когда ты успела полюбить импровизацию?»

Ответ пришёл не сразу. Он успел перевернуть телефон экраном вниз, перевернуть обратно и прочитать одну и ту же формулу дисперсии четыре раза.

«Теория. Пример. Практика».

«Я велел смотреть».

«Я смотрела. Внимательно. Как ты сказал».

«А Тео?»

На этот раз ответ пришёл быстро.

«Я была так восхищена твоими навыками, что не смогла сдержать вдохновения. Решила начать с безопасного варианта».

Леон перечитал сообщение дважды. Он видел обиду, но не мог понять причины. Видел подколку, но не мог понять, за что. Он сам учил её подтексту. Он умел читать девушек. И он абсолютно не понимал, что она имеет в виду.

«Он нёс твою сумку», — написал он и тут же стёр.

«Для первого раза неплохо», — написал он и, не дожидаясь ответа, тут же отправил следом: «Спокойной ночи, Эва».

«Спокойной ночи. Ты забыл у меня книгу».

Он посмотрел на это сообщение и долго не мог понять, почему ему вдруг стало легче.

Глава 11. Соль и лимон

В пятницу Тео поздоровался с Эвой четыре раза. Это заметил весь поток, а Даниэль даже начал вести статистику. Леону же просто казалось, что Тео стало невыносимо много, особенно рядом с его ученицей. В первый раз парень поздоровался у входа в главный корпус, во второй — в коридоре у расписания, в третий зашёл в аудиторию с распечатками из деканата, раздал их первому ряду и, наклонившись к Эве, долго объяснял, что там написано, хотя написано там было всего лишь расписание консультаций. В четвёртый он просто прошёл мимо и сказал «привет», хотя они виделись пятнадцать минут назад, и покраснел.

— Четыре, — сказал Даниэль. — Если к обеду будет шесть, я начну волноваться.

— За кого? — спросила Мира.

— За статистику. Шесть приветствий за полдня — это выброс. Выбросы портят выборку.

Эва на каждое «привет» отвечала спокойно и вежливо, иногда даже улыбалась. В этом спокойствии было что-то новое. Неделю назад она шарахнулась бы от Тео к стене. А сегодня она спокойно стояла рядом, слушала и кивала, после чего Тео уходил от неё сияющий, как после зачёта автоматом у Кайера.

Леон смотрел на это с предпоследнего ряда и злился. Злился он с самого утра, но не мог даже себе самому объяснить, на что. На Тео, который вёл себя как щенок? На Эву, которая вела себя так, словно ничего особенного не происходит? Или на себя, потому что сам запустил этот процесс? А может, дело было просто в кофе из автомата, который был ещё хуже, чем обычно? Когда во время перерыва в коридоре на него налетел какой-то парнишка, торопящийся на пару, Леон смерил его таким испепеляющим взглядом, что первокурсник ретировался, даже не извинившись. В его спину тут же полетело короткое и злое «Carallot!». Мира с удивлением посмотрела на товарища. Алекс с Даниэлем переглянулись. Леон редко переключался на мирандский, и это никогда не сулило ничего хорошего.

— Ты вчера флиртовал со всем потоком, — сказала Элиза, на ходу внимательно рассматривая друга, — а сегодня рычишь на всех. Что случилось? Кто-то не ответил?

На слове «кто-то» Элиза сделала ударение, и Леона это почему-то вывело из себя ещё больше.

— Никто не ответил, — резко ответил он, но тут же попытался смягчиться. — В смысле, все ответили. В смысле, ничего не случилось.

Элиза приподняла бровь и посмотрела на Алекса. Алекс ничего не сказал. Он посмотрел на Леона, который ускорил шаг, чуть опередив друзей, и явно больше не был расположен к беседе. Они прошли мимо Тео, который глазами искал кого-то в толпе студентов. Алекс вдруг окинул помощника декана заинтересованным взглядом, потом посмотрел в спину другу и о чём-то задумался.

Около дверей столовой его караулила Шанталь. Обедать она явно не собиралась. Леон увидел её издалека. Он резко свернул вправо и скрылся за дверьми служебной лестницы, оставив друзей в ещё большем недоумении. Это было малодушно, и он это знал. Но «скоро», которое он ей вчера пообещал, сегодня казалось ему чужим словом, сказанным кем-то другим.

* * *

В субботу в половине девятого утра Леона разбудило сообщение из банка. Он прочитал его, лёжа на спине, потом сел и прочитал ещё раз.

Сумма была небольшая, но для его положения ощутимая. Отправитель — Ренар Э. Комментарий к переводу: «На репетитора. Э. Р.»

Леон смотрел на эти три слова долго. Отец, который месяц назад урезал ему содержание до суммы, на которую в прежней жизни Леон не прожил бы и недели, теперь платил репетиторше. Платил Эве, сам того не зная. Платил за булочки, за таблицу с зелёными квадратиками, за урок, на котором его сына сравнили с павианом. Леон представил, как отец подписывает этот перевод с тем же лицом, что и контракты на миллионы, но всё-таки позволяет себе едва заметную улыбку, пока никто не видит.

Деньги Эве он отдать не мог. Он попробовал вообразить, как протягивает ей конверт, и сразу увидел её лицо. Она бы не взяла. Хуже, она бы посмотрела на него так, как смотрела тогда в баре, когда он сказал что-то не то про её грант. Леон перевёл деньги на отдельный счёт и решил, что пока трогать их не будет. Когда-нибудь пригодятся. Он сам не знал, на что.