Контракт с Дьяволом

На террасу выходят шейхи. Тот самый, пожилой, с седой бородой - шейх Абдулла. И двое помоложе. Они смотрят на нас. Улыбаются. Переглядываются.

Один из переводчиков, молодой парень в очках, подходит ближе.

- Шейх Абдулла спрашивает, - говорит он негромко, - счастливы ли вы? По-настоящему? В его стране верят, что брак без любви - как дом без фундамента. Рухнет при первой буре.

Руслан напрягается. Я чувствую это - плечом, кожей, каждым нервом.

- Мы счастливы, - отвечает он ровно. - Очень.

Переводчик переводит. Шейх качает головой. Говорит что-то долго, с выражением. Жестикулирует.

- Он говорит, - переводчик мнется, - что слова ничего не стоят. Он хочет видеть. Настоящую страсть. В их культуре мужчина не стесняется чувств. Если любит - показывает. Иначе какая же это семья?

Повисает тишина.

Тяжелая. Липкая.

Я смотрю на Руслана. Он смотрит на меня.

В его глазах - буря. Расчет, сомнение, и что-то еще. То, чему я не знаю названия.

Он делает шаг ко мне.

Ближе.

Еще ближе.

- Прости, - шепчет так тихо, что слышу только я. - Так надо.

И целует меня.

Я жду спектакля.

Сухого прикосновения губ для камер, для шейхов, для галочки.

Но это - другое. Совсем другое.

Его губы жесткие. Требовательные. Жадные. Он целует так, будто ждал этого момента всю жизнь. Будто я - воздух, вода, последний глоток чего-то настоящего. Будто без меня задохнется.

Мир взрывается.

Я перестаю чувствовать ветер. Перестаю слышать город. Перестаю понимать, где мы и зачем. Остается только он. Только его руки на моей талии - горячие, сильные, прижимающие так крепко, что кости трещат. Только его губы - требовательные, настойчивые, сводящие с ума. Только этот поцелуй - глубокий, отчаянный, невозможный.

Я отвечаю.

Сама не замечаю, как.

Мои руки поднимаются к его плечам, впиваются в ткань пиджака. Я прижимаюсь к нему, теряя остатки разума. Где-то на периферии мелькает мысль о контракте, о правилах, о том, что нельзя. Но она тонет в горячей волне, что накрывает с головой.

Я чувствую его пальцы на своей спине. На открытой коже. Они жгут. Оставляют следы.

Я слышу его дыхание - рваное, тяжелое.

Я чувствую, как бьется его сердце - так же бешено, как мое.

Это длится вечность.

Или секунду.

Он отрывается первым.

Тяжело дышит. Смотрит на меня. В его глазах - то, от чего у меня подкашиваются колени. Голод. Желание. И страх. Самый настоящий, неприкрытый страх. Будто он только что сорвался в пропасть и не знает, долетит ли до дна.

- Руслан... - шепчу я.

Голос не слушается. Губы горят.

Он отступает на шаг. Переводит дыхание. Проводит рукой по волосам - жест, который я у него еще не видела.

Потом поворачивается к шейхам. Улыбается - через силу, но убедительно. Что-то говорит - я не слышу. В ушах шумит кровь, сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

Шейхи одобрительно кивают. Хлопают в ладоши. Смеются. Шейх Абдулла подходит, жмет Руслану руку, что-то говорит на арабском. Переводчик сияет:

- Шейх говорит: теперь он верит. Такое не сыграешь.

А я стою, прижав пальцы к губам, и не могу прийти в себя.

Такое не сыграешь.

Значит, это было не спектакль?

Значит, он...

Я боюсь додумать.

В машине мы молчим.

Всю дорогу до дома.

Сидим на разных концах заднего сиденья. Я смотрю в левое окно. Он - в правое. Между нами - пропасть. И одновременно - нить. Та самая, что возникла после танца. Теперь она стала толще, прочнее. Как канат. Как цепь.

Я чувствую его взгляд. Знаю, что он смотрит на меня в отражении стекла. Но не поворачиваюсь.

Боюсь.

Если я посмотрю в его глаза сейчас - я пропаду. Окончательно.

Машина останавливается у башни. Выходим. Лифт. Тишина.

Зеркала отражают нас двоих. Красное платье. Черный костюм. Огромные глаза - у меня. Тяжелый, темный взгляд - у него.

Я смотрю в пол.

Он смотрит на меня.

Лифт ползет вверх. 30, 45, 60, 75.

Каждая цифра - удар сердца.

Двери открываются. Выходим в коридор.

И тут он берет меня за руку.

Резко. Сильно. Разворачивает к себе.

- Алина, - голос хриплый, низкий, чужой. - То, что было...

- Спектакль, - перебиваю я. Слишком быстро. Слишком громко. - Я знаю. Так надо было.

Он смотрит. Долго. Очень долго.

В его глазах - боль. Настоящая. Или мне кажется?

Потом отпускает.

- Спектакль, - повторяет. Голос пустой, как у робота. - Конечно.

Разворачивается. Уходит в свое крыло.

Дверь закрывается. Щелчок замка - как выстрел.

Я стою.

Смотрю на эту дверь.

Потом иду в свою комнату. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Сползаю на пол.

Сижу в красном платье, на холодном полу, прижимаю колени к груди. И смотрю в одну точку.

Его губы все еще горят на моих.

Его запах - просто он, без парфюма, живой, настоящий - все еще в моих легких.

Его руки все еще на моей талии - я чувствую их даже сейчас.

Провожу пальцами по губам.

Закрываю глаза.

И понимаю страшную вещь.

Я хочу, чтобы это был не спектакль.

Я хочу, чтобы это было по-настоящему.

Я хочу его.

Не фиктивного мужа. Не работодателя. Не дьявола в дорогом костюме. А его - Руслана. Того, кто целовал меня так, будто я - последняя женщина на земле.

А это - самое страшное, что может случиться с девушкой по контракту.

Потому что правилами запрещено.

Потому что если я влюблюсь - я проиграю. Вылечу на улицу без копейки. Потеряю все.

Но поздно.

Кажется, я уже проиграла.

В другом конце коридора Руслан стоит у окна в своей спальне.

Смотрит на ночной город. В руке - бокал с виски. Он не пьет. Просто держит.

Он все еще чувствует ее вкус на губах.

Он все еще слышит ее дыхание.

Он все еще видит ее глаза - огромные, испуганные, и в то же время - горящие. Отвечающие ему.

Он сказал «спектакль».

Он соврал.

Потому что это было не так. Совсем не так.

Потому что впервые за семь лет - с тех пор, как Эльвира предала его - он целовал женщину не по расчету. Не для дела. Не для галочки.

А потому что не мог иначе.

Потому что когда она стояла там, на террасе, в этом красном платье, с ветром в волосах - он забыл про контракт. Про инвесторов. Про все на свете.

Он видел только ее.

Он хотел только ее.

Он закрывает глаза. Сжимает бокал так, что, кажется, стекло треснет.

- Черт, - шепчет в пустоту.

Впервые в жизни Руслан Астахов не знает, что делать дальше.

Потому что правила контракта написаны им самим.

А он только что нарушил главное.

Он нарушил правило, которое запрещало чувства.

Они оба это понимают.

Но никто не скажет вслух.

Потому что если сказать - придется признать, что все пошло не по плану.

Что дьявол в дорогом костюме может влюбиться.

А этого не может быть.

Не должно.

Но сердцу не прикажешь.

Глава 9.Напряжение.Правила трещат по швам

Я не спала.

Совсем.

Всю ночь ворочалась в этой огромной кровати, сбивала простыни, пила воду, снова ложилась. Закрывала глаза - и видела его. Его лицо в полумраке террасы. Его глаза - темные, горячие, испуганные. Его губы на моих.

В четыре утра сдалась. Села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась на Москву. Город не спал - огни, фары, редкие машины внизу. Где-то там, в этих огнях, живут нормальные люди. Спят. Им не снится мужчина, которого нельзя хотеть.

К шести задремала. Прямо на подоконнике. Проснулась от того, что затекла шея и солнце било в глаза.

Посмотрела в зеркало - и охнула.

Под глазами синева, кожа серая, губы обветренные. С такими кругами даже самый дорогой тональник не справится. Я умылась ледяной водой, долго смотрела на себя, пытаясь придумать, как пережить этот день.

Как смотреть ему в глаза.

Как делать вид, что ничего не было.

Я натянула свои старые джинсы - те, что привезла из дома, вытертые на коленях. Свитер с растянутыми рукавами, в котором обычно спала. Волосы кое-как скрутила в пучок. Никакой косметики. Я хотела быть собой сегодня. Хотя бы перед собой. Хотя бы перед ним.

Пусть видит. Пусть знает. Мне надоело притворяться.

В коридоре тишина. Обычная, ватная тишина этого дома. Я пошла на кухню, и с каждым шагом сердце колотилось все сильнее. К горлу подкатывала тошнота - то ли от голода, то ли от страха.

Завернула за угол.

И замерла.

Он стоял у кофемашины.

Спиной ко мне. Черные брюки, белая рубашка. Волосы влажные после душа, зачесаны назад. Плечи напряжены - я видела это даже со спины. Он знал, что я здесь. Не оборачивался. Но знал.

Воздух между нами стал густым, как сироп.

- Доброе утро, - сказала я.

Голос сел окончательно. Прозвучало хрипло, будто я всю ночь кричала.

Он медленно повернулся.

И я увидела его глаза. Такие же, как у меня. Красные, уставшие, с темными кругами. Он тоже не спал. Тоже думал. Тоже вспоминал.

- Кофе будешь? - спросил ровно. Слишком ровно. Будто мы соседи, случайно встретившиеся на общей кухне.

- Буду.

Он налил чашку. Протянул мне. Наши пальцы соприкоснулись - случайно, на секунду. По коже побежали мурашки. Я отдернула руку, чуть не пролив кофе.

- Осторожнее, - сказал он. Холодно.

Мы сели за стол. Я - с одной стороны, он - с другой. Между нами метров пять. И пропасть. Глубокая, темная, непреодолимая.

Я смотрела в чашку. Он - в телефон. Делал вид, что читает что-то важное. Палец скользил по экрану, но я видела - он не читает. Просто листает.

Тишина давила. На уши, на виски, на грудную клетку. Казалось, еще немного - и я закричу.

- Как спалось? - спросил он вдруг, не поднимая глаз.

- Нормально.

- Врешь.

- Ты тоже не спал.

Он поднял глаза. Посмотрел в упор. Взгляд тяжелый, изучающий. От него хотелось спрятаться, но я заставила себя не отводить глаза.

- Я вообще мало сплю, - сказал он.

- Я заметила.

Снова молчание.

Я сделала глоток кофе. Горький, обжигающий. Хорошо. Хоть что-то чувствую, кроме этой дурацкой пульсации в висках.

- Сегодня ужин с инвесторами, - сказал он деловым тоном. Будто переключал передачу. - Будь готова к семи. Платье принесут.

- Хорошо.

- И вот еще что, - он отложил телефон. Положил руки на стол, сцепил пальцы. - Вчера... на террасе...

Сердце остановилось. Потом ухнуло в пятки и обратно.

- Что вчера? - спросила я. Голос предательски дрогнул.

- Не придавай значения. Это была работа. Ты понимаешь.

Работа.

Я смотрела на него. В его холодные, пустые глаза. И чувствовала, как внутри что-то обрывается. Словно ниточка, которая еще держала, лопнула.

- Понимаю, - сказала я. Тихо.

- Вот и хорошо, - он встал. - У меня совещание. Увидимся вечером.

Он направился к выходу. Я смотрела ему в спину. На широкие плечи, на прямую спину, на то, как уверенно он держится. И вдруг внутри закипело. Не злость - отчаяние.

- Руслан.

Он остановился. Не обернулся.

- Что?

- А если я... если мне это не показалось работой?

Тишина. Длинная, бесконечная. Я слышала, как гудит холодильник. Как тикают часы на стене. Как колотится мое сердце - слишком громко.

Он медленно повернулся.

- Что ты сказала?

- Ничего, - я отвернулась к окну. - Забудь.

Он стоял. Смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд - спиной, затылком, каждым нервом. Кожа горела.

- Алина, - голос низкий, предупреждающий. - Не играй со мной.

- Я не играю. Я никогда не играю.

- Тогда не придумывай того, чего нет. У нас контракт. Триста шестьдесят пять дней. Никаких чувств. Это было условие. Твое условие, между прочим. Ты сама его вписала.

Я вскочила. Чашка с грохотом упала на стол, кофе пролился на скатерть, заливая белоснежную ткань коричневыми разводами.

- Условие? - голос сорвался. - Ты целовал меня так, будто я - последняя женщина на земле, а теперь говоришь про условия?

- Это был спектакль.

- Не ври! - я почти кричала. - Не смей мне врать! Я видела твои глаза. Я чувствовала, как дрожит твоя рука на моей спине. Я слышала, как бьется твое сердце. Не надо мне рассказывать про спектакль!

Он сделал шаг ко мне. Глаза его горели - темным, опасным огнем.

- Что ты чувствовала? Что ты могла чувствовать, Алина? Ты меня не знаешь. Ты знаешь только картинку. Миллиардера в дорогом костюме. Дьявола, как ты любишь говорить. А я - не картинка. Я - человек, который однажды уже обжегся. И больше не хочет.

- А ты дай мне шанс!

- Зачем? - он подошел ближе. Теперь между нами был метр. Воздух искрил, звенел, горел. - Чтобы через год было больнее? Чтобы ты ушла и забрала с собой кусок меня? Нет. Я так не умею.

- А если я не хочу уходить?

Слова вылетели раньше, чем я успела их поймать. Повисли в воздухе между нами. Тяжелые, невозможные.

Он замер.

Смотрел долго. Очень долго. В его глазах метались тени - гнев, боль, что-то еще, чему я не знала названия.

Потом он отступил.

- Ты не знаешь, что говоришь, - голос глухой, чужой. - Пройдет время - поймешь. Я не тот, кого можно любить.

- Это мне решать.

- Нет, - он резко обернулся. - Это решаю я. И я говорю - нет. Никаких чувств. Никаких иллюзий. Ты здесь по контракту. И точка.

Он ушел.

Я слышала, как хлопнула дверь. Как щелкнул замок. Как его шаги затихли в коридоре.

Осталась одна.

На кухне, среди пролитого кофе, разбитой чашки и этой дурацкой тишины.

Я села на стул. Посмотрела на свои руки - они дрожали. Крупно, мелко, не переставая. Схватилась за край стола - не помогло.

Что я наделала?

Зачем сказала это?

Теперь он будет еще дальше. Еще холоднее. Еще недоступнее.

Я права - он боится. Боится чувств. Боится себя. Боится меня. Боится того, что может случиться, если он хоть раз позволит себе расслабиться.

Но от этого не легче.

От этого только больнее.

Я сидела так долго. Минут десять, а может, час. Время потеряло смысл. Потом пришла Маргарита Павловна - бесшумно, как всегда. Увидела разбитую чашку, пролитый кофе, меня - сидящую с отсутствующим взглядом. Ничего не сказала. Просто убрала.

Она все понимает. Но не говорит.

Никто не говорит.

Весь день я бродила по пентхаусу как неприкаянная.

Заходила в библиотеку - листала книги, не читая. Стояла у стеллажей, водила пальцем по корешкам, но буквы расплывались. Садилась за рояль в пустой комнате - трогала клавиши, они издавали грустные, разрозненные звуки. Смотрела в окно в гостиной, следила за Москвой внизу.

Думала о нем.

О том, как дернулась жилка на его шее, когда он сказал про контракт. О том, как дрожали его руки - я заметила, да, заметила, хоть он и пытался это скрыть. О том, как он смотрел на меня перед тем, как уйти. С болью. С тоской. С чем-то, чему нет названия.

Он тоже не железный.

Он тоже что-то чувствует.

Но боится.

Чего? Себя? Прошлого? Того, что я могу оказаться такой же, как та женщина, которая его предала?

Я ведь ничего о нем не знаю. Только то, что он миллиардер. Что у него нет семьи. Что он не доверяет женщинам.

Почему? Что с ним случилось?

Я хотела знать. Не из любопытства - из чего-то другого. Из желания понять. Достучаться.

Но он не пускает.

В шесть вечера привезли платье. Синее. Длинное, в пол. С закрытыми плечами, но с глубоким вырезом на спине - как вчера, только наоборот. Скромное и одновременно провокационное. Я надела его. Накрасилась. Уложила волосы.

Смотрела в зеркало.

Красивая. Чужая. Грустная.

Ждала.

В семь позвонил секретарь. Не Маргарита Павловна, а именно секретарь - девушка с идеальной дикцией.

- Алина Сергеевна, Руслан Викторович просил передать, что ужин отменяется. Он улетает в командировку на три дня. Машина уже в аэропорту.

- Спасибо, - сказала я. - Он ничего больше не просил передать?

- Нет. Только это.

Трубка кладется.

Я стояла посреди спальни в этом дурацком платье, с идеальной укладкой, с накрашенными глазами. Потом села на кровать. Потом легла прямо в платье, уткнулась лицом в подушку.

Он улетел.

Даже не попрощался. Даже не посмотрел в глаза. Просто сбежал.

Потому что испугался. Потому что утренний разговор напугал его сильнее, чем он готов признать. Потому что проще улететь, чем остаться и разбираться с тем, что происходит между нами.

Я злилась. На него - за трусость. На себя - за то, что вообще завела этот разговор. На контракт - за то, что он есть. На весь мир - за то, что он так устроен.

Но внутри, глубоко, там, где злость заканчивается, жило другое.

Тоска.

Она пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом тяжесть в груди. Потом - понимание.

Я скучаю.

По его шагам в коридоре. По его голосу за ужином. По его взгляду - тяжелому, пристальному, от которого внутри все переворачивалось. По этим дурацким перепалкам, когда мы делаем вид, что ненавидим друг друга. По напряжению, которое висело между нами.

Я скучаю по нему.

А его нет.

И следующие три дня - пустота.

Первый день я почти не выходила из комнаты.

Маргарита Павловна приносила еду, я ковыряла вилкой и отставляла. Смотрела телевизор - не видела. Листала книги - не читала. Просто лежала и смотрела в потолок.

Звонила Катя.

- Ты какая-то грустная, - сказала она сразу. - Что случилось?

- Ничего. Просто устала.

- От чего?

- От всего.

Она помолчала.

- Ты скоро вернешься? Я скучаю. В школе все достали. Учительница по математике - зверь. А этот дядька, который за мной ходит, вообще бесит. Вчера в магазин за мной пошел, представляешь? Я ему говорю: "Вы хоть за углом стойте, не позорьте меня перед подружками". А он молчит. Как робот.

Я улыбнулась. Впервые за день.

- Потерпи, Кать. Так надо.

- Почему надо? Что вообще происходит? Ты мне не рассказываешь.

- Потом расскажу. Когда вернусь.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Мы попрощались. Я положила трубку и долго смотрела на экран. Катя. Моя маленькая сестра. Ради нее я здесь. Ради нее я терплю. Ради нее буду терпеть дальше.

Надо просто пережить эти три дня. А потом он вернется, и все пойдет по-старому. Будем делать вид, что ничего не было. Играть в идеальную пару на людях и молчать дома.

Так будет легче. Правильнее. Безопаснее.

Уговорю ли я себя?

Вряд ли.

Второй день я пыталась чем-то себя занять.

Пошла в спортзал - тренажеры, зеркала, пустота. Пробежала пять километров на дорожке, сделала несколько упражнений. Тело устало, но мыслям это не помогло.

Пошла в бассейн на крыше. Он огромный, с панорамным видом на Москву. Вода прозрачная, голубая, теплая. Я плавала туда-сюда, пока не свело руки. Потом лежала на шезлонге, смотрела в небо и думала.

Он там, в самолете. Или уже приземлился. В каком-то другом городе, с другими людьми. Вспоминает ли меня? Или уже выкинул из головы?

Наверное, выкинул. У него бизнес, сделки, важные встречи. А я - просто функция. Временная. Неважная.

К вечеру стало совсем тоскливо. Я заказала еду - не из ресторана, а просто пиццу, как раньше. Маргарита Павловна смотрела на коробку с ужасом, но молчала.

Я ела пиццу прямо на кровати, смотрела дурацкий сериал на ноутбуке и чувствовала себя чужой в чужой жизни.

На третий день я сдалась.

Просто лежала и смотрела в потолок. Думала. Вспоминала.

Как он впервые посмотрел на меня - там, на благотворительном вечере. Как унижал в офисе. Как подписывал контракт. Как застегивал колье у меня на шее. Как танцевал со мной. Как целовал на террасе.

Каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждое слово.

Я прокручивала их снова и снова, как заезженную пластинку.

Почему он так боится?

Что с ним сделала та женщина?

И смогу ли я когда-нибудь стать для него не просто "функцией", а кем-то настоящим?

Звонит телефон.

Я подскочила, будто током ударило. Схватила трубку.

- Алина Сергеевна? - голос секретаря. - Руслан Викторович возвращается завтра утром. Он просил передать, чтобы вы были готовы к ужину. Важному.

- Хорошо, - выдохнула я. - Спасибо.

Трубка кладется.

Я смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле.

Завтра.

Он возвращается завтра.

Я не знала, радоваться или бояться. Наверное, и то, и другое.

Но одно я знала точно.

Эти три дня без него показали мне то, что я пыталась скрыть от самой себя.

Я привязалась. Сильнее, чем думала. Глубже, чем разрешено контрактом.

И когда он войдет в эту дверь завтра - я не знаю, смогу ли снова надеть маску равнодушия.

Потому что маска треснула.

И под ней - я настоящая.

Та, которая хочет его.

Не по контракту. Не по принуждению. Не ради денег или безопасности.

Просто хочет.

И это самое страшное, что может случиться с девушкой в моем положении.

Потому что если он узнает - он использует это. Или вышвырнет. Или сделает еще больнее.

Но молчать тоже нельзя.

Я запуталась.

За окном садилось солнце. Москва зажигала огни - сначала редкие, потом все больше, пока весь город не засверкал миллионами окон. Я сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и смотрела, как город готовится к ночи.

Где-то там, в самолете над облаками, летел он.

Мой фиктивный муж.

Мой дьявол.

Моя погибель.

Я закрыла глаза и прошептала в пустоту:

- Возвращайся. Пожалуйста.

Потому что без тебя этот пентхаус - просто золотая клетка.

А с тобой - хотя бы ад, но живой.

Глава 10.Уязвимость.Его неожиданная забота

Я проснулась оттого, что зубы выбивали дробь.

Сначала я не поняла, где я и что со мной. Белый потолок, белые стены, тяжелое одеяло, в которое я закуталась с головой. А внутри - холод. Такой, будто меня положили в морозильник.

Потом память включилась.

Три дня. Он улетел. Я одна.

Попыталась сесть - и рухнула обратно на подушку. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги. Тело стало чужим, ватным, непослушным. Каждая мышца ныла, будто я сутки разгружала вагоны.

Я нащупала рукой лоб. Горячий. Очень.

- Черт, - прошептала в пустоту.

Простудилась. На террасе тогда, вечером. Или в бассейне. Или просто организм сдался - три дня без нормальной еды, без сна, с постоянной тоской в груди.

Я посмотрела на телефон. 9:47.

Сегодня он возвращается.

Мысль об этом кольнула где-то под ребрами - остро, больно. А что, если он приедет злой? Если начнет тот разговор, который мы не закончили? Если снова включит режим "ледяного босса"?

У меня нет сил. Совсем.

Я снова закрыла глаза и провалилась в тяжелый, липкий сон.

Сквозь сон пробивались звуки.

Шаги в коридоре. Много шагов. Голоса - приглушенные, далекие. Кто-то говорил по телефону - отрывисто, резко.

- ...нет, отмени. Скажи, что переносим...

- ...где она?

Я хотела открыть глаза, но веки будто налились свинцом. Хотела крикнуть - из горла вырвался только хрип. Сухой, надсадный.

Дверь распахнулась.

- Алина?

Голос Руслана. Низкий, резкий. Я узнала бы его из тысячи.

Я попыталась приподняться, ответить, но мир качнулся, и я снова упала на подушку. Только сейчас заметила, что вся мокрая от пота. Рубашка прилипла к телу, волосы слиплись.

- Алина, черт тебя дери, ты чего не отвечаешь? Я звонил. Десять раз звонил.

Он подошел ближе. Я почувствовала, как край кровати прогнулся под его весом. Его рука коснулась моего лба - прохладная, контрастная. Я почти застонала от этого прикосновения - так приятно было чувствовать холод на горячей коже.

- Твою мать, - выдохнул он. - Ты горишь.

Я хотела сказать, что все нормально. Что просто устала. Что он может идти заниматься своими делами - у него инвесторы, встречи, важные люди. Но язык не слушался. Из горла вырвался только тихий стон.

- Маргарита Павловна! - крикнул он громко, не оборачиваясь.

Домработница появилась в дверях через несколько секунд - будто стояла за дверью и ждала.

- Вызовите скорую, - приказал Руслан.

- Не надо, - прошептала я. Голос прозвучал как умирающий комариный писк. - Я в порядке. Просто температура.

- Молчи, - бросил он, но в голосе не было злости. Только что-то другое. То, чего я никогда у него не слышала. Беспокойство? Страх?

Он снова повернулся к Маргарите Павловне.

- Скорую. Быстро.

- Руслан Викторович, у вас совещание через час. Инвесторы из ОАЭ, они специально прилетели. Самолет задерживать не будут, если вы не придете...

- Я сказал - отмени. - Голос стал жестче, стальным. - Все. На сегодня. На завтра. На сколько нужно. Решай вопросы.

- Но...