Научи меня любить

* * *

Номер в отеле ему достался ещё на первом курсе, когда он объявил родителям, что жить с ними в его возрасте уже неприлично, а искать квартиру ему лень, поэтому он подумывает жить с кем-то из друзей. Инес тогда всплеснула руками, наговорила много чего по-мирандски, а через неделю велела освободить для сына угловой люкс на верхнем этаже. Мать считала, что если не дома, то хотя бы под её крылом. С тех пор прошло больше двух лет. Но номер так и остался отельным люксом, не превратившись в дом: своего здесь у Леона было немного — спортивная сумка в углу, кали-палки, одежда в шкафу и бардак. Даже шампунем он пользовался исключительно гостиничным. Его устраивало такое положение дел.

Леон позвонил на ресепшн и попросил кофе и что-нибудь съедобное. Через двадцать минут официант вкатил тележку, пожелал приятного аппетита и бесшумно исчез. Только когда за ним закрылась дверь, Леон вспомнил про отцовские условия и минимальное содержание. Потом вспомнил, что ограничения вступают в силу с понедельника, а счёт за обслуживание номеров отец вряд ли станет проверять, и налил себе кофе с чистой совестью. Чашка была тонкая, белая, с золотым ободком по краю. Леон повертел её в пальцах и хмыкнул: точно такие же стояли вчера у Эвы на кухне. «Подарок», — сказала она тогда. Интересно, от Найджела? Этот мог позволить себе купить не то что сервиз — весь магазин фарфора. А может, от Кира? Наверное, группа приносила неплохой доход. Леон бросил гадать и наконец-то нехотя вспомнил о проекте.

Ноутбук нашёлся под кроватью. Леон устроился с ним на диване и открыл презентацию. На первом слайде по-прежнему сиял Кастельмар с высоты птичьего полёта, белый, цветущий и безупречный. Второй слайд всё ещё был пустым. Как неожиданно. Леон какое-то время смотрел на мигающий в пустоте курсор, потом вздохнул.

Задание Кайер дал ещё на первой неделе сентября: промежуточный проект по социальной политике, предложение по развитию городской среды, двадцать минут на защиту, потом вопросы Кайера. Название своей будущей работы «Социальная политика современного мегаполиса: вызовы и перспективы» Леон придумал за пять минут до дедлайна по выбору темы и очень собой гордился. Оно звучало масштабно. Оно намекало, что автор видит картину целиком. Оно ни к чему его не обязывало, и почти два месяца Леона это полностью устраивало.

Первые полчаса он честно искал материалы. Открыл сайт мэрии, нашёл городскую программу развития, пролистал её до середины и закрыл, потому что на седьмой странице так и не понял, о чём она. Посмотрел статистику по районам. Посмотрел красивые кадры Кастельмара на фотостоках. Ему приглянулись несколько снимков с дрона: белые террасы университета, рыжие краны старого порта, башни делового квартала, извилистые ленты набережных. Сверху город был безупречен, как макет в витрине агентства недвижимости. Леон скачал пять самых красивых снимков и вставил их в презентацию вслед за первым. Стало заметно лучше. Слайды больше не были пустыми. Потом он заказал себе ещё кофе, ответил Элизе, которая прислала в общий чат сорок фотографий с концерта и требовала оценить каждую, пролистал новости, посмотрел, сколько просмотров набрал ролик, где Гай срубает горлышко у бутылки шампанского, и вернулся к ноутбуку, когда за окном уже начинало темнеть.

Под снимками с дрона нужно было что-то написать. Что-то про развитие городской среды. Леон подумал, что когда мать собирается открыть новый отель, первым делом она думает, как сделать так, чтобы гостю было удобно. Где он захочет присесть, где ему станет жарко, где темно, куда он пойдёт ужинать и как вернётся обратно. У Инес Сагас-Ренар был список не меньше чем из двухсот пятидесяти вопросов, по которым она проходилась при планировке каждого нового отеля, и хотя бы раз в год она обновляла ответы для уже действующих. Леон с детства слышал их так часто, что они давно жили у него в голове сами собой.

Он напечатал на втором слайде: «Город как отель» — и посмотрел на эти три слова с уважением. Минут пять ему казалось, что это гениально. Потом он попытался объяснить, что именно имеет в виду, и написал: «Каждый житель — гость. Гостю должно быть удобно». Перечитал. Стёр «каждый». Вернул. Стёр всё предложение и написал заново, теми же словами.

Телефон завибрировал. Алекс: «Жив?»

«В некотором смысле», — ответил Леон.

«Проект?»

«В процессе», — ответил Леон. Алекс прислал фейспалм и написал: «Держу за тебя кулачки».

К пяти часам в презентации было девять слайдов: пять снимков с дрона, заголовок, «Город как отель», слайд со статистикой, которую Леон не понимал, и последний, со словом «Спасибо за внимание», который он сделал сразу, потому что это было проще всего. Леон смотрел на них и с каждой минутой всё яснее понимал, что двадцать минут перед Кайером эти девять слайдов не продержатся. Не хватит даже на три минуты. Потом Кайер снимет очки, протрёт их краем гавайской рубашки и спросит что-нибудь вежливое, и на этом всё кончится. Отстранение. Звонок Верт. Отец. Районная приёмная в Южном порту, с девяти до шести, заявления о протёкших крышах.

Он закрыл ноутбук, открыл снова и написал на втором слайде под «Городом как отелем»: «Удобство как право». Это звучало как что-то из учебника. Что это значит, он не знал.

Телефон завибрировал ещё раз. Леон потянулся к нему, ожидая увидеть очередную фотографию от Элизы, и замер.

«Сколько слайдов готово?»

Вместо имени номер был подписан смайликом-мышкой. Леон записал его в телефон ещё на первом курсе, когда просил Эву помочь с очередным заданием. Элиза однажды увидела эту «подпись» и долго ему втирала про штампованное мышление и навешивание ярлыков.

«У меня всё под контролем», — Леон сел ровнее и напечатал ответ.

Ответное сообщение пришло почти сразу. Леон представил, как она сидит на своей кухне, смотрит на экран и прекрасно понимает, что никакого контроля у него нет.

«Я подумала. Предложение в силе. Ты подумал?»

Леон перечитал это три раза. Потом положил телефон на диван экраном вниз, встал, подошёл к окну и посмотрел на набережную, где уже зажигались фонари. Вернулся. Перевернул телефон. Сообщение никуда не делось.

Она была трезвой. Неужели Эва проснулась, умылась, переплела косу, приготовила себе завтрак, всё это время обдумывая то, что наговорила ночью, и вместо того чтобы сгореть со стыда, взяла телефон и написала первой?

«Ты точно трезвая?» — напечатал он.

«Жду к шести. Приезжай».

Больше она ничего не написала. Ни смайлика, ни «если хочешь», ни «можем обсудить». Часы на экране показывали пять минут шестого.

* * *

В автобусе было тепло и сыро. Пока Леон ждал на остановке, начал накрапывать дождь, первый за несколько недель, и пассажиры заходили, отряхивая зонты и ругая погоду. Леон сел у окна и прислонился лбом к холодному стеклу.

Ехать было минут пятнадцать. Не так много времени, чтобы придумать выход из столь щекотливой ситуации. Вариантов было несколько. Можно было приехать и сказать, что вчерашнее было шуткой, что они оба были пьяны и что лучше забыть. Она покраснеет, кивнёт, и, может быть, всё-таки поможет с проектом просто так, по старой памяти, как помогала всегда. Можно было сразу перевести разговор на учёбу и сделать вид, что второй части сделки никогда не существовало. Можно было пообещать ей что-нибудь другое взамен: познакомить с нужными людьми, замолвить слово перед отцом насчёт стажировки, ещё что-нибудь. Леон перебирал варианты, и каждый казался ему вполне рабочим до тех пор, пока он не вспоминал короткое «Я подумала. Предложение в силе».

Автобус свернул с набережной и пополз вверх. Дождь усилился. За окном проплывали магазины с опущенными ставнями, кафе, где под навесом курили официанты, остановка, на которой никто не ждал. Леон смотрел на всё это и ничего особенного не видел. Город как город.

Хорошо, думал он. Допустим, выкрутиться не получится. Допустим, она упрётся. Тогда нужно хотя бы урезать сделку до чего-то приемлемого. Учёба. Флирт, свидания, взгляды, всё, что она там перечисляла. Это пожалуйста, это даже забавно. Но до конца — нет.

Леон слишком хорошо знал, как это бывает. Девушки, с которыми он проводил ночь, на следующий день начинали смотреть на него иначе. Кто-то писал сообщения, кто-то караулил у аудитории, кто-то рассказывал подругам то, чего не было, и это было терпимо, пока речь шла о девушках, которые с самого начала знали, на что идут. Эва не знала ничего. Она заучила бы его, как учебник, и влюбилась бы в него, как в учебник: целиком, всерьёз и с конспектом. А влюблённая девушка, которая знает про него то, чего не знает никто, — это рычаг. Стоит сделке выплыть наружу, и это будет скандал, которого ему не простят. «Наследник Ренаров соблазнил и использовал бедную талантливую студентку!» Не теперь, когда у отца впереди кампания, а мать виновато гладит его по голове и называет лисьей мордой, но полностью на стороне отца.

А если он откажется совсем, подумал он, глядя на мокрую остановку, она найдёт кого-нибудь другого. Она упрямая, он это уже понял. Найдёт какого-нибудь Тони, который не станет ничего объяснять и ни о чём спрашивать. Наутро исчезнет, и она совсем рассыплется на кусочки. И уже ничто не поможет. Так что, если подумать, он делал доброе дело. Почти благородное.

Эта мысль ему понравилась. До самой остановки у парка он старался её не трогать, чтобы не развалилась.

* * *

Дверь Эва открыла сразу, как будто стояла за ней и ждала. От вчерашней девушки в синем платье не осталось ничего. Коса снова была тугой, очки сидели ровно на переносице, а вот всё остальное: длинный пушистый свитер нежно-сиреневого цвета, мягкие брюки в мелкий жёлтый цветочек и вчерашние толстые шерстяные носки. Такую Эву Леон видел впервые. Ещё один образ. Она стала удивлять его чаще, чем ему хотелось бы.

— Привет, — сказала она, и кончики её ушей заалели в ту же секунду.

— Привет.

— Ты промок.

— Немного.

— Проходи. — Она отступила, пропуская его, и чуть не задела плечом зеркало. — Тапок нет. Пол тёплый. Ну, ты знаешь.

Он знал. И это удивляло Леона. Второй раз за сутки он оказался в квартире Эвы. На кухне горел свет, и на столе уже стояли две тонкие чашки с золотым ободком, заварочный чайник и закрытый скетчбук в тёмной обложке, при виде которого Леон напрягся. А вот пирога не было, и Леон поймал себя на том, что немного разочарован.

Эва налила чай, села напротив и положила ладони на скетчбук. Потом убрала ладони на колени. Потом снова положила на скетчбук.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Ты написала.

— Да. — Она кивнула и замолчала.

Молчание затянулось. Эва смотрела в чашку, Леон смотрел на Эву и понимал, что большинство вариантов, придуманных в автобусе, были рассчитаны на другую девушку: на ту, что будет краснеть, мямлить и с облегчением соглашаться всё забыть. Эта краснела и молчала, но о том, чтобы забыть, речи явно не шло. А значит, рабочим может быть только последний.

— Слушай, — начал он. — Насчёт вчерашнего. Мы оба были…

— Я помню, какими мы были, — сказала Эва, по-прежнему глядя в чашку. — Я всё помню. Я думала весь день. — Она наконец подняла глаза, и он увидел, что ей ужасно неловко, но в глазах при этом не было ни капли сомнения. — Мне неудобно. Очень. Но я не передумала.

Леон откинулся на спинку стула. Эва открыла скетчбук на вчерашней странице. Три пункта, три обведённые цифры.

— Если ты пришёл отказаться, — сказала она тихо, — скажи сразу. Я помогу тебе с проектом в любом случае. Это не условие.

Это было неожиданно. Леон посмотрел на неё внимательнее. Она сидела очень прямо, сцепив пальцы на краю стола, и по ней было видно, что она приготовилась к отказу и заранее решила, что не обидится. Или, по крайней мере, не покажет.

И ровно в эту секунду он понял, что отказываться не будет. Он так и не решил, хорошо это или плохо.

— Я пришёл предложить поправку, — сказал он.

— Поправку? — Эва моргнула.

— К пункту второму. — Он постучал пальцем по странице. — Учёба — да. Флирт, свидания, взгляды, прикосновения, всё, что ты там хотела, — да. Я научу. Но до конца мы не дойдём.

Он ждал, что она обрадуется. Или хотя бы выдохнет с облегчением. Вместо этого Эва выпрямилась ещё сильнее и спросила совсем другим голосом, коротким и ровным:

— Почему?

Этот голос он уже слышал несколько раз. И всё равно на секунду растерялся.

— Потому что тебе это важнее, чем ты думаешь, — сказал он. Это прозвучало хорошо, почти взросло, и он сам себе почти поверил. — Первый раз не должен быть по учебнику. Ты потом пожалеешь. — Он помолчал и добавил мягче: — И для Кира это будет важно. Поверь мне.

На имени Кира Эва вздрогнула. Леон понял, что попал.

— Ты не можешь этого знать, — сказала она, но уже не так твёрдо.

— Могу. Я опытнее. И как ты вчера сказала? Рыцарь в сияющих доспехах. — Леон усмехнулся.

— Или лис. Я ещё не решила, если ты не помнишь.

Она посмотрела на него долгим взглядом, и Леон почувствовал себя так, будто его поймали на списывании. Потом она опустила глаза в скетчбук, взяла карандаш и под тройкой вывела цифру «4».

— Хорошо, — сказала она. — Пункт четвёртый. Черта. — Карандаш прошуршал по бумаге. — Но тогда я хочу знать, где она. Чтобы не было «а это мы не будем, а это мы тоже не будем». Всё, что до черты, — по программе. Полностью.

— Полностью, — повторил Леон.

Он развернул скетчбук к себе. Под каждой цифрой её ровным почерком было записано по несколько слов, коротко, как в конспекте. Леон пробежал страницу глазами и понял, что ещё может всё повернуть назад. Проверить не помешает. Если она сейчас дрогнет, никто не будет виноват.

— Пункт второй, — прочитал он вслух, медленно, низким бархатным голосом, каким обычно говорил девушкам на ухо то, что не говорят при свете. — «Флирт». — Пауза. — «Свидания». — Пауза длиннее. — «Отношения». — Он поднял на неё глаза и чуть улыбнулся. — «Близость».

Её собственные слова, такие деловые на бумаге, в его голосе звучали совершенно неприлично. Эва покраснела так, что даже очки, казалось, запотели от жара, которым полыхали её щёки.

— А дальше? Пункт третий. — Она выпрямила спину, готовясь слушать до конца.

Леон посмотрел на страницу. «Никаких обязательств. Никаких чувств».

— Пропустим, — сказал он уже нормальным голосом и вернул ей скетчбук. — Его так не прочитаешь. — И, всё ещё надеясь, что она отступит, добавил: — Полностью — это включая то, что тебе не понравится.

— Например?

— Например… — Он хотел додавить до конца. — Раздеться передо мной. Или смотреть, как я раздеваюсь.

Эва побледнела. Он ждал, что она покраснеет, а она побледнела разом, даже губы стали мертвенно-бледными. Карандаш замер над страницей. Леон уже пожалел, что сказал это, и собрался было извиниться, но она вдруг снова начала писать, медленно и очень аккуратно, как пишут под диктовку.

— Включая… — сказала она, не поднимая глаз. — Записала.

Леон смотрел на её макушку, на пальцы, с силой сжимавшие карандаш, на бледные щёки. Ему впервые за этот разговор стало не смешно.

— Эва. Если ты…

— У меня тоже есть условие. — Она отложила карандаш и посмотрела на него. — Откуда я знаю, что ты меня не кинешь?

— В смысле?

— В прямом. Я сейчас помогу тебе с проектом. Завтра ты его сдашь. А послезавтра скажешь, что передумал, или что тебе некогда, или вообще ничего не скажешь и будешь делать вид, что меня нет. — Она говорила спокойно и без обиды, будто перечисляла риски в бизнес-плане. — Ты так делаешь. Ты не нарочно, я знаю. Но ты так делаешь.

Леон хотел возразить и не нашёл чем. Она была права, и знала это лучше, чем он.

— И что ты предлагаешь? Расписку?

— Расписку тоже, — кивнула Эва. — Но расписку ты забудешь легко. Мне нужен залог.

— У меня даже машины теперь нет.

Эва ничего не ответила. Она смотрела на его правое запястье. Леон проследил за её взглядом и понял раньше, чем она успела сказать.

— Нет, — сказал он.

— Ты сам говорил, что это не безделушка.

— Это не безделушка.

— Тогда это хороший залог. — Эва протянула ладонь через стол. — Верну, когда сделка закончится.

— В апреле?

— В апреле.

Леон посмотрел на браслет. Ракушки, нанизанные на выцветший шнурок, одна со сколом, одна с перламутровым фиолетовым отливом. Сто сольдо за счастье. Он носил его почти год и сам не знал зачем.

— Он ничего не стоит, — сказал он. — Ты сама считала. Два с половиной проездных.

— Для тебя стоит, — сказала Эва. — Иначе бы ты не спорил.

Он развязал шнурок. Пальцы не слушались, и узел поддался только с третьего раза. Эва взяла браслет осторожно, двумя пальцами, встала, подошла к полке с подписанными банками и, подумав секунду, сняла одну из них. Банка была пустой. На этикетке ровным почерком с наклоном было написано: «Изюм».

— Серьёзно? — Леон не выдержал и рассмеялся.

— Он у меня всё равно никогда не кончается, — невозмутимо сказала Эва, опуская браслет в банку. — Потому что я никогда его не покупаю. Терпеть его не могу.

Крышку она закрывать не стала. Оставила банку на краю стола, развернула к нему скетчбук и протянула карандаш.

— Распишись. Под четвёртым пунктом.

Леон расписался. Подпись вышла кривой, с размашистым «Р», которое он когда-то позаимствовал у отца. Эва посмотрела на неё, кивнула и расписалась рядом, мелко и чётко. Потом аккуратно, по сгибу, вырвала страницу из скетчбука, свернула её трубочкой и опустила в банку, к браслету. Закрыла крышку, поставила банку на полку, между гречкой и рисом, и только после этого, помедлив, протянула ему руку через стол.

Ладонь у неё оказалась холодной, хотя на кухне было тепло, и Леон почувствовал, как она напряглась, когда он сжал пальцы. Сам не зная зачем, он задержал её руку в своей и медленно провёл большим пальцем по костяшкам. Проверка, сказал он себе. Рука под его пальцами дёрнулась, и Леон почувствовал, как Эва чуть не вырвалась — и как не дала себе этого сделать. Она прикрыла веки, и он почти слышал, как она считает. Раз. Два. Три. Плечи у неё опустились, пальцы перестали каменеть. Только после этого она спокойно, без всякой спешки, забрала руку. Леон наблюдал за ней как заворожённый.

— Первый урок не сегодня, — сказал он, когда она подняла на него глаза за толстыми стёклами очков. Голос прозвучал хрипловато, и он откашлялся. — Я не готов. И времени нет.

— Я знаю. — Эва уже открывала ноутбук, и от её смущения вдруг не осталось и следа. — Сегодня проект. Показывай.

* * *

Он показал. Эва смотрела на слайды молча, и с каждым следующим Леону всё сильнее хотелось забрать ноутбук и уйти. Пять красивых снимков с дрона она пролистала, не задерживаясь. На статистике остановилась, прищурилась и спросила, откуда цифры. Леон сказал, что с сайта мэрии. Эва сказала, что эти цифры позапрошлого года, и что на сайте мэрии есть свежие, только их надо искать не в разделе «Статистика», а в приложении к бюджету, потому что так у них устроено. Леон спросил, откуда она это знает. Эва посмотрела на него так, что он не стал спрашивать дальше. Дойдя до конца, она вернулась ко второму слайду.

— «Город как отель», — прочитала она вслух.

— Это рабочее название, — быстро сказал Леон.

— «Каждый житель — гость. Гостю должно быть удобно». — Эва помолчала. — Это ты сам придумал?

— Ну… да. Мама так думает про отели. Где гостю удобно, где жарко, где темно, куда он пойдёт ужинать. Я просто…

— Это неплохо, — сказала Эва.

Леон замолчал на полуслове. Он был готов к чему угодно, но не к этому.

— Правда?

— Правда. Это необычный угол. Кайер любит необычные углы, если за ними что-то есть. — Эва подперла подбородок кулаком. — Но ты смотришь сверху. Всё сверху. Дрон, статистика, «гость». Ты пишешь про город так, как управляющий смотрит на отель с балкона пентхауса. Красиво, всё на месте, гости довольны.

— А что не так?

— А ты сам что видишь, когда идёшь по городу?

Он открыл рот и закрыл. Вопрос был простой, но ответа на него у Леона не было.

— Я не хожу по городу, — сказал он наконец. — Я езжу. Ездил.

— Теперь ходишь, — сказала Эва. — Вчера ты шёл от набережной к парку. Пешком, ночью. Что ты видел?

— Тебя.

Он сказал это машинально, и только потом сообразил, как это прозвучало. Эва покраснела, но не отвела взгляд.

— Кроме меня.

Леон задумался. Вспомнил поющую набережную, тихую улицу, уходящую вверх, балконы с виноградом, закрытую пекарню с круассаном на стекле. Пятиэтажки. Окно, в котором кто-то гладил рубашку. Перекрёсток у парка.

— Там было темно, — сказал он медленно. — У парка. Фонарь горел только один, на перекрёстке, а дальше, вдоль ограды, ничего. Я тогда подумал, что если бы с тобой что-то случилось там, в темноте, никто бы даже не увидел.

Эва ничего не сказала. Она смотрела на него, и выражение у неё было странное, внимательное и немного удивлённое. Такого она от него явно не ждала.

— Вот, — произнесла она наконец. — Вот это ты видел сам. Это и пиши.

Дальше было хуже. Эва отказалась писать за него хоть слово. Леон попробовал попросить её набросать хотя бы вступление, потому что «у тебя это лучше получается», и получил в ответ ноутбук, развёрнутый к нему клавиатурой. Он попробовал открыть её прошлогоднюю работу по смежной теме, которую она когда-то давала ему почитать, и Эва, не поворачивая головы, сказала, что на эту работу ссылалась Верт в своей статье и что Кайер её читал. Он нашёл в сети подходящий абзац из какого-то отчёта и вставил его в слайд, переставив пару слов. Эва прочитала, сказала название отчёта, год и номер страницы и добавила, что переставлять слова бесполезно, потому что Кайер узнаёт чужой текст по интонации. Леон стёр абзац и написал свой. Вышло хуже, чем в отчёте, но Эва кивнула, и почему-то это было приятнее, чем он ожидал.

Когда речь заходила о деле, она менялась. Голос становился ровным и уверенным, фразы длинными и выстроенными, и всё раскладывалось по местам: муниципальное финансирование, программы благоустройства, бюджет района, кто за что отвечает и почему ничего не делается. Она говорила и одновременно что-то набрасывала карандашом на полях скетчбука, стрелки, кружки, какие-то схемы, и Леон смотрел на неё и вспоминал, как отец по субботам за ужином рассказывает о городе. С тем же лицом. С тем же светом в глазах, которого Леон никогда в себе не находил. Когда она в очередной раз наклонилась к экрану, коса соскользнула у неё с плеча, и мягкий кончик волос коснулся его руки. Леон поймал себя на том, что читает одну и ту же строчку в третий раз.

Дождь за окном то стихал, то начинался снова. Чай остыл, и Эва поставила чайник ещё раз, потом ещё. Около десяти она, не спрашивая, достала из холодильника остатки пирога, разогрела и поставила перед ним. Леон съел, не отрываясь от экрана, и только потом заметил, что она на него смотрит.

— Что?

— Ничего. — Эва отвернулась к окну. — Ты всегда ешь, когда думаешь? Не замечал?

Он не замечал. Но теперь, когда она сказала, жевать под её взглядом стало неловко.

К полуночи в презентации было шестнадцать слайдов. Снимки с дрона остались, но теперь между ними появилась карта района у парка с отмеченным перекрёстком и тёмной улицей вдоль ограды. Появилась статистика, свежая и правильная. Появилось «Удобство как право», и на этот раз Леон знал, что это значит, потому что полчаса объяснял Эве, а она полчаса задавала вопросы, пока он не перестал путаться. «Город как отель» остался на втором слайде. Эва сказала, что трогать его не нужно.

— Это сносно, — сказала она, пролистав презентацию от начала до конца. — Кайер будет не сильно доволен, но примет.

— Сносно, — повторил Леон. — Ты умеешь поддержать.

— Моя задача сейчас не поддержать тебя, а оценить. — Она закрыла ноутбук и вдруг улыбнулась, совсем чуть-чуть, одним уголком рта. — Но для одного вечера это очень хорошо. Правда.

* * *

Леон зашнуровывал мокрые кеды и чувствовал на себе её взгляд. — Спасибо, — сказал он, выпрямляясь. — Серьёзно.

— Это пункт первый, — ответила Эва. — Не за что. — Она помолчала, глядя куда-то на вешалку. — Первый урок в среду. Подготовься.