Научи меня любить

— Мне? — Леон даже не сразу понял. — Готовиться?

— Ты же учитель, — сказала Эва и закрыла за ним дверь.

Он постоял на лестничной площадке, глядя на эту дверь и пытаясь понять, что сейчас произошло. Потом спустился вниз. Дождь почти кончился, но с деревьев у парка капало, и на остановке под единственным фонарём собралась лужа. Леон обошёл её, сел на мокрую скамейку и машинально потянулся пальцами к правому запястью, чтобы покрутить браслет, как делал всегда, когда ждал.

Запястье было голым. Леон посмотрел на него и убрал руку в карман.

Последний автобус пришёл почти пустым. Леон сел у окна. Мокрый город за стеклом расплывался огнями: фонари, витрины, фары встречных машин, всё дрожало и текло по стеклу вместе с каплями. Он смотрел на эти огни и думал о том, что Эва спросила его, что он видит, и что ответить ему по-прежнему почти нечего. Потом достал телефон, навёл камеру на окно и нажал на кнопку, сам не зная зачем.

Снимок получился ужасным. Жёлтые и красные пятна, размазанные по чёрному, капли на стекле и в самом углу его собственное отражение, бледное и недовольное. Леон посмотрел на него, хмыкнул и почему-то не стал удалять.

До защиты оставалось меньше двенадцати часов, и впервые за долгое время он почти не боялся. Зато до среды оставалось два дня. Леон Ренар, который никогда не готовился ни к одному семинару, ни к одной контрольной и ни к одной защите, должен был подготовить урок. Сам. Для девушки, которая знает номера страниц в чужих отчётах. Он закрыл глаза и попытался вспомнить, как это вообще делается.

Глава 7. Красные попугаи

Ночной дождь омыл Кастельмар так старательно, будто готовил жениха к встрече с невестой. Белый камень набережной блестел, в лужах на университетских ступенях отражалось низкое серое небо, а олеандры вдоль дорожек стояли растрёпанные и мокрые, и под ними лежали розовые лепестки, сбитые ветром. Над океаном висела плотная пелена облаков, и впервые за долгое время никто на площади перед фонтаном не щурился от солнца. Студенты бежали к главному входу, прикрывая головы рюкзаками и папками, и только один из них шёл медленно, с ноутбуком под мышкой и с видом человека, у которого всё под контролем. Леон Ренар пришёл в университет за полчаса до начала пары и сам не очень понимал, как это вышло.

Спал он часов пять. В половине восьмого его разбудило сообщение из банка. Отправитель — Ренар Э. Комментарий к переводу состоял из трёх слов: «На ноябрь. Э. Р.» Леон долго смотрел на эти три слова и думал, что отец даже в банковском переводе умудряется держать паузу. Через минуту пришло сообщение от матери, длинное, с тремя восклицательными знаками и одним словом по-мирандски, которое в приличном обществе лучше было не переводить. Инес писала, что любит его, что всё это ради его же блага, что он должен нормально питаться и что если он вдруг умрёт с голоду, то она этого мужу никогда не простит. Но если будет совсем туго, она не станет проверять счета на доставку еды в номер. В конце стояло «лисёнок ты мой» и три сердечка.

В аудитории было ещё полупусто. Даниэль сидел на своём обычном месте, полностью готовый к лекции, и крутил кубик Рубика, Мира перебирала распечатки. Леон поставил ноутбук на парту и сел рядом с ними. Даниэль посмотрел на него, потом на часы над доской, потом снова на него и молча отложил кубик.

— Ты заболел? — спросила Мира с искренней тревогой.

— Твой парень уже шутил эту шутку. Второй раз не смешно.

— Ты прав. Это уже слишком серьёзно. Может, обратиться к врачу?

— Почему сразу к врачу?

— Потому что ты здесь, — она обвела рукой полупустую аудиторию, — сейчас. И у тебя ноутбук. Включённый.

— Я всегда прихожу с ноутбуком.

— Ты всегда приходишь с ноутбуком, на котором ничего нет, — уточнил Даниэль.

Леон не стал спорить. Он смотрел на первый ряд. Эва сидела на своём месте, прямо перед кафедрой, в сером свитере, с косой, перекинутой через плечо, и спокойно просматривала свои конспекты, периодически делая пометки на полях. Леон ждал этого утра со смешанным чувством. Он представлял, как она увидит его в дверях, вспыхнет до корней волос, уронит ручку, отвернётся к окну и будет весь день прятаться от него. Он даже приготовил для этого случая улыбку, спокойную и поддерживающую, чтобы ей было легче.

Эва подняла голову, когда в аудиторию вошли Элиза, Алекс и ещё несколько человек, кивнула всем сразу, как кивала каждое утро, и снова уткнулась в тетрадь. На Леона она не посмотрела. Ни разу. Ни в тот момент, ни через минуту, ни через пять. Приготовленная улыбка так и осталась невостребованной.

Алекс спокойно прошёл к своему месту, кивнув друзьям в знак приветствия. Элиза плюхнулась рядом с Алексом и развернулась, чтобы поздороваться, и только тут увидела Леона. — Что с тобой?

— Почему со мной что-то должно быть?

— Ты здесь раньше меня.

— Мира уже спрашивала.

— И что ты ответил?

— Что я всегда прихожу вовремя.

Элиза засмеялась так громко, что на неё обернулся весь первый ряд. Весь, кроме Эвы.

— Ты готов? — Отсмеявшись, Элиза заметила ноутбук и вдруг стала серьёзной.

— Возможно.

— Держу за тебя кулачки. — Элиза потянулась через Алекса, сжала Леону руку и, сделав серьёзный и, по её мнению, подбадривающий вид, показала ему два кулака.

— И я! — Мира тут же прижала кулаки к груди. — Мы все держим. Правда, Даниэль?

— Я считаю шансы, — сказал Даниэль, не отрываясь от кубика. — Процентов тридцать.

Леон посмотрел на Алекса. Тот поверх красной макушки Элизы поймал его взгляд и, не меняясь в лице, медленно приподнял бровь. Потом повернулся к Даниэлю.

— Сдаст, — сказал Алекс.

— Спорим? — Даниэль перестал крутить кубик.

— На кофе.

— Откуда? Из кафе? Из бара?

— Из автомата.

Даниэль фыркнул, Алекс тоже не выдержал, и оба заржали так, что на них в очередной раз обернулась половина аудитории. Кофе из автомата не пил никто и никогда. Полтора сольдо — ровно столько, судя по ставке, весила их общая вера в Леона.

— Мальчики, вы ужасны, — сказала Мира. — Его же нужно поддержать!

— Это и есть их поддержка, — сказала Элиза. — Другой у них нет.

* * *

Кайер вошёл ровно в девять. Аудитория замолкла мгновенно. Профессор был в белой водолазке, поверх которой была надета гавайская рубашка с попугаями. С красными попугаями, тут же отметил Леон. Ярко-красными, на тёмно-зелёном фоне, с жёлтыми клювами и злыми чёрными глазками. По рядам прошёл едва слышный шорох, кто-то тихо выругался, кто-то начал торопливо листать конспект, хотя было уже поздно.

Леон вспомнил бар, тёмно-янтарный виски и Эву, которая загибала пальцы: синие, зелёные, красные. Леон посмотрел на свой ноутбук и подумал, что, видимо, пришёл час расплаты за все его грехи и удача окончательно отвернулась от него. Его первый самостоятельно подготовленный проект сегодня сожрут с потрохами. Как же он ненавидел попугаев.

— Утро… — сказал Кайер, положив папку на стол.

— Доброе, — ответила аудитория так тихо, что прозвучало как вопрос.

— Не уверен, — сказал Кайер. — Но посмотрим. Сегодня у нас переходим к новому блоку. Но сначала — долги. — Он открыл список и даже не стал в него заглядывать. — Господин Ренар.

Леон встал. Ноги были деревянными, и это было странно: на защитах он никогда не волновался. Волноваться было не о чем, когда заранее знаешь, что провалишься, и заранее решаешь, как будешь выкручиваться. Сейчас было шестнадцать слайдов, которые он сделал сам, и несвойственный ему страх провалиться.

Он вышел к кафедре, подключил ноутбук и вывел на экран первый слайд. Кастельмар с высоты птичьего полёта сиял над аудиторией своей безупречной белизной.

— Надеюсь, — сказал Кайер, — в этот раз презентация у вас есть не в некотором смысле.

По рядам прокатился смешок. Леон дождался, пока он стихнет.

— В прямом, профессор.

Он переключил слайд. «Город как отель». Кто-то на задних рядах фыркнул. Леон не стал оборачиваться.

Первые несколько минут он говорил слишком быстро, и голос то и дело норовил сорваться в привычную лёгкость, в шутку, за которой можно спрятаться. Потом он дошёл до карты района у парка, до тёмной улицы вдоль ограды и единственного фонаря на перекрёстке. Он рассказывал, как шёл там ночью пешком, как от фонаря до фонаря было так темно, что не видно собственных ног. Он говорил о том, что хороший управляющий отеля первым делом думает, как гость будет возвращаться в номер поздно вечером. И что в городе, который хочет считаться удобным, об этом не думает никто.

Кайер слушал молча. Он не перебивал, не поднимал брови, не задавал вопросов, и с каждым слайдом это молчание становилось всё тяжелее. Красные попугаи смотрели на Леона в упор.

Когда Леон закончил, профессор долго ничего не говорил. Потом снял очки и медленно протёр их салфеткой, и Леон понял, что сейчас начнётся.

— «Удобство как право», — прочитал Кайер с последнего слайда. — Объясните.

Леон объяснил. Он сам удивился, как легко это вышло. Полчаса Эва гоняла его по этой формулировке вопросами, пока он не перестал путаться, и теперь слова находились сами, в правильном порядке, без «в некотором смысле» и без «множества факторов». Кайер задал ещё один вопрос, про бюджет района. Леон ответил и назвал цифру, свежую, из приложения к бюджету. Кайер задал третий, про то, почему именно освещение, а не транспорт или аренда. Леон подумал и сказал, что транспорт и аренда — это про то, как люди живут в городе днём, а освещение — про то, боятся ли они в нём ночью.

Кайер надел очки. — Это поверхностная работа, господин Ренар, — сказал он ровно. — Ваша метафора с отелем остроумна, но она вас подводит. Вы смотрите на горожан как на гостей. Гости приезжают и уезжают. Им должно быть удобно, но их не волнует, что будет завтра, и их ничто не связывает ни с соседями, ни с руководством города. Ваша модель хорошо объясняет, как сделать город приятным. Она совершенно не объясняет, как в нём жить.

Леон молчал. Возразить было нечего.

— Девять слайдов из шестнадцати можно выбросить без ущерба для смысла, — продолжил Кайер. — Снимки с дрона особенно. Вы знаете, сколько раз за этот семестр мне показывали Кастельмар с дрона? Я перестал считать второго сентября. — Он помолчал. — Но вот это. — Он кивнул на экран, где всё ещё висела карта района у парка с тёмной улицей вдоль ограды. — Это вы видели сами.

— Да, профессор.

— Это единственное место в вашей работе, где вы знаете, о чём говорите. И впервые на моей памяти вы говорите о чём-то, что знаете. — Кайер сделал пометку в списке. — Зачтено. С оговорками, которые я пришлю вам письменно. Садитесь.

Леон отключил ноутбук и пошёл на место. Ноги всё ещё были деревянными. Кто-то на задних рядах уважительно присвистнул, Мира уставилась на него с открытым ртом, а Даниэль, не поворачиваясь, протянул ему под партой кулак, и Леон, не глядя, стукнул в него своим. Алекс откинулся на стуле, посмотрел на Даниэля и прошептал: «Ты должен мне кофе». Элиза толкнула его в бок, а сама повернулась к Леону и одобряюще кивнула.

Когда Леон проходил мимо первого ряда, он скосил глаза на Эву. Она писала. Голова наклонена, карандаш бежит по странице. На него она не взглянула. Только пальцы, державшие карандаш, были чуть испачканы углём на подушечках. Кайер начал новую тему, а Леон, усевшись на место, почему-то думал вовсе не о своём успехе. Он думал о том, что Эва могла рисовать утром. Кота, студентов, бегущих мимо фонтана, чаек на набережной…

На перемене Даниэль молча сходил к автомату в коридоре и поставил перед Алексом бумажный стаканчик. Алекс так же молча отпил, поморщился, но допил до конца.

* * *

На большом перерыве они сидели на веранде кафе напротив главного корпуса. После дождя на столах ещё стояли лужицы, и официантка, молоденькая и рыжая, вытирая их, трижды спросила, не нужно ли Леону чего-нибудь ещё, хотя он заказал только кофе. На четвёртый раз Элиза ответила за него, что ему ничего не нужно, совсем ничего, и улыбнулась официантке так, что та сбежала.

— Итак, — сказала Элиза, сцепив пальцы под подбородком. — Кто ты и куда ты дел Леона?

— Я и есть Леон.

— Леон не знает, что такое приложение к бюджету.

— Я тоже не знала, — честно сказала Мира.

— Мира не знала, — подхватила Элиза. — А ты знал. И цифру назвал. И «удобство как право». Это что вообще?

— Это право на удобство, — сказал Леон. — Как право. Я же объяснял.

— Объяснял, — кивнул Даниэль. — Поэтому у меня тоже вопрос. — Он отпил кофе и посмотрел на Леона поверх чашки. — Кто тебе помогал?

— Никто.

— Варианты, — сказала Элиза, загибая пальцы. — Первый. Ты кого-то нанял. Какого-нибудь аспиранта, который продаёт курсовые, и он тебе ещё и речь написал.

— Кайер чует чужие тексты, — возразил Даниэль. — Он бы его съел. Не годится.

— Второй. Ты переспал с кем-то с пятого курса.

— За выходные? — уточнила Мира. — Ну то есть переспать-то он бы успел, хоть со всем пятым курсом… Но чтобы она, они… или он, — хихикнула Мира под гневным взглядом Леона, — успели за выходные научить его, что такое приложение к бюджету, — это вряд ли…

— Леон быстро учится, когда его правильно мотивируют, — невинно сказала Элиза.

Алекс молча посмотрел на неё. Элиза подняла руки: молчу, молчу.

— Третий, — сказал Даниэль, — ты продал душу дьяволу.

Все засмеялись, и Леон засмеялся вместе со всеми. А потом смеяться перестал, потому что подумал, что Даниэль, сам того не зная, попал почти в точку. Душу он, конечно, не продавал. Но в банке с надписью «Изюм» на чужой кухне сейчас лежал свёрнутый трубочкой договор с его подписью, и подпись эта стояла под пунктом, о котором его друзья не должны были узнать никогда. А рядом с договором лежал браслет из ракушек, купленный когда-то за сто сольдо на счастье. Выходило, что он и правда подписал договор с дьяволом и оставил ему в залог своё счастье. Дьявол носил очки в толстой оправе, сидел на первом ряду и делал вид, что его не существует. Леон печально улыбнулся своим мыслям.

— Отец нанял мне репетитора, — сказал он.

Эту фразу он придумал ещё в автобусе по дороге от Эвы, и всё утро крутил её в голове, чтобы она прижилась и звучала правдоподобно. Получилось неплохо. Отец, ультиматум, деньги урезаны, но на учёбу ему, конечно, не жалко.

— Репетитора, — с сомнением повторила Элиза.

— Репетиторшу, — уточнил Леон. — Страшную. Злую. Старую. Она меня всё воскресенье мучила. Я теперь знаю, что такое приложение к бюджету. Я теперь знаю такие вещи, которые никому не пожелаю знать.

— И как её зовут? — спросила Мира.

— Госпожа… — Леон на секунду запнулся. — Госпожа Изюм.

— Как?

— Это прозвище. Я ей придумал. Она сухая и сморщенная.

Мира прыснула, Элиза покачала головой, Даниэль хмыкнул и снова взялся за кубик. Только Алекс не засмеялся. Он смотрел на Леона спокойно, без всякого выражения, и Леон вдруг увидел, что друг смотрит не на него самого, а на его руку, лежащую на столе рядом с чашкой.

— Где браслет? — спросил Алекс.

Леон убрал руку под стол. — Потерял.

— Ты его год не снимал.

— Вот и потерял. В баре, наверное. Шнурок перетёрся.

Алекс ничего не сказал. Он ещё секунду смотрел на Леона, потом кивнул и отвернулся к Элизе, но Леон знал этот кивок. Так Алекс кивал, когда не верил ни одному слову, но решал пока не спрашивать.

— Леон!

Голос был звонкий и сладкий, и Леону он показался знакомым. По ступенькам веранды поднималась та самая блондинка, с которой они столкнулись в коридоре в четверг: идеально уложенные светлые волосы, бежевое пальто нараспашку и неизменный стакан смузи, на этот раз розового. Она подошла к их столику так уверенно, будто её здесь ждали, и положила ладонь Леону на плечо.

— Я тебя на концерте видела, — сказала она, наклоняясь к нему. Пахло от неё клубникой и чем-то ванильным, очень сладким. — Ты был на VIP-трибуне. Почему не помахал?

— Не заметил, — честно сказал Леон.

— Ну конечно, не заметил. — Она рассмеялась и шутливо стукнула его по плечу. — Ты никогда ничего не замечаешь. Ты и в июне не заметил, что обещал мне позвонить.

Элиза с огромным интересом рассматривала новоприбывшую барышню. Мира уткнулась в телефон. Даниэль сосредоточенно крутил кубик. А Алекс неожиданно заинтересовался прогнозом погоды и с несвойственным ему усердием рассматривал облака. Леон лихорадочно перебирал в памяти июнь. Июнь был длинным. В июне было много вечеринок.

— Шанталь, кажется? — пришла на помощь Элиза, сладко улыбнувшись.

— Шанталь, — подтвердила блондинка, не отводя глаз от Леона. — А ты Элиза. Я знаю. Сложно оставаться незамеченной, когда ты подружка Фруа.

Шанталь метнула восхищённый взгляд на Алекса. Элиза нахмурилась, но Шанталь этого даже не заметила. Элизу она, кажется, вообще не считала достойной внимания.

Тут взгляд блондинки упал на площадь, и её сладкая улыбка стала почти хищной. Леон проследил за её взглядом. Через площадь, вдоль самой стены главного корпуса, шла Эва. Она шла быстро, прижимая к себе сумку, и обходила стороной группку парней у фонтана, которые громко хохотали над чем-то в телефоне.

— О, — сказала Шанталь. — Ваша серая мышка. Вы с ней всё ещё нянчитесь?

— Мы с ней дружим, — сказала Мира, и голос у неё вдруг стал совсем не мягким.

— Ну да, ну да. — Шанталь отпила смузи. — Говорят, она на концерте тоже была. С группой. И даже, говорят, уехала с Киром Хантером. Врут, наверное. Кир Хантер и это. — Она хихикнула. — «Вэгэбондс», кстати, сегодня улетают. Вечерним рейсом. Полкампуса едет в аэропорт рыдать с плакатами.

— Так почему ты здесь? — спросил Леон.

Он знал, что она ответит, ещё до того, как спросил. Вопрос был нужен ей, а не ему. Леон прекрасно знал: такие, как Шанталь, ждут, чтобы их спросили, даже когда ответ очевиден. Леон умел подыгрывать девушкам в нужный момент, зная, что только так можно быстрее отделаться от ненужного внимания.

— А я остаюсь. — Она наклонилась ниже, и клубничный запах стал гуще. — Зачем мне аэропорт? Всё самое вкусное сейчас здесь.

Даниэль поперхнулся кофе. Элиза фыркнула. Леону очень захотелось закатить глаза, но он повернулся к Шанталь и, слегка отодвинувшись, улыбнулся ей своей фирменной улыбкой Ренаров.

— К сожалению, я должен тебя разочаровать. Всё самое вкусное за этим столом уже съели мои друзья, а я сегодня на строгой диете.

— Сегодня, — повторила Шанталь, и глаза у неё довольно сузились. Она услышала ровно то, что он хотел: что завтра всё может измениться. Этого должно было быть достаточно. — Хорошо. Я понятливая девочка. Мой номер у тебя есть, ты его в июне записал. — Она вытянула из держателя салфетку, достала из кармана пальто ручку и, придерживая салфетку у него на плече, быстро написала цифры. — Но я напомню. На всякий случай. — Салфетку она сунула ему в карман куртки, похлопала по нему ладонью, послала всему столу воздушный поцелуй и ушла, покачивая бёдрами.

— Она написала номер на салфетке, — сказала Мира, глядя ей вслед. — Кто сейчас так делает?

— Тот, кто знает, что иначе номер снова не запишут. — Элиза повернулась к Леону. — Ты её не помнишь. — Это был не вопрос.

— Помню.

— Как её зовут?

— Шанталь.

— Потому что я сказала.

Леон не ответил. Он смотрел на площадь. Эва дошла до угла корпуса, и навстречу ей вышли две девушки с её потока. Одна из них что-то спросила, и Эва остановилась, ответила, даже улыбнулась, а когда вторая коснулась её локтя, не отдёрнулась. Потом из-за угла вывернул высокий парень в спортивной куртке, торопливо и не глядя по сторонам, и Эва сделала шаг в сторону ещё до того, как он к ней приблизился. Небольшой шаг, почти незаметный, к стене, и Леон, если бы не смотрел специально, ни за что бы его не заметил. Парень прошёл мимо, даже не взглянув на неё. Эва постояла ещё секунду, поправила очки, хотя они сидели ровно, и пошла дальше.

С девушками она стоит спокойно, подумал Леон. С парнями держит дистанцию. Шаг в сторону, не назад. Спиной к стене. Он поймал себя на том, что запоминает это так же старательно, как вчера запоминал цифры из приложения к бюджету. Ему нужно понимать, с чем он работает, объяснил он себе. Хороший тренер сначала смотрит, как стоит ученик, и только потом показывает удар.

— Ты куда смотришь? — спросила Элиза.

— Никуда. — Леон отвернулся от площади и допил кофе. — Думаю о репетиторше. У нас с ней в среду следующее занятие.

* * *

Вечером он купил тетрадь. В киоске у остановки, обычную, в клетку, с синей обложкой, за полтора сольдо. Полтора сольдо стоил кофе в автомате. Леон расплатился, сунул тетрадь в рюкзак и вдруг подумал, что до этого никогда не знал, сколько стоит тетрадь.

В номере он положил её на стол, сел напротив и долго смотрел на синюю обложку. Потом открыл первую страницу и написал наверху: «Урок 1». Подумал и дописал: «Подтекст». Подумал ещё и подчеркнул. Ниже было пусто. Он понятия не имел, как это делается.

Можно было, конечно, импровизировать. Он всю жизнь импровизировал. Прийти, улыбнуться, рассказать пару историй, посмотреть ей в глаза, посмотреть, что из этого выйдет. С любой другой девушкой это сработало бы. Но любая другая девушка не сидела бы напротив него с карандашом и скетчбуком, не задавала бы уточняющих вопросов и не сказала бы потом, что это «сносно». Эва ждала лекцию. Нормальную, с планом, с материалами, с упражнениями. Её «Подготовься», произнесённое ровным и не терпящим возражений голосом, звучало у него в голове с самого утра.

Леон открыл ноутбук и набрал в поиске: «как научить человека флиртовать». Первые десять ссылок вели на сайты с заголовками вроде «Семь приёмов, после которых он твой» и «Как свести с ума любую за пять минут». Он открыл одну, прочитал три абзаца и фыркнул. Во второй автор советовал «понизить её самооценку небрежным замечанием о внешности, чтобы она начала добиваться вашего одобрения». На третьей мужчина в розовой рубашке обещал за три занятия научить «закрывать любую цель», и тут Леон не выдержал. Он хохотал минуты две, один в гостиничном номере, вытирал глаза и даже прочитал вслух, с выражением, абзац про «кинестетический якорь на локте». Эти люди, судя по всему, ни разу в жизни не разговаривали с женщиной дольше, чем едет лифт. Отсмеявшись, он захлопнул ноутбук.

Нет. Так дело не пойдёт.

Он полез в книжный магазин в телефоне и долго листал разделы, пока не наткнулся на небольшую книжку в бежевой обложке. Эрих Фромм, «Искусство любить». Название звучало как издёвка, но в аннотации было написано, что любовь — это искусство, которому можно научиться, как музыке или живописи, и что большинство людей даже не пытаются. Леон купил электронную версию, отметив про себя, что это вторая покупка за день и что он уже начинает считать. Начал читать в одиннадцать. В половине первого понял, что прочитал сорок страниц и ничего не пролистал. На сорок первой он остановился. Фромм писал об уважении и напоминал, что слово это происходит от латинского глагола «смотреть»: уважать — значит видеть человека таким, какой он есть. Леон прочитал это дважды и сделал скриншот.

Около часа телефон звякнул. «Привет, красавчик. Помнишь яхту Ромеро? Я в городе до пятницы». Номер был не подписан, имени он не помнил, яхту Ромеро помнил смутно.

«Шанталь?» — написал Леон, вспомнив салфетку.

Ответ пришёл через секунду. «Сирена. Но для тебя могу быть хоть Шанталь, хоть Клеопатрой. В любой позе ». Ещё неделю назад он ответил бы не думая, а в пятницу, возможно, был бы на этой яхте снова. Леон посмотрел на сообщение, перевернул телефон экраном вниз и вернулся к Фромму.

Фильм он выбирал весь вторник. Между парами, в перерыве, в автобусе по дороге в спортзал. Подтекст, думал он. Что на самом деле происходит между людьми, когда они говорят о другом. Он перебрал всё, что помнил. Старую классику, где герои говорили красиво, долго и всё время смотрели куда-то вдаль. Новые фильмы, где всё объясняли прямым текстом, чтобы зритель точно всё понял и ничего не пропустил. Пересмотрел пару сцен. Не то.

* * *