Научи меня любить

Она так и не договорила, только махнула рукой в сторону целующейся парочки в углу. — Я такая. Замкнутая. С рождения.

Леон кивнул. Он видел, как она застыла от руки Тони, и видел, как зависли у неё руки у мотоцикла. Скромные люди могут стыдиться, стесняться, но так они не боятся. Но, несмотря на это, ему показалось, что её «с рождения» очень похоже на её же «Я дома. Сплю». Он не стал спорить.

— Детки, — сказала Марта из-за стойки, — я старая женщина, и мне пора спать. Старики уже ушли, Тони унесли друзья. Остались вы да эти голубки.

Леон посмотрел на часы над дверью. Было без двадцати четыре.

* * *

Он заплатил за обоих, хотя Эва и пыталась сунуть Марте деньги, и мысленно отметил, что в ближайшие месяцы такого себе уже не сможет позволить. Марта взяла у него купюры, отсчитала сдачу до последней монеты и, когда он уже повернулся к двери, сказала ему в спину:

— Проводи её. Она живёт в двух кварталах, но сегодня это далеко.

На улице похолодало. Над парком висел туман, фонари расплывались в нём жёлтыми пятнами, и где-то за деревьями сонно кричала птица. Эва снова несла туфли в руке, ступая босиком по мокрому от росы тротуару, и Леон шёл рядом, не касаясь её, отставая на полшага. На бордюре у парковых ворот она оступилась, качнулась, и он, не успев подумать, поймал её за локоть.

Она не вздрогнула. Не застыла, не отдёрнула руку. Просто выпрямилась, сказала «Спасибо» и пошла дальше, а Леон ещё несколько шагов чувствовал под пальцами её кожу, тёплую и чуть влажную от тумана.

Дом оказался обычной пятиэтажкой из светлого кирпича, с цветами на балконах и аккуратной табличкой у подъезда: «Просьба не оставлять велосипеды на лестнице». Эва остановилась у двери, нашарила ключи в маленькой сумочке на длинном ремешке и обернулась к нему. Хвост у неё растрепался, одна резинка сползла почти до конца волос, очки снова съехали на кончик носа.

— Спасибо, — сказала она. — За Тони. И за Найджела.

— Не за что.

— Есть за что. — Эва помолчала, вертя ключи на пальце. Потом подняла голову, и Леон с удивлением понял, что она смотрит ему прямо в глаза. — Хочешь зайти? На чай. У меня есть пирог. Настоящий. С вишней. Никакого изюма.

Леон смотрел на неё и молчал. Девушка в вечернем платье, босиком, в четыре утра, у двери собственного подъезда, после пары стаканов виски, звала его к себе. Любая другая на её месте сказала бы ровно то же самое и имела бы в виду ровно то, о чём он подумал.

Эва ждала ответа, слегка наклонив голову, и в её лице не было ни намёка на игру.

— Ты понимаешь, что ты мне сейчас предлагаешь, Эва?

Глава 5. Деловое предложение

Ключи перестали крутиться у Эвы на пальце. Она застыла, приоткрыв рот.

— Чай, — повторила она. — С пирогом.

— Эва.

— С вишнёвым, — уточнила она так, словно всё дело было в начинке.

Леон молчал и ждал. Он видел, как до неё доходит. Сначала сошлись к переносице брови, потом взгляд метнулся с его лица на дверь подъезда, на собственные босые ноги, на туфли в руке и снова вернулся к нему. Краска поползла от шеи вверх, и даже в жёлтом свете фонаря было видно, как вспыхнули у неё уши.

— Нет, — выдохнула Эва. — Нет-нет-нет. Я не… Нет… — Она прижала туфли к груди, и Леон с трудом удержался от смеха.

— Сейчас четыре утра, — затараторила Эва, глядя куда-то в район его ключицы. Она пыталась придать голосу деловитости, но он дрожал и в нём отчётливо слышалась паника. Слова толкались и наступали друг другу на пятки. — Такси нет, ты сам сказал. Ведь так? Первый автобус от парка пойдёт без пяти шесть. До остановки восемь минут. Значит, тебе почти два часа сидеть на лавочке в тумане. Я просто хотела… у меня чайник есть, и пирог. Больше ничего. То есть ничего такого. Я просто подумала…

Она осеклась. Взгляд её ушёл куда-то за его плечо и там задержался. Лицо стало серьёзным, почти строгим, и Эва чуть заметно качнула головой, коротко, из стороны в сторону, как качают, когда говорят «не надо».

Леон обернулся. Двор был пуст. Под ветром качались ветки, по асфальту ползли их тени, у мусорных баков сидела на крышке пёстрая кошка и с отвращением смотрела на туман. Больше никого.

— Что там?

— Ничего. — Эва засуетилась, переложила туфли из одной руки в другую, уронила ключи и тут же их подняла. — Кошка. Соседская. Она вечно… Всё в порядке.

Кошка зевнула и отвернулась. Леон ещё раз оглядел двор, пустые окна, тёмную арку на улицу и решил, что виски у Марты был крепче, чем казалось.

— Без пяти шесть, говоришь? — переспросил он.

— Пятьдесят пятый маршрут. — Эва кивнула. — До набережной, а там пересадка куда угодно.

Леон прекрасно понимал, что Эва звала его исключительно на чай, но было забавно наблюдать за тем, как она пытается вывернуться из щекотливой ситуации. Он пытался не улыбаться, чтобы не смутить её ещё больше, но уголки губ предательски ползли вверх.

— Ладно. — Леон взъерошил волосы, слегка влажные от ночного тумана. — Два часа на остановке звучат хуже, чем вишнёвый пирог.

Эва шумно выдохнула и набрала код на домофоне. Замок щёлкнул. Эва потянула на себя тяжёлую подъездную дверь. Леон перехватил дверь за косяк и придержал, пропуская Эву вперёд. Она неловко проскользнула мимо него в подъезд. Помятый розовый цветок выскользнул из растрепавшегося хвоста и приземлился к ногам Леона. Эва, не обратив на беглеца никакого внимания, пошла к лестнице, шлёпая босыми ступнями по каменному полу.

Леон наклонился и поднял цветок. Лепестки побурели по краям, один надорвался. Оставлять его валяться на полу было жалко, и он, не думая, сунул цветок в карман куртки.

* * *

Эва жила на третьем этаже. Квартирка была совсем небольшой. Эва щёлкнула выключателем, и прихожую залил тёплый, неяркий свет.

— Разувайся. То есть… — она посмотрела на свои ноги, все в серой уличной пыли, и вдруг хихикнула. — Ну, ты понял.

Леон снял кеды и осмотрелся по сторонам: вешалка с серым пальто и дождевиком, несколько пар кроссовок в обувнице, зонт в углу, зеркало в тёмной деревянной раме с полочкой, керамическая миска для ключей, забитая всякой мелочью и букет из сухоцветов рядом. Ничего лишнего или случайного. Пол под ногами оказался тёплым, и Леон невольно пошевелил пальцами. Ночь сегодня была прохладной, и к концу их прогулки он продрог.

— Кухня там, — Эва махнула рукой налево. — Чайник на плите. Мне нужно… — она снова посмотрела вниз, — помыть ноги. Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Ты смеёшься лицом.

Она скрылась за дверью ванной, и через секунду зашумела вода. Леон пошёл налево.

Кухонная столешница шла вдоль левой стены, и над ней висело всего два шкафа. Рядом на крючках красовались чугунная сковородка и сотейник с медным дном. На плите стоял старый медный чайник. На открытых полках толпились банки с крупами и специями, подписанные от руки аккуратным почерком с наклоном. Около окна, на котором в горшках росли базилик и розмарин, располагался небольшой круглый стол с плетёными стульями и мягкими подушками на них. Дальше пространство плавно переходило в кабинет, отделённый от кухни несколькими ступенями и книжными стеллажами. Было уютно.

Леон подошел к холодильнику и внимательно рассмотрел прикреплённые на него магнитами листы плотной бумаги: углём набросанные крыши, кусок набережной, чья-то рука на перилах, кошка, похожая на ту, что сидела во дворе. Красиво.

Чайник оказался полным, и Леон просто зажёг под ним огонь. Потом открыл шкаф в поисках чашек и замер. Перед ним красовался сервиз тонких, почти прозрачных на просвет чашек. Белых с едва заметным золотым ободком. Леон знал эту посуду. Точно такую же мать заказывала для люксов «Сагас Империал» и каждый раз ругалась на горничных, когда та билась: одна чашка стоила как ужин на двоих в хорошем ресторане. Он осторожно достал две и поставил на стол.

В кабинет он заглянул краем глаза: книги с корешками на разных языках, отдельная полка с дисками, у окна письменный стол с лампой на гнутой ноге, небольшой диванчик, плед на нём и шторы в цветочек. Не хватало только кота для полной картины. Спальня видимо располагалась в противоположной стороне квартиры.

Вода в ванной стихла. Эва вернулась в домашних мягких брюках, толстых шерстяных носках и том же синем платье, которое теперь казалось поверх всего этого совсем нелепым.

— Осматриваешься? — сказала она и почему-то смутилась, когда её взгляд упал на чашки на столе.

— Красивые. — Леон проследил за её взглядом.

— Подарок. — Эва отвернулась к холодильнику и достала оттуда блюдо, накрытое льняной салфеткой. — Садись.

Пирог оказался открытым, с решёткой из теста поверх тёмной, блестящей вишни. Эва резала его медленно и очень сосредоточенно, высунув кончик языка. Виски у Марты был хорош, жаль, он не запомнил марку.

— Давай я.

— Я сама. Я трезвая.

— Конечно. — Леон улыбнулся.

— Почти трезвая, — поправилась она и положила ему на тарелку кусок вдвое больше своего и села напротив.

Пирог был что надо. Тесто таяло, вишня была кислой ровно настолько, чтобы оттенять сладость теста. А между начинкой и коржом был секретик, от которого сносило голову — тонкий слой молочного шоколада. Леон съел свой кусок и тут же мысленно поблагодарил себя за решение зайти в гости, а не торчать два часа на остановке в гордом одиночестве.

— Найджел соврал, — сказал Леон, с надеждой поглядывая на оставшийся пирог. — Про ужасные пироги.

— Найджел при мне ни разу не съел ни кусочка, — фыркнула Эва. — Говорит, что сладкое вредно для мозгов. — Она хитро глянула на Леона и, не спрашивая, положила ему добавку. — Но все знают, что, когда никто не видит, он жуткий сладкоежка. Гай однажды застал его ночью на кухне с целым противнем.

Она налила чай, обхватила чашку обеими ладонями и откинулась на спинку стула. Леон с наслаждением жевал добавку, когда его вдруг осенило.

— Ты для них приготовила? — Он чуть помедлил, наблюдая за её реакцией. — Для Кира?

— Возможно. Но сейчас это уже неважно… Ешь давай.

Чайник тихо посвистывал на плите. За окном серело, и верхушки деревьев укутанного в туман парка начинали светлеть.

* * *

Леон вышел из ванной, и его взгляд упал на фотографии в простых одинаковых рамках. Снимки расположились на стене у закрытой двери, которая, по всей видимости, вела в спальню. На одной совсем юный Гай в огромной зелёной шапке лепрекона корчил рожу прямо в объектив. На другой Илай сидел на камне над горным озером, скрестив ноги, и смотрел мимо камеры так же, как смотрел мимо Леона на крыше. Кир на мотоцикле, ещё без татуировок, худой и не такой лощёный. Найджел за роялем, спиной к фотографу, с длинными волосами, перевязанными шнурком. Четверо парней, мокрые до нитки, на деревянных мостках, и с краю девчонка лет двенадцати с косой, замотанная в полотенце так, что видно было только макушку и одну руку.

— Это вы? — спросил Леон, вернувшись на кухню. — На мостках.

— Мы. — Эва кивнула, не поднимая глаз от чашки. — Озеро в горах. Там летом холодно даже в августе, а они всё равно прыгали. Я не прыгала. Но однажды Найджел с Киром бросили меня в воду. Им показалось это смешным. — Эва фыркнула себе под нос.

— А бабушка?

— Что бабушка?

— Ты говорила, бабушка работала в том доме. Её фотографий нет.

Эва помолчала. Повернула чашку на блюдце, сначала в одну сторону, потом в другую.

— Она не любила фотографироваться, — сказала она наконец. — Как и я.

— А твои родители?

— Чай остынет, — Эва подвинула чашку свежего чая Леону. По всей видимости, ответ не подразумевал возражений.

Леон отпил чай. Спорить было глупо, да и не его это было дело. Но про себя он отметил, что ни разу не слышал, чтобы Эва Бюри рассказывала о своей семье.

* * *

Эва поднялась, чтобы снова поставить чайник, слегка покачнулась и со старательной осторожностью направилась к плите. У Леона, наоборот, становилось всё яснее в голове, и чем яснее становилось, тем сильнее ему хотелось кое-что ей объяснить.

— Слушай, — сказал он. — Насчёт твоего приглашения.

— Я же объяснила. Автобус без пяти шесть.

— Ты объяснила мне. А тому Тони из бара ты бы ничего объяснить не смогла. — Леон отодвинул тарелку. — Смотри. Девушка в три часа ночи пьёт с парнем в баре. Он за неё заступается. Платит. Провожает до дома. У подъезда она смотрит ему прямо в глаза и говорит «хочешь зайти». Любой нормальный парень в этот момент думает ровно об одной вещи, и это точно не пирог.

— Даже если я сказала «на чай»?

— Особенно если на чай. «На чай» — это то, что говорят, когда неудобно сказать прямо.

Эва нахмурилась. Отвернулась к окну, сняла очки, протёрла стёкла краем платья и только потом, уже в очках, снова посмотрела на него.

— А если бы я не смотрела в глаза?

— Было бы чуть менее однозначно, но ненамного.

— А если бы я сказала «кофе»?

— Кофе в четыре утра? — Леон хмыкнул. — Ещё хуже.

— А если бы я не платила… То есть если бы ты не платил?

— Эва, — Леон улыбнулся, — ты спрашиваешь, будто мы на лекции.

— Потому что это очень похоже на лекцию, — серьёзно ответила она. — Продолжай. Это… интересно.

И он продолжил. Про то, как в баре садятся ближе, чем нужно. Про то, как смеются чужим шуткам, даже несмешным, и почему это работает. Про руку на плече, которая ничего не значит, и руку на пояснице, которая значит всё. Про то, что половина парней на его месте даже не стала бы ничего спрашивать, а вторая половина спросила бы уже в квартире, когда спрашивать поздно. Он говорил и сам удивлялся, как легко это раскладывается по полочкам. Он никогда об этом не думал. Он просто это знал.

Эва слушала, не перебивая. Сначала смущённо, потом внимательно, потом с тем самым выражением, с каким сидела на первом ряду у Кайера, и Леону на секунду показалось, что она сейчас достанет тетрадь и начнёт конспектировать за ним.

— Тебе повезло, что это я, — закончил он.

— Почему?

— Потому что я понимаю, как это выглядит. И сейчас я не заинтересован.

Он сказал и тут же осёкся. Эва смотрела на него без всякого выражения, и Леону вдруг стало неловко за собственные слова.

— Чёрт. Я не в том смысле. Ты не… С тобой всё нормально, просто я…

— Всё правильно, — медленно сказала Эва, и Леон так и не понял, что именно она имела в виду.

Она долго молчала. Чайник закипел, она выключила газ и не стала разливать. Стояла у плиты спиной к нему, и Леон видел, как напряглась оголённая спина в обрамлении синей ткани. Потом она обернулась, вышла из кухни и через полминуты вернулась с толстым блокнотом в тёмной обложке и карандашом.

— Это что? — спросил Леон.

— Скетчбук. — Эва села, открыла чистую страницу и аккуратно провела сверху линию. — В учебных тетрадках для такого нет места.

— Ты что, правда собираешься записывать?

— Нет. — Она подняла на него глаза, и Леон увидел, что румянец стал ещё сильнее. — Я собираюсь кое-что тебе предложить. Мне так проще. По пунктам.

— Пункт первый. — Она вывела на странице цифру «1» и обвела её. — У тебя к понедельнику проект, которого нет. В ноябре сессия, в феврале ещё одна. Верт, отец, машина, карты, приёмная в Южном порту. Тебе нужна помощь. Настоящая, на весь год. Я могу сделать так, что ты сдашь. Сам. Чтобы в конце я тебе была уже не нужна.

Леон открыл рот, но Эва подняла ладонь. На странице появилась цифра «2».

— Пункт второй. Мне тоже нужна помощь. — Голос у неё дрогнул, и она переждала, глядя в блокнот. — Кир. Тони. И вообще. Я не умею… Мне даже за руку держаться сложно, я тебе говорила. Я не понимаю, что значат все эти взгляды, шутки, прикосновения. Когда «на чай» — это на чай, а когда … — Она криво улыбнулась. — А ты понимаешь. Ты только что прочитал мне лекцию, и это была очень хорошая лекция.

Леон замер, не веря своим ушам. Эва перевела дыхание и продолжила.

— Одним словом. Ты меня учишь. Флирту. Тому, как ведут себя на свиданиях. Отношениям. И… — она запнулась, и уши у неё снова вспыхнули, — всему остальному. Близости. Как это работает.

— Эва…

— Пункт третий. — Карандаш почти проткнул бумагу от силы, с которой Эва вывела идеальную тройку. — Никаких обязательств. Никаких чувств. Никто не знает. Ни Элиза, ни Мира, ни Алекс, ни Найджел. Занимаемся здесь, у меня, сюда никто из наших не ходит. До апреля.

— Почему до апреля? — только и нашёл, что спросить, Леон.

— Потому что до апреля, — Эва решительно посмотрела на него, будто это был вполне исчерпывающий ответ.

Леон смотрел на неё. На горящие уши, на сползшие очки, на пальцы, которые всё ещё прижимали карандаш к бумаге. На эту дурацкую, до смешного аккуратную цифру «3», обведённую кружком. Ему захотелось рассмеяться, и одновременно стало совсем не смешно.

— Ты понимаешь, что сейчас сделала? — спросил он.

— Да. — Эва вздёрнула подбородок. — Предложила сделку.

— Ты расписала по пунктам… — Леон развёл руками, не находя слова. — Это.

— А как ещё? — искренне удивилась она. — Так понятнее.

— С таким подходом ты бы защитила проект по этой теме у Кайера на отлично. — Леон покрутил в пальцах тонкую чашку, и золотой ободок поймал свет лампы. — Может, в этом и проблема? Секс — он про другое.

— Вот и научи меня, про что. — Эва вздрогнула от этого слова, но глаз не отвела.

Над дверью тикали часы. Леон смотрел на обведённую цифру «3» и молчал.

— Нет, — сказал он.

Эва не шелохнулась. Только пальцы крепче сжали карандаш.

— Нет, — повторил Леон мягче. — Ты пьяна. Я пьян. Сейчас пять утра. Мама говорит, что после полуночи приличные контракты не подписывают. А отец любую бумагу откладывает до утра, даже если это приглашение на день рождения. Это худшее время для сделок, поверь мне.

— Это лучшее время, — неожиданно страстно возразила Эва, чуть подавшись вперёд. — «Лучшие сделки заключаются, пока обе стороны не успели испугаться».

— Кто это сказал?

— Человек, который построил империю. — Эва снова откинулась на спинку стула и произнесла это так, будто речь шла о ком-то из учебника истории, и опустила глаза на блокнот. — И потом, трезвой я бы не решилась.

Леон долго молчал и внимательно рассматривал Эву. Сейчас, решил он, она испугается, извинится и уйдёт к плите греть чайник в третий раз, и утром они оба сделают вид, что этого разговора не было. Нужно только немного помочь.

Он поставил чашку, облокотился на стол и подался к ней, ближе, чем требовал разговор. Улыбнулся той самой улыбкой, которая вытаскивала его из сотни неприятностей и затаскивала в другую сотню, и медленно вынул карандаш из её пальцев, задев их своими.

— Ладно, — сказал он тихо. Его голос звучал мягко и низко. — Тогда спрошу прямо. Как далеко ты готова зайти?

Он смотрел на неё так, как смотрел на девушек в клубах, когда вопрос был уже решён и оставалось только дождаться ответа. Эва покраснела до самых ушей. Пальцы, которых он коснулся, слегка подрагивали от волнения, но руку она не убрала. И глаз не отвела.

— Максимально, — ответила она так уверенно, будто ждала этого вопроса с самого начала.

— Максимально, — повторил Леон, не меняя голоса. — Это как?

И прежде, чем она дала ответ, он почувствовал запах вишни, терпкого виски из бара Марты и сладкого олеандра в её волосах. И на несколько секунд игра сломалась. Он заметил крошку от пирога на уголке её губ, блеск тёмно-голубых глаз за стёклами очков и…

— До конца. Иначе какой смысл? — Эва забрала у него карандаш, так же медленно, как он взял, и постучала им по странице. — Не переживай, я буду хорошей ученицей.

Леон откинулся на спинку стула. В голове шумело, и ему это не нравилось.

— Вот в этом я как раз не сомневаюсь.

На плите остывал так и не разлитый чайник.

* * *

Без двадцати шесть Эва проводила его до двери. Она стояла в прихожей в шерстяных носках, в своём синем платье поверх домашних брюк, с блокнотом, прижатым к груди, как частенько в университете прижимала папку с конспектами.

— Спасибо за пирог, — сказал Леон, зашнуровывая кеды.

— Спасибо, что проводил.

Он выпрямился и взялся за ручку двери. Эва смотрела куда-то на вешалку.

— Проект к понедельнику, — сказала она, не поднимая глаз.

Леон промолчал.

— У тебя есть мой номер?

— Есть.

— Тогда подумай, — сказала Эва и закрыла за ним дверь.

Пятьдесят пятый пришёл без пяти шесть, минута в минуту. Автобус был пуст, если не считать мужчины лет сорока в мятом пиджаке. Он сидел впереди, держал на коленях букет красных роз, так и не вынутый из обёртки, и смотрел в окно. На соседнем сиденье стояла открытая бутылка вина, к которой он периодически прикладывался.

Леон сел в самом конце. Автобус выехал на набережную, и океан открылся сразу весь, до самого горизонта. Гладь воды была зеркальной, без единой волны, и только у самой кромки небольшая волна лениво перекатывала гальку. Леон с детства знал, что океан, который утром кажется с террасы особняка Ренаров смиренным и далёким, к вечеру может взбеситься и яростно наброситься на дом, заливая террасу солёными брызгами. Его кроткому виду Леон никогда не верил.

Мужчина с букетом вышел у старого порта. Леон остался один. Он сунул руку в карман, нащупал смятый цветок и достал телефон. Открыл презентацию. Кастельмар с высоты птичьего полёта и пустой слайд.

До понедельника оставалось чуть больше суток. Леон убрал телефон, закрыл глаза и впервые в жизни не смог придумать, как выкрутиться.

Глава 6. Залог

В воскресенье Кастельмар просыпался неохотно. Отряд молчаливых дворников сметал с набережной пустые пластиковые стаканы и потерянные банданы с логотипом «Вэгэбондс». Чайки дрались за картошку у перевёрнутой урны, а под шум уборочной машины, медленно ползущей по пустой дороге, один за другим лениво открывались кафе и магазины, закрывшиеся накануне далеко за полночь. Над горами впервые за много дней висели тяжёлые облака, через разрывы в которых пробивались слабые солнечные лучи, словно солнце тоже перебрало накануне и у него совсем не было сил светить. На верхнем этаже «Сагас Империал», в номере с видом на всё это безобразие, Леон Ренар спал лицом в подушку и не собирался просыпаться до тех пор, пока мир не станет хоть немного добрее.

Мир добрее не стал, и в начале второго Леон всё-таки открыл глаза. Его разбудил шестой по счёту будильник. Он перевернулся на спину и долго лежал, глядя в потолок. Нужно было вспомнить, почему вчерашний Леон так усердно позаботился о том, чтобы сегодняшний не провалялся в кровати до самого вечера.

Воспоминания закрутились в голове цветным калейдоскопом и никак не вставали в правильную последовательность. Пустая улица у парка. Босые ноги на остывшем асфальте. Тони и его ладонь на голой спине. Марта с её ласточкой. «Я дома. Сплю». Пирог с решёткой из теста. Рот, зажатый ладонью, и плечи, трясущиеся от смеха. И скетчбук с обведёнными цифрами, где тихая отличница Эва Бюри по пунктам расписала ему, чему он должен её научить.

Леон закрыл лицо ладонью и рассмеялся в потолок. При свете дня всё это выглядело таким нелепым, что казалось нереальным. Эва, которая никогда не смотрела в глаза от смущения. Эва, пьющая виски залпом. Эва, которая подпёрла щёку кулаком и спросила, не нравятся ли ему ролевые игры. Если бы ему кто-нибудь рассказал такое в пятницу, он бы решил, что над ним издеваются.

Ничего, подумал он. В понедельник она будет краснеть при виде него весь день, смотреть в пол, прятаться за Элизой и, конечно, ни разу не напомнит о том, что наговорила в пять утра после двух стаканов. А он сделает вид, что ничего не было. Так поступают взрослые люди. Так даже лучше для всех.

Куртка валялась на кресле, там, где он её бросил. Из кармана торчал край чего-то розового. Леон вытащил цветок, побуревший, с надорванным лепестком, и некоторое время вертел его в пальцах, не понимая, что с ним делать. Выбросить было жаль, хранить — глупо. В итоге он схватил ежедневник, подаренный ему Элизой к началу учебного года со словами «Вдруг решишь, что пора планировать свою жизнь», разгладил розовые лепестки, вложил цветок между девственно чистыми страницами и захлопнул ежедневник.