
Полная версия:
Контракт с Дьяволом

Контракт с Дьяволом
Глава 1. Фатальная ошибка. Испорченный пиджак миллиардера
В тот вечер я должна была продержаться до конца смены.
Еще один поднос шампанского — и я смогу купить Кате продукты, заплатить за свет и хотя бы на день отложить разговор с людьми, которые уже оставили на нашей двери красную надпись: «СКОРО ВЕРНЕМСЯ».
— Скворцова! Ты спишь?!
Голос менеджера ударил по затылку, как пощечина.
Я вздрогнула и едва не уронила поднос. На нем дрожали двадцать бокалов с шампанским — двадцать хрустальных пузырьков с золотой жидкостью, которую гости этого зала пили, не замечая вкуса. Просто чтобы занять руки и иметь повод красиво улыбаться друг другу.
— Живее! — менеджер щелкнул пальцами перед моим носом.
Я кивнула, сделала глубокий вдох и вошла в зал.
Мир на мгновение показался слишком ярким.
Бриллианты сверкали на шеях, запястьях и ушах женщин с идеальными укладками. Люстры отражались в полированном мраморе, воздух был тяжелым от духов, дорогого алкоголя и цветочных композиций, которые, как я случайно слышала от организаторов, стоили сто двадцать тысяч рублей.
Люди вокруг говорили о сделках, винах, отдыхе на Лазурном берегу и благотворительности. Сегодня они собрались, чтобы помочь больным детям.
Ирония была почти изящной: если бы кто—нибудь из них захотел помочь мне, мне хватило бы десяти процентов от стоимости брошки на груди женщины в норковом палантине.
Но я была здесь невидимой.
Официантка. Функция. Две руки, поднос и белая рубашка, которая предательски липла к спине.
Я старалась быть незаметной. Обходила группы гостей, ловила взглядом пустые бокалы и тарелки. Ноги ныли в туфлях, купленных в секонд—хенде за триста рублей. Утром они казались почти удобными. Сейчас, на четвертом часе смены, я готова была их сжечь.
Но улыбаться надо было.
И я улыбалась.
Хотя спала сегодня едва ли три часа. Хотя в 2:15 ночи мне позвонил очередной «добрый человек» с голосом, пропитанным угрозами, и вежливо поинтересовался, помню ли я, что завтра истекает срок платежа.
Какого платежа, господи?
Долга моего гениального папаши.
Папа. Скворцов—старший. Бизнесмен, который умел красиво жить и еще красивее занимать деньги. Полгода назад он собрал чемодан, поцеловал меня в щеку и сказал, что уезжает в Турцию за перспективами.
Перспективы исчезли вместе с ним.
А нам с сестрой остались горы неоплаченных счетов, кредиты, взятые по доверенности, и коллекторы под дверью.
Катя. Моей младшей сестре пятнадцать. Завтра у нее контрольная по алгебре. А я должна думать не о ее оценках, а о том, как уберечь ее от людей, которые вчера оставили на двери красную надпись.
Я тряхнула головой.
Не сейчас.
Сейчас нужно просто донести шампанское.
Я двинулась между гостями, стараясь стать прозрачной. Воздух был спертым, от духоты и сотен разговоров гудело в ушах. Кто—то говорил по—французски, кто—то — по—английски, кто—то раздраженно выяснял отношения из—за какой—то сделки на пятьдесят миллионов.
Пятьдесят миллионов.
Для них это были цифры в контрактах. Для меня — цена жизни.
Я почти дошла до группы женщин у стены, когда увидела его.
Он стоял в центре зала, и казалось, что даже люстры склоняются ниже, чтобы осветить его.
Высокий. Широкоплечий. Идеально сшитый серый костюм сидел на нем так, словно был сшит не из ткани, а из уверенности и власти. Темные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Он слушал какого—то лысого мужчину, что—то оживленно объяснявшего ему, но взгляд его скользил по залу с холодным, отстраненным превосходством.
Руслан Астахов.
Я узнала его мгновенно.
Миллиардер. Акула. Хищник. Его лицо регулярно появлялось в деловых журналах рядом с заголовками вроде «Новый король Москвы» и «Человек без сердца». Говорили, что за год он разорил три компании. Что у него нет друзей — только партнеры. Что его боится даже мэрия.
Вблизи он выглядел еще опаснее.
Потому что вблизи были видны его глаза.
Серые. Ледяные. В них не было ни интереса, ни скуки, ни злости. Только пустота — глубокая и абсолютная, как полярная ночь. Когда такой человек смотрел на тебя, ты невольно чувствовала себя не человеком, а чем—то мелким, случайно оказавшимся на его пути.
Я отвернулась.
Обойти его. По широкой дуге. Исчезнуть в толпе.
Я почти успела.
Но кто—то резко схватил меня за талию и развернул к себе.
— Красивая… эй, красавица, налей—ка мне…
От мужчины пахло перегаром. Лицо у него было красное, глаза масляные, а рука на моей талии — тяжелая и наглая.
— Отпустите, — попыталась я вывернуться.
Поднос качнулся.
Мир словно замедлился.
Я видела, как бокалы начинают съезжать с подноса, как золотистая жидкость выплескивается через край, как чьи—то лица поворачиваются в нашу сторону.
Бокалы падали не на пол.
Они падали на него.
На идеально вычищенный, безупречный, ручной работы пиджак Руслана Астахова.
Раздался звон разбитого стекла.
Золото залило его грудь, стекло по лацкану, впиталось в белую рубашку. Осколки блестели на темной ткани, будто грязные слезы.
В зале наступила тишина.
Абсолютная, звенящая, мертвая.
Я слышала только собственное сердце. Оно колотилось где—то в горле, отдавалось в висках и заглушало все остальное.
Я подняла глаза.
Руслан смотрел на меня.
В его ледяной пустоте наконец появилось что—то. Не злость. Нечто худшее — спокойное, холодное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию.
— Вы хоть понимаете, — произнес он низко и ровно, — сколько стоил этот пиджак?
Мужчина рядом с ним нервно сглотнул и отступил. Даже лысый собеседник замолчал.
Я должна была извиниться.
Должна была собрать осколки, лепетать, плакать, унижаться. Так поступила бы любая нормальная официантка.
Но я не спала почти трое суток. Вчера ночью мне звонили коллекторы. Позавчера Катя плакала, потому что у нее не было денег на школьную форму. А позапозавчера я работала в две смены, чтобы хоть что—то заработать.
Ноги болели так, что хотелось выть.
Завтра коллекторы снова придут к нашей двери.
А этот высокомерный тип смотрел на меня так, словно я была чем—то ничтожным.
И во мне поднялось то, что я прятала все эти полгода.
Гордость.
Единственная роскошь, которая оставалась у меня, когда не было ничего другого.
— Пиджак? — мой голос дрогнул, но я заставила себя смотреть ему в глаза. — Вы переживаете из—за пиджака? Здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!
Кто—то ахнул.
Женщина в норковом палантине прикрыла рот ладонью. На ее пальце сверкнуло кольцо с бриллиантом.
Глаза Руслана сузились.
В ледяной пустоте мелькнула искра. Не злость. Скорее холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается.
— Тряпке? — переспросил он.
Голос был тихим, но его услышали все. Зал замолчал. Даже официанты застыли с подносами.
Он сделал шаг ко мне.
От него пахло кедром, черным перцем и чем—то еще — дорогим, мужским, опасным. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.
Он оказался близко. Слишком близко.
— Эта «тряпка», — цедил он, — стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.
Милая.
Он произнес это так, словно говорил с бездомным котенком. Или с уборщицей, которой не положено иметь имени.
Я сжала поднос так, что костяшки пальцев побелели.
— Значит, — мой голос зазвенел, — вы либо переплатили за посредственность, либо ваш портной — гений. Раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.
По залу прокатился шепот.
Кто—то сзади прошептал: «С ума сошла? Это же Астахов!»
Подошла охрана. Двое мужчин в черном взяли меня под локти.
Я вырвалась.
— Вы знаете, Руслан, — я намеренно назвала его по имени, без отчества, без подобострастия, — говорят, деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.
Тишина стала абсолютной.
Руслан смотрел на меня долго. Слишком долго.
На секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что—то живое. Уважение? Нет. Скорее удивление — как будто он впервые за долгое время встретил человека, который не прогнулся.
Но потом его лицо снова превратилось в маску.
Он шагнул вплотную.
Я почувствовала жар его тела, дорогой парфюм и тихую, почти ласковую угрозу в голосе:
— Ты хоть знаешь, девочка, что я делаю с теми, кто портит мои вещи?
Сердце заколотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди.
Но я не отвела взгляд.
— Убьете? — усмехнулась я. — За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.
Его губы едва заметно дрогнули.
Я не успела понять — это была сдержанная ярость или смех.
Он выпрямился и бросил охране:
— Уберите ее. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадут. Завтра жду отчет.
Меня вывели из зала.
Я не сопротивлялась. Шла сама, с высоко поднятой головой, хотя ноги подкашивались, в глазах щипало от подступивших слез, а внутри все дрожало мелкой дрожью.
В спину летели шепотки:
— Сумасшедшая…
— Нищебродка, не понимает, на кого нарвалась…
— Астахов ее сотрет в порошок…
Я не оборачивалась.
В подсобке со мной даже не стали разговаривать. Менеджер, бледный как мел, сунул мне конверт с жалкими тысячами за смену и ткнул пальцем в сторону служебного выхода.
— Убирайся. И не появляйся больше. Ты понимаешь, что наделала? Ты понимаешь, кто это был? Да он нас всех закроет! Весь клуб купит и закроет!
Я взяла конверт.
Молча.
Он ушел.
Я осталась одна среди коробок с шампанским и ящиков с грязной посудой.
И тогда меня накрыло.
Я сползла по стене на пол, закрыла лицо руками. Дрожь сотрясала все тело.
Что я наделала?
Зачем?
Он уничтожит меня. У него деньги, власть, связи. А у меня — ничего.
Кроме Кати.
Кроме долга.
Кроме этой дурацкой гордости, которая всегда доводила до беды.
Я сидела на полу, наверное, час. Или два. Время потеряло смысл.
Потом поднялась, вышла через черный ход и оказалась в холодной осенней ночи.
Воздух ударил в лицо, отрезвляя. Небо над Москвой было черным и беззвездным. Город гудел где—то вдалеке — огромный, богатый, равнодушный.
Я брела к метро.
Туфли стерли ноги до крови. В конце концов я сняла их и пошла босиком по холодному асфальту. Он был колким и грязным, но это казалось лучше, чем еще один шаг в этих пытках.
Прохожие оборачивались. Девушка с туфлями в руках, растрепанная, бледная. Наверное, думали: пьяная или сумасшедшая.
Нет. Просто добитая.
В метро я забилась в угол вагона, пряча босые ноги. Люди смотрели в телефоны. Им было все равно.
Дома я оказалась только через час.
Наш район встретил меня знакомыми пятиэтажками, запахом сырости из подвалов и тусклым светом фонарей. Родной запах. Запах бедности.
Я подошла к подъезду.
И остановилась.
Возле двери, прямо на газоне, стояла черная тонированная машина. Большая, дорогая, с наглухо закрытыми стеклами. Мотор тихо урчал, как сытый зверь, готовый прыгнуть.
Я знала такие машины.
И знала, кто в них сидит.
Дверца открылась.
Из салона вышли двое. Короткие стрижки, кожаные куртки, глаза—щелки. Такие не бьют сразу. Они сначала играют.
— Алина Скворцова? — лениво протянул тот, что пониже. — А мы тебя заждались. Что так долго? Работаешь?
Он ухмыльнулся.
Сердце провалилось куда—то вниз.
— Чего надо? — сипло спросила я.
— Чего надо? — второй, повыше, с татуировкой на шее, усмехнулся. — Папаша твой нам должен. А платить, говорят, некому, кроме тебя. И сестренки твоей мелкой.
Он сделал вид, что вспоминает.
— Катя? — подсказал первый. — Учится в школе номер четырнадцать? Хорошая школа. Новый корпус, говорят. Жалко, если что—то случится. Стекла там вылетят. Или хуже.
Я молчала.
Язык прилип к небу. Пальцы впились в туфли так, что ногти оставили следы на коже.
— Завтра ждем, — первый протянул мне мятый листок, вырванный из блокнота. — Тут сумма. Весь долг папаши с процентами. Мы добрые, понимаем: девочке одной тяжело. Часть простим. И не вздумай в полицию идти. Мы везде. Мы все видим. Мы даже знаем, что ты сегодня шампанское на Астахова пролила. Удачи тебе с ним, кстати.
Они рассмеялись.
Сели в машину.
Двигатель взревел, и черная машина сорвалась с места, оставив за собой запах бензина и резины.
Я стояла и смотрела на листок.
Пять миллионов рублей.
До завтра.
Бумажка дрожала в руках. Или это дрожали руки — я уже не понимала.
Слезы подступили к глазам, но я заставила себя сглотнуть.
Не плачь, Скворцова. Ты сегодня поставила на место самого Астахова. Молодец. Только завтра из—за тебя могут пострадать.
Что делать?
Как найти пять миллионов за ночь?
Продать себя? Кому?
Украсть? Где?
Позвонить отцу? Он в Турции. Сменил номер.
Я зажмурилась.
И в этот момент телефон в кармане завибрировал.
На экране высветилось сообщение с неизвестного номера:
«Вы сегодня были очень убедительны. Приезжайте завтра в Москва—Сити, башня “Федерация”, 80—й этаж. К 10:00 утра. Будет интересно. И не опаздывайте. Р. А.»
Р. А.
Руслан Астахов.
Я перечитала сообщение три раза. Потом четыре. Пять. Буквы плыли, расплывались и снова складывались в слова.
Что ему нужно?
Добить меня?
Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?
Или…
Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они берут. Покупают. Используют.
Я подняла глаза к темному небу.
Выбора не было.
Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово, на восьмидесятый этаж, откуда Москва видна как на ладони.
Потому что мой ад уже здесь.
Потому что падать дальше некуда.
А может быть, он — мой единственный шанс.
Я закрыла глаза и еще долго сидела на ступеньках, слушая, как где—то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.
Завтра все решится.
Или сломается окончательно.
Глава 2. В безвыходном положении. Ультиматум
Я не помню, как поднялась по лестнице.
Ноги несли меня сами. Третья ступенька скрипнула под ногой — я знала это так хорошо, что могла бы найти ее с закрытыми глазами. Пятая шаталась: отец когда—то собирался ее починить, но так и не собрался. Теперь уже не соберется никогда.
На площадке между вторым и третьим этажом горела лампочка. Соседи сверху повесили ее сами, потому что ЖЭК годами игнорировал заявки. Я понимала их. Сама теперь вздрагивала от каждого шороха в темноте.
Ключ дрожал в руке.
Я три раза промахнулась мимо замочной скважины и только на четвертый попала внутрь. Дверь поддалась с протяжным скрипом.
В прихожей горел свет.
Странно. Я всегда выключала его, чтобы экономить.
— Кать?
Из кухни донесся тихий шорох.
— Здесь.
Я прошла на кухню и увидела сестру.
Катя сидела на табуретке, обхватив колени руками. На ней была моя старая футболка, великая ей на несколько размеров. Волосы растрепались, глаза покраснели.
— Ты чего не спишь? — спросила я как можно спокойнее.
— Ждала.
— Который час?
— Второй уже.
У меня внутри что—то оборвалось.
— А я все равно не уснула бы, — добавила она. — Там звонили.
Холодная волна страха поднялась от живота к горлу.
— Кто?
— Не знаю. Я трубку не взяла. Они звонили долго. Потом сбросили. Потом еще раз. И еще.
Я подошла и села рядом. Обняла ее за худые плечи. От Кати пахло сном и дешевым шампунем из «Магнита» — тем самым, по тридцать рублей за бутылку по акции.
— Прости, — шепнула я. — Это я виновата.
— Ты не виновата. Это папа.
Она сказала это так спокойно, что мне стало еще страшнее. В пятнадцать лет не должно быть такой взрослой усталости в голосе, когда речь идет об отце.
— Иди ложись, — сказала я. — Я здесь.
— Ты есть будешь? Я картошку жарила. На плите осталось.
— Утром, Кать. Иди. Завтра тяжелый день.
— Почему?
— Просто иди.
Она посмотрела на меня еще секунду, словно хотела спросить что—то еще, но потом слезла с табуретки и ушла в комнату. Я услышала, как скрипнул диван, как она долго ворочалась, пытаясь уснуть.
Я осталась на кухне.
Села на ее место. Табуретка еще хранила тепло. На столе стояла кружка с остывшим чаем, лежал надкусанный бутерброд с плавленым сыром — дешевым, из ближайшего магазина, но Катя любила именно такой.
На холодильнике висели магнитики: Париж, Лондон, Стамбул. Отец привозил их из командировок, когда у нас еще были деньги. Когда еще была семья.
Я ненавидела эти магнитики.
Но снять их рука не поднималась.
Телефон завибрировал.
Номер скрытый.
Сообщение:
«Не спится? А нам тоже. Думаем о тебе. И о Кате. До завтра, зайка :)»
Меня передернуло.
Эти скобки, изображающие улыбку, выглядели оскорбительно. Для них это была игра. Для меня — жизнь.
Я подошла к окну и осторожно, чтобы не засветиться, отодвинула старую штору.
Во дворе было пусто. Фонарь мигал, разбрасывая желтые круги по асфальту. Качели скрипели на ветру. Ни души.
Но я знала: они где—то там.
Смотрели.
Ждали.
Им нравилось чувствовать власть — знать, что человек за окном дрожит, а они могут сделать с ним что угодно.
Я задернула штору.
Прошла в коридор и посмотрела на входную дверь. Три замка. Один старый, еще советский, два я врезала сама после отъезда отца. Топором их, конечно, вынесут, если захотят. Но это была хотя бы иллюзия защиты.
Я постелила на пол старую куртку и легла так, чтобы видеть дверь.
Если кто—то сунется ночью, я хотя бы узнаю раньше.
Что я буду делать — не знала. Может, закричу. Может, выброшусь в окно. Посмотрим по обстоятельствам.
Глаза закрылись сами.
Утро ворвалось в квартиру вместе с солнцем.
Я не сразу поняла, где нахожусь и почему все тело болит. Пол под щекой был жестким, шея затекла, в ушах стоял шум. Потом включилась память: коллекторы, сообщение, сегодняшний день.
Катя сидела рядом на корточках и смотрела на меня.
— Ты чего на полу? — тихо спросила она.
— Так удобнее.
— Врешь.
Она была права.
Я врала постоянно. «Все хорошо». «Мы справимся». «Папа скоро вернется». Врала так часто, что почти перестала отличать ложь от надежды.
— Сколько времени? — спросила я.
— Девять. Твой телефон разрывался.
Я схватила мобильник. Пропущенных не было, но пришло новое сообщение с того же номера:
«Доброе утро, зайка. Ждем сегодня. Не подведи».
На экране светилось 9:15. Рядом висело напоминание: «Москва—Сити. 10:00».
Я вскочила так резко, что голова пошла кругом. Пришлось схватиться за стену.
— Ты куда? — Катя схватила меня за руку.
— Надо. Отпусти.
Но она не отпускала.
Я села обратно на пол, потому что ноги не держали, и посмотрела ей в глаза.
— Слушай меня внимательно. У нас нет выбора. Совсем. Ты понимаешь это слово?
Она молчала.
— Это из—за тех, кто звонил? — прошептала она.
Я кивнула.
— Сколько они хотят?
— Много, Кать. Очень много.
— Мы не отдадим.
— Я знаю.
— Тогда что ты будешь делать?
Я смотрела на нее и не знала, что ответить.
Сказать правду? Что я иду к человеку, которого боюсь, потому что больше некому? Что не знаю, чем все закончится, но другого выхода у меня нет?
— Я что—нибудь придумаю, — сказала я. — Я всегда придумываю.
Катя посмотрела недоверчиво. А потом вдруг обняла меня — крепко, по—детски отчаянно. Она дрожала.
— Я боюсь, — прошептала она мне в плечо.
— Я тоже, — честно ответила я.
Впервые за долгое время я сказала ей правду.
Мы просидели так минуту. Может, две. Потом я отстранилась, вытерла глаза и встала.
— Запрись. Никому не открывай. Даже если постучат соседи. Даже если милиция. Даже если Аня приедет. Поняла?
— Поняла.
— Я позвоню, как только смогу.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы посмотрели друг на друга. Она кивнула.
В ванной я умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало: синева под глазами, обветренные губы, волосы, торчащие во все стороны.
Я стянула их в тугой пучок. Так хотя бы казалось, что я собрана.
Надела единственное более или менее приличное платье — черное, с длинным рукавом, купленное когда—то за пятьсот рублей на распродаже. Оно выцвело после многочисленных стирок, но других вариантов не было. Сверху накинула старую джинсовку.
В прихожей Катя смотрела, как я обуваюсь.
— Ты красивая, — вдруг сказала она.
Я усмехнулась.
— Ну да. Красивая, как смерть.
— Сиди дома, — повторила я на прощание.
Дверь захлопнулась. Щелкнули замки. Я услышала, как Катя проверяет, заперто ли.
Хорошая девочка.
Во дворе, на том самом месте, где вчера стояла машина коллекторов, ждал черный Maybach.
Длинный, дорогой, с наглухо тонированными стеклами. На фоне облупленных скамеек, старых подъездов и бабушек на лавочке он выглядел как космический корабль, по ошибке приземлившийся в нашем дворе.
Возле машины стоял мужчина в черном костюме. Идеально выбритый, идеально причесанный, с лицом, на котором не было ни единой эмоции.
— Алина Сергеевна? — спросил он ровным голосом.
— Допустим.
— Прошу. Руслан Викторович ожидает.
Он открыл заднюю дверь.
В салоне пахло кожей, деревом и чем—то свежим, дорогим. У нормального человека, наверное, от такого запаха появлялся аппетит. У меня же свело желудок — то ли от голода, то ли от страха.
— А если я не поеду? — спросила я.
Мужчина едва заметно улыбнулся уголками губ.
— Руслан Викторович не любит ждать. Но выбор, конечно, за вами.
Выбор.
Я посмотрела на подъезд, где осталась Катя. На бабушек, которые уже перестали судачить и уставились на меня. На низкое серое небо.
Выбор.
Я села в машину.
Дверь захлопнулась, и звуки двора исчезли. В салоне стало тихо. Только где—то глубоко урчал мотор.
Машина тронулась плавно, почти незаметно. Сначала за окном поплыл наш район: бабушки у подъездов, мужики с бутылками, мокрый асфальт. Потом дома стали выше, чище, люди на улицах — лучше одетыми. Потом появился центр, пробки, рекламные щиты с улыбающимися лицами.
Телефон пиликнул.
Катя: «Я люблю тебя. Возвращайся».
Я сжала телефон так, что побелели костяшки.
Написала: «Я тоже. Запрись. Буду».
И поняла, что снова вру.
Откуда мне знать, вернусь ли я?
Откуда мне знать, отпустит ли меня человек, к которому я еду?
Я посмотрела на водителя. Он сидел неподвижно, глядя только на дорогу. Черный затылок, чистый воротничок, руки на руле. Ни одного лишнего движения.
— Вы давно на него работаете? — спросила я, чтобы нарушить тишину.
Он не ответил.
Может, не услышал. Может, не имел права. А может, для него я была пустым местом.
Я отвернулась к окну.
Москва проплывала мимо — красивая, богатая, чужая. Я прожила здесь всю жизнь, но никогда не чувствовала себя своей. Особенно сейчас, когда сидела в машине за миллион долларов и ехала к человеку, который одним звонком мог решить мою судьбу.
Мы въехали в Москва—Сити.
Башни «Федерации» выросли передо мной так резко, что у меня перехватило дыхание. Стеклянные монстры уходили в небо, слепили солнцем и давили своей мощью.
Машина остановилась у входа.
Водитель вышел и открыл дверь.
— Приехали.
Я выбралась наружу. Ноги были ватными, но я постаралась держаться ровно.
Стеклянные двери разъехались передо мной.
В холле было прохладно, стерильно, пахло кофе. Охрана, стойка регистрации, люди в дорогих костюмах. Никто не смотрел на меня. Здесь я была никем. Пыль.
Но меня уже ждали.
— Алина Сергеевна?
Ко мне подошла девушка в идеально сидящем синем костюме. Волосы уложены волосок к волоску, макияж безупречен, туфли на таких каблуках, на которых я бы сломала ноги через пять минут.
— Следуйте за мной, пожалуйста.
Мы пошли к отдельному лифту. Зеркала, подсветка, тихий гул кондиционера. Девушка приложила карточку, двери закрылись.
Лифт взлетел.

