Тёмный век. Отключение

Ли Вэй молчал.

— Ли, — сказал Чэнь. — Твоя семья — в Сычуани?

— Да. У отца. С декабря.

— Хорошо, — сказал Чэнь. — Очень хорошо. — Он посмотрел на огонь. — Моя — здесь. Жена. Две дочери. Тёща. Квартира на тридцать первом этаже. Без воды. Без лифта. Тёще — восемьдесят. Она не может спуститься.

* * *

Город менялся каждый день.

На третий день Ли Вэй видел, как на перекрёстке Шэньнань и Хуацян солдаты раздавали рис. Из грузовика. Старого, военного, с механическим дизелем. По списку. По килограмму на человека. Очередь — на три квартала. Тихая. Терпеливая.

На четвёртый — видел, как разбили витрину магазина электроники на Хуацянбэе. Того самого рынка, где он в ноябре скупал старые чипы. Разбили — и ничего не взяли. Внутри были только телефоны, планшеты, ноутбуки. Никому не нужные. Мёртвые. Люди стояли у разбитой витрины, смотрели на горы новеньких коробок — и уходили.

На пятый — видел, как молодые парни, бывшие курьеры, катили по улице тележки. Огромные, на четырёх колёсах, нагруженные бутылями с водой. Возили воду в высотки. Наверх, по лестницам. За рис. За сигареты. За золото.

На шестой — видел, как старики на скамейке у пруда в парке Личжи играли в маджонг. Как всегда. Как вчера, как в прошлом году. Костяшки щёлкали. Старики курили. Смеялись.

Им было всё равно. У них никогда не было телефонов, на которых держалась жизнь. Их жизнь держалась на маджонге, на соседях, на пенсии наличными, которую они получали на почте, и на рисе, который они всегда держали в шкафу на месяц вперёд.

Ли Вэй стоял у пруда и смотрел.

Старики выигрывали.

* * *

На седьмой день вечером Ли Вэй пришёл к Чэню.

Директор жил в квартире на тридцать первом этаже. Ли Вэй поднимался сорок минут. С двумя бутылями воды. Подарок.

Дверь открыла жена Чэня. Красивая, усталая. За её спиной — две девочки. И старуха в кресле у окна.

Чэнь сидел на кухне. При свече.

— Ли. Спасибо за воду. Садись.

Ли Вэй сел.

— Директор Чэнь, — сказал он. — Я ухожу.

Чэнь поднял глаза.

— Куда?

— В Сычуань. К семье. В деревню отца. Под Яанем.

— Это тысяча шестьсот километров.

— Знаю.

— Поезда не ходят. Автобусы не ходят. Бензина нет.

— Знаю. Пешком. Или на велосипеде, если найду.

Чэнь долго молчал. Смотрел на свечу.

— А линия? — спросил он наконец. — Пятьсот нанометров. Мы её запустили. Одиннадцать дней. Она работала.

— Она будет работать снова, — сказал Ли Вэй. — Когда будет ток. Когда наладят хоть какую-то сеть. Старый Чжоу знает её лучше меня. И ещё девятнадцать стариков. Я им оставил все схемы. На бумаге. — Он помолчал. — Но тока не будет месяцы. Может — год. А моей жене и сыну я нужен сейчас. Не через год.

Чэнь смотрел на него.

— Ли. Ты понимаешь, что ты можешь не дойти?

— Понимаю.

— Дороги. Голод. Банды. Горы. Ты — инженер. Ты двадцать лет сидел в чистой комнате.

— Мой отец, — сказал Ли Вэй, — в шестьдесят девятом году, когда ему было семнадцать, прошёл пешком из Чэнду в деревню под Яанем. Его послали. Как городского школьника. На перевоспитание. В деревню. Он шёл с мешком книг. Четыре дня. — Ли Вэй помолчал. — Тысячу шестьсот километров я не пройду за четыре дня. Пройду за месяц. Два. Но пройду.

* * *

Чэнь встал. Ушёл в комнату. Вернулся.

В руках у него был ключ. Маленький, железный.

— Внизу, — сказал он, — в подвале, в кладовке номер триста двенадцать. Велосипед. Моего отца. «Летящий голубь». Чёрный. Семьдесят восьмого года. Отец на нём возил рыбу из Бао'аня в Гонконг. Тайком, через сетку. Сорок лет назад.

Он положил ключ на стол.

— Я хранил его. Как память. Жена ругалась — места мало, выброси. Я не выбросил. — Он помолчал. — Бери.

Ли Вэй смотрел на ключ.

— Директор Чэнь…

— Бери, Ли. — Чэнь сел. — И ещё. — Он достал из ящика стола конверт. — Это — не деньги. Это — письмо. От меня. С печатью завода. Что ты — главный инженер по надёжности, направлен в Сычуань для организации производства. Неправда. Но — пригодится. На блокпостах. Солдаты любят бумаги с печатями.

Ли Вэй взял конверт.

— А вы? — спросил он. — Вы остаётесь?

Чэнь посмотрел на кресло у окна. На старуху. На девочек в дверях.

— Тёща не дойдёт, — сказал он просто. — Значит — остаёмся. — Он помолчал. — А ещё — кто-то должен остаться у линии. Когда дадут ток. Пятьсот нанометров. Радиоприёмники. Простые. Для всего Гуандуна. Если мы их сделаем — люди будут знать, что происходит. Это тоже важно, Ли.

* * *

Велосипед был в кладовке.

Чёрный. Тяжёлый. Со стальной рамой, с прямым рулём, с большим багажником сзади. «Летящий голубь». На руле — облезлая наклейка: голубь в полёте. Шины — спущены. Цепь — ржавая.

Ли Вэй вынес его на улицу. Сел рядом на бордюр. Достал из рюкзака масло, ключи, насос.

Чинил до рассвета.

Цепь — почистил керосином, смазал. Шины — накачал. Камеры держали. Сорок лет — и держали. Тормоза — подтянул. Седло — поднял.

На рассвете он сел и проехал вокруг двора.

Скрипело. Тяжело. Но — ехало.

Он вернулся к подъезду. Привязал к багажнику рюкзак. В рюкзаке — бутыль воды. Рис — два килограмма, Чэнь дал. Атлас дорог Китая — бумажный, две тысячи шестнадцатого года, он купил его на Хуацянбэе в ноябре, вместе со старыми чипами. Фонарь на динамо. Нож. Аптечка. Две фотографии — Мэй и Сяо Лун. Письмо Чэня с печатью.

И — счёты. Маленькие. Деревянные. Отцовские. Отец подарил их ему, когда он поступил в институт. «Чтобы помнил, с чего начинал». Ли Вэй двадцать пять лет не брал их в руки. Они лежали в ящике стола. Он взял.

Солнце поднималось над Шэньчжэнем. Над мёртвыми небоскрёбами. Над тихими улицами. Над городом, который сорок лет назад был рыбацкой деревней.

Ли Вэй посмотрел на север. На запад. Туда, где за тысячей шестьюстами километров был дом отца. Чайные плантации. Школа со счётами. Мэй. Сяо Лун.

Он оттолкнулся.

И поехал.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Общество без наличных.

К концу 2020-х годов во многих странах — в Китае, Швеции, Кении, Индии — большинство людей платили телефоном и почти не держали бумажных денег. Это было удобно, быстро и безопасно — пока работали сети.

Когда сети отказали, в таких странах деньги исчезли из оборота почти полностью. Люди с большими суммами на счетах не могли купить и килограмма риса. Ценность сразу приобрели: еда, вода, топливо, лекарства, инструменты, золото, сигареты — и умения.

Старики, которые всю жизнь держали дома запас еды и наличные, оказались в лучшем положении, чем их дети и внуки.

Велосипед — самое эффективное средство передвижения из всех, что изобрёл человек: на нём человек тратит на каждый километр меньше сил, чем при ходьбе, и меньше, чем любое животное. Простой стальной велосипед без электроники служит десятилетиями, если смазывать цепь и следить за шинами.

Глава 8. Комната открыта

Токио, Сэтагая. 15–25 марта 2030 года

На улице было много людей.

Рю не ожидал. Он думал — все будут сидеть дома. Как он три года. Запершись. Ждать.

А люди вышли.

Утром пятнадцатого марта он спустился с бабушкой во двор — набрать воды. В парке через дорогу, у пожарного пруда, стоял серебристый бак. Огромный. На четыре тонны. С краником внизу. Рю тысячу раз видел его из окна — и никогда не думал, что это.

Это был аварийный запас воды. На случай землетрясения. В Токио такие стояли в каждом парке. Город, который каждые несколько лет трясло, готовился ко всему. Почти ко всему.

У бака стояла очередь. Человек сорок. С вёдрами, с канистрами, с пластиковыми бутылками. Тихая, вежливая очередь. Японская.

Рю встал в конец. Бабушка — рядом.

Перед ним стоял парень. Лет двадцати пяти. Худой, бледный, с отросшими волосами. В мятой толстовке. С ведром. Он смотрел в землю. Не поднимал глаз. Когда кто-то сзади случайно задел его локтем — вздрогнул всем телом.

Рю смотрел на него.

Он знал этот взгляд. Этот бледный цвет кожи. Эти отросшие волосы. Эту толстовку, которую не снимали неделями.

Он видел это в зеркале три года.

* * *

— Ты тоже, — сказал Рю.

Парень вздрогнул. Поднял глаза. На полсекунды. Опустил.

— Что?

— Ты тоже… н-не выходил. Давно.

Парень молчал. Пальцы на ручке ведра побелели.

— Я — три года, — сказал Рю. Тихо. Так, чтобы слышал только он. — Вышел в ноябре. На крышу. Когда было сияние. Потом — ещё раз. На пресс-конференцию. Там было сто камер. Меня чуть не вырвало. — Он помолчал. — Сейчас — вот. Стою за водой.

Парень смотрел в землю.

Потом сказал. Еле слышно.

— Пять лет.

— Пять, — повторил Рю.

— Мама умерла позавчера. Нет — не умерла. Ушла. К сестре. В Иокогаму. Пешком. Сказала — не может больше. Ни воды, ни света, ни меня. — Парень сглотнул. — Я остался. Один. Вода кончилась. Я… я не знал, где брать. Три дня сидел. Потом услышал из окна — люди говорят про бак. Пришёл.

Рю смотрел на него.

— Как тебя зовут?

— Кэнто.

— Кэнто. Я Рю. — Он помолчал. — Пойдём к нам. После воды. У бабушки рис. И газ. Она делает мисо-суп.

Кэнто поднял глаза. На этот раз — на целую секунду.

* * *

Вечером у Накамуры на кухне сидели четверо. Рю. Бабушка. Кэнто. И старик Ватанабэ — пришёл с котелком риса и с вопросом, не нужна ли помощь.

Кэнто ел молча. Быстро. Как голодная собака. Бабушка подкладывала ему ещё.

Ватанабэ смотрел на него. Потом — на Рю.

— Рю-кун, — сказал он. — В нашем квартале — триста сорок квартир. В районе — тысячи. Ты знаешь, сколько людей в Японии не выходит из дома?

— Знаю, — сказал Рю. — По правительственной статистике — около полутора миллионов. На самом деле — больше. Многие не отвечают на опросы.

— Полтора миллиона, — повторил Ватанабэ. — Комнаты. Двери. Окна, заклеенные фольгой. — Он помолчал. — А теперь там — нет света. Нет воды. Нет интернета. Нет доставки еды к двери. Родители — кто ушёл, кто устал, кто болеет.

На кухне стало тихо.

Кэнто перестал есть.

— Они умрут, — сказал он. Тихо. — Многие. Они не выйдут. Даже за водой. Я бы не вышел. Если бы не услышал из окна. Я три дня думал — лучше умру.

Рю смотрел на него.

Потом — на бабушку.

Бабушка смотрела на Рю. Ничего не говорила. Ждала.

* * *

На следующее утро Рю пошёл к старосте квартала.

Это был первый раз за три года, когда он сам постучал в чужую дверь.

Староста — господин Сато, шестьдесят восемь лет, бывший бухгалтер — открыл в халате. С фонарём.

— Да?

— Г-господин Сато. Я — Накамура Рю. Внук Ханы Накамуры. С третьей улицы.

— А. — Сато прищурился. — Знаю. Тот, который… — Он не договорил.

— Тот, который не выходил, — сказал Рю. — Да. — Он помолчал. — Господин Сато. У вас есть списки? Жителей квартала? Бумажные?

— Есть. Ассоциация жителей. На случай землетрясения. Кто где живёт, кто старый, кто больной, кому нужна помощь при эвакуации. — Сато помолчал. — А что?

— Там отмечено, — сказал Рю, — кто… не выходит?

Сато смотрел на него долго.

Потом отступил от двери.

— Заходи.

* * *

В списке ассоциации их было двенадцать.

Двенадцать квартир в квартале, где жили — по словам соседей, по наблюдениям старосты, по жалобам родителей — люди, которые не выходили. Годами.

Сато знал всех. Он был старостой двадцать лет.

— Вот, — говорил он, тыча пальцем в бумагу. — Ямада, четвёртая улица. Сын. Тридцать восемь лет. Не выходит лет пятнадцать. Отец умер в позапрошлом году. Мать — восемьдесят. Тут — Кобаяси. Дочь. Двадцать два. Года три. Родители — работают в Иокогаме. Наверное, там и застряли. Тут — Мори. Мужчина, сорок пять. Один. Мать умерла. Живёт на её пенсию. Не выходит… никто не помнит сколько.

Рю переписывал. В тетрадь. Аккуратно.

— Господин Сато, — сказал он. — Я хочу обойти их. Всех. Сегодня. Узнать — живы ли. Есть ли вода, еда. Отнести, если нет.

Сато посмотрел на него.

— Они тебе не откроют. Они никому не открывают. Я пробовал — годами.

— Мне — откроют, — сказал Рю. — Может быть. Я знаю, что сказать. Я сам три года слушал, что говорят за дверью. Я знаю, от каких слов хочется открыть, а от каких — ещё глубже залезть под одеяло.

* * *

Он пошёл с Кэнто.

Кэнто не хотел. Кэнто дрожал. Кэнто два раза останавливался посреди улицы и говорил: «Я не могу. Я пойду домой». И два раза — шёл дальше.

Первая дверь. Ямада, четвёртая улица.

Открыла мать. Маленькая, сгорбленная, восемьдесят лет. С мутными от катаракты глазами.

— Вы кто?

— Мы — соседи, — сказал Рю. — Принесли воду. И рис. — Он поставил бутыль у порога. — А ваш сын… он дома?

Старуха посмотрела на него. Потом — на коридор за своей спиной. На дверь в конце коридора. Закрытую.

— Дома, — сказала она. — Он всегда дома.

— Можно я с ним поговорю? Через дверь?

* * *

Рю сел у двери. На пол. Как бабушка сидела у его двери три года.

Прислонился спиной.

— Ямада-сан, — сказал он. — Меня зовут Рю. Мне восемнадцать. Я три года не выходил из комнаты. В ноябре вышел. Сейчас — хожу по кварталу. Не потому что стал смелым. Потому что у всех сейчас — нет света. Нет интернета. Нет ничего. И знаете, что я понял? — Он помолчал. — Снаружи — все такие же, как мы. Растерянные. Испуганные. Не знают, что делать. Нас больше никто не будет спрашивать, почему мы не работаем, почему не женаты, почему сидим дома. Сейчас никто не работает. Сейчас все сидят дома. Или стоят в очереди за водой.

Тишина за дверью.

— Вашей маме — восемьдесят лет, — сказал Рю. — Она не может носить воду. Бак — в парке, двести метров. Вёдра — по десять килограммов. Ей нужна помощь. Сейчас. А из всех людей в мире ближе всех к ней — вы.

Тишина.

Потом — шорох. Скрип. Как будто кто-то встал с кровати.

Шаги.

Тишина.

Дверь не открылась.

Рю посидел ещё. Пять минут. Десять.

Потом встал.

— Я приду завтра, — сказал он двери. — В это же время. И послезавтра. Бак — в парке, у пожарного пруда. Кран — внизу. Ведро — у вашей мамы на кухне. Я видел.

* * *

Он обошёл в тот день все двенадцать квартир.

Две двери не открыл никто. Ни матери, ни отцы, ни сами. Рю постучал, оставил воду у порога, написал записку: «Вода — в парке у пруда. Рис — у старосты Сато. Если нужна помощь — третья улица, дом Накамура. Рю».

В одной квартире, у Мори, сорокапятилетнего, — дверь была не заперта. Рю вошёл. Позвал.

Мори лежал на полу в комнате. Живой. Обезвоженный. В бреду.

Рю и Кэнто тащили его вниз по лестнице. Вдвоём. Шесть этажей. В пункт помощи в школе. Там была медсестра. Пожилая. С бутылкой солевого раствора.

Мори выжил.

* * *

На следующий день у двери Ямады Рю нашёл записку.

Её подсунули под дверь в прихожую, мать передала. Бумажка, вырванная из блокнота. Почерк — мелкий, неровный, как у человека, который давно не держал ручку.

«Вчера ночью я ходил к баку. Набрал воды. Два ведра. Никого не было. Это было очень страшно. Спасибо. Ямада».

Рю прочитал. Два раза.

Потом сел у двери снова.

— Ямада-сан, — сказал он. — Это — Рю. Спасибо за записку. — Он помолчал. — Ночью — это хорошо. Ночью никого нет. Я тоже в первый раз вышел ночью. На крышу. — Он помолчал ещё. — Завтра в пять утра у бака никого не будет. Я буду там. Один. Если хотите — приходите. Просто наберём воду. Вместе. Можно не разговаривать.

Тишина за дверью.

Потом — тихий стук. Один раз. По дереву. Изнутри.

Рю улыбнулся.

* * *

К концу марта у бака в парке каждое утро в пять собирались семеро.

Рю. Кэнто. Ямада — тридцать восемь лет, высокий, сутулый, в маске, которую он не снимал. Девушка Кобаяси — двадцать два, с тёмными кругами под глазами, с длинной чёлкой. Мори — пришёл через неделю, ещё слабый. И двое из соседнего квартала — услышали от кого-то.

Они набирали воду. Молча. Носили — себе, соседям, старикам. Потом — расходились. До следующего утра.

Не разговаривали. Почти. Иногда — несколько слов.

Но приходили. Каждое утро.

Бабушка Хана однажды встала в четыре. Пошла в парк. Встала за деревом. Смотрела.

Семеро бледных людей в толстовках. В сумерках. У серебристого бака. Наполняют вёдра. Передают друг другу. Не смотрят в глаза. Но — передают.

Бабушка вернулась домой. Села на кухне. Заплакала.

Ватанабэ, который пришёл к ней в семь за солью, застал её с красными глазами.

— Хана-сан? Что случилось?

Бабушка вытерла глаза.

— Ничего, — сказала она. — Просто я сорок шестой год вспомнила. Тогда тоже все ходили за водой. К колонке. С вёдрами. И тоже — молча. Потому что всем было стыдно. За войну. За голод. За то, что выжили. — Она помолчала. — А потом — привыкли. Начали разговаривать. Начали помогать. Потом — смеяться. — Она посмотрела на Ватанабэ. — Они тоже начнут. Я знаю. Им нужно время.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Затворники.

В начале XXI века в Японии, Корее, Китае, а затем и во многих других странах появилось явление, которое японцы назвали «хикикомори» — люди, месяцами и годами не выходящие из своей комнаты. По оценкам японского правительства, в 2020-х годах их было около полутора миллионов только в Японии. Жизнь многих из них держалась на интернете, доставке еды и заботе родителей.

Тёмный век разрушил эту опору в один день. Многие затворники погибли от жажды и голода за закрытыми дверями. Но многие — вышли. Чаще всего их выводили не врачи и не родственники, а такие же, как они: люди, которые сами недавно переступили порог и знали, какими словами можно позвать.

Что важно, если вы зовёте человека, который боится выйти: не стыдить и не торопить; говорить коротко и спокойно; предлагать простое дело с понятной пользой (принести воды, помочь старику); предлагать время, когда вокруг мало людей; приходить снова, каждый день, в одно и то же время.

Аварийный запас воды. В городах, где часто бывают землетрясения, в парках и школах держат большие баки с питьевой водой на случай бедствия. Узнайте, где ближайший к вашему дому.

Глава 9. Деньги кончились

Москва — Кисуму — Стокгольм — Шатурский район. 16–31 марта 2030 года

Москва, Профсоюзная улица.

Отделение открылось шестнадцатого марта в десять утра.

Вручную.

Тамара Григорьевна сама подняла железную штору на входе — механизм был электрический, но у него была ручка аварийного подъёма. Крутила пять минут. Охранник помогал. Шторы поднялись со скрипом.

За шторами стояла очередь.

Не такая, как в декабре. Тише. Злее. Голоднее. Два дня без денег, без еды из магазинов, без связи.

Тамара Григорьевна посмотрела на людей. Потом — на свою команду за спиной.

Двенадцать человек из отделения. И ещё восемь — из тех, кого она набрала в январе. Пенсионерки. Бывшие кассиры сберкасс. Бывшие бухгалтеры. Валентина Сергеевна, семьдесят один. Нина Петровна, шестьдесят девять. Людмила Ивановна, семьдесят четыре. Они пришли пешком. Кто за пять километров, кто за десять.

За их спинами — шкафы. Картотека. Сорок восемь тысяч карточек лицевых счетов. Заполненных от руки за три месяца. По распечаткам, пока ещё работали принтеры.

На столах — счёты. Деревянные. Восемь штук. Принесли из дома.

— Начинаем, — сказала Тамара Григорьевна.

* * *

Первым был мужчина в пуховике. Тот самый, что в декабре требовал «всё, что на счёте». Тамара Григорьевна его узнала.

— Фамилия?

— Карпов. Сергей Николаевич.

Валентина Сергеевна уже стояла у картотеки. Выдвинула ящик «К». Пальцы — быстрые, сухие, привычные. Нашла.

— Карпов Сергей Николаевич. Счёт открыт в две тысячи восемнадцатом. Остаток на тринадцатое марта две тысячи тридцатого — восемьсот сорок тысяч двести рублей.

Мужчина замер.

— Вы… откуда вы знаете?

— Мы записали, — сказала Тамара Григорьевна. — В феврале. Все счета. На бумагу. На случай, если компьютеры встанут. — Она посмотрела на него. — Паспорт.

Мужчина дал паспорт. Руки дрожали.

Тамара Григорьевна сверила. Подпись — с образцом на карточке. Совпало.

— Наличными сегодня — можем выдать пять тысяч, — сказала она. — Норма. На человека. На неделю. Больше — нет. Наличных в стране мало. Центральный банк обещает подвезти. Когда — неизвестно.

— Пять тысяч? — Голос мужчины дрогнул. — У меня восемьсот сорок!

— Восемьсот сорок у вас есть, — сказала Тамара Григорьевна. — Вот здесь. — Она постучала по карточке. — Никуда не делись. Но выдать сегодня мы можем пять. Через неделю — ещё пять. Потом — посмотрим.

Она взяла чистую сберкнижку. Зелёную. Из того запаса, что нашла на складе.

— Вот вам книжка. Записываем: остаток — восемьсот сорок тысяч двести. Выдано — пять тысяч. Остаток — восемьсот тридцать пять тысяч двести. Подпись кассира. Печать. — Она поставила печать. — Это — ваши деньги, Сергей Николаевич. Записанные. У вас и у нас.

Мужчина взял книжку. Посмотрел на запись. На печать.

Потом — неожиданно — сказал:

— Спасибо.

И отошёл.

* * *

Пять тысяч рублей шестнадцатого марта стоили много.

Двадцатого — меньше.

К концу марта — почти ничего.

Не потому, что их стало больше. Потому что купить на них было нечего.

Магазины стояли закрытые. Продукты в них — портились. Холодильники не работали. Подвоза не было. То, что ещё было на полках — консервы, крупы, макароны, — разобрали за первые три дня. Где — по-честному, за наличные. Где — разбив витрину.

Рынки — работали. Но на рынках цены менялись каждый час. И всё чаще продавцы не хотели рублей.

— Рубли — что мне с ними делать? — говорил мужик с картошкой у метро «Калужская». — Мне солярка нужна. Или сигареты. Или лекарство для матери. Давай что-нибудь из этого — дам картошки.

Сигареты стали деньгами. Пачка — единица. Спички — мелочь. Сахар. Соль. Водка.

Тамара Григорьевна видела, как это происходит. Она помнила девяносто второй год. Тогда тоже — так.

Она шла домой по Профсоюзной вечером. В темноте. С фонарём. Через рынок у метро. И видела, как старик с рюкзаком меняет пачку «Беломора» на десяток яиц. Как женщина отдаёт серебряные серьги за курицу. Как парень — бывший программист, судя по ноутбучной сумке на плече, — предлагает починить кому-нибудь что-нибудь за банку тушёнки.

— Что ты умеешь чинить? — спросил его кто-то.

Парень растерялся.

— Компьютеры, — сказал он. — Телефоны.

Вокруг засмеялись. Не зло. Устало.

* * *

Кисуму.

Амина достала банку из-под мангового дерева на третий день.

Ту, вторую. Новую. Которую закопала шестого декабря. Двадцать тысяч шиллингов.

Половину она потратила на лодку. Половину — оставила.

Пять тысяч. В банке. Под корнями.

Она пересчитала их на кухне. При свете масляной лампы. Брайан смотрел. Акинйи спала.

— Мама, — сказал Брайан. — Это много?

— Сегодня — много. Через месяц — не знаю.

Брайан подумал.

— Мистер Очиенг сказал, — сказал он, — что деньги — это обещание. Если все верят обещанию — бумажка стоит денег. Если перестают верить — бумажка стоит бумаги.

Амина посмотрела на сына.

— Мистер Очиенг — умный человек.

— Он сказал, — продолжал Брайан, — что рыба — не обещание. Рыба — это рыба. Её можно съесть. Поэтому рыба всегда будет стоить чего-то.

Амина улыбнулась.

* * *

На рынке Кибуйе к концу марта торговали рыбой, как деньгами.

Не только рыбой. Маисом. Сукумой. Яйцами. Мылом. Керосином. Но рыба была главной. Её ловили каждый день. Её все ели. Её нельзя было подделать.

Тилапия — большая — стала единицей. «Одна тилапия». За одну тилапию — два килограмма маиса. За три — литр керосина. За десять — пара обуви, если находилась.

Лодка Амины выходила на лов каждый день. С рассвета. С Джозефом и братьями. Под парусом. По компасу. По берегу. По звёздам на обратном пути, если задерживались.

Других лодок, которые выходили каждый день, — было мало.

Моторные лодки стояли на берегу. Бензина не было. Подвесные моторы — у новых были электронные блоки. Не заводились. Старые — заводились, но бензина не было.

Парусных — было двенадцать на весь пляж Дунга. Двенадцать — из двухсот.

Амина каждый вечер раскладывала улов на прилавке. И каждый вечер к её прилавку стояла очередь.

Она не задирала цену. Мама учила: «Кто задирает цену в голод — тому люди не простят, когда голод кончится». Она меняла так же, как всегда. Тилапия — два килограмма маиса.

Мама Оньянго — старая, с узелком под юбкой — приходила каждый день. За одной рыбой. Платила — монетами. Старыми. Из узелка.

— Я же говорила, — сказала она однажды. — То, что можно потрогать.

* * *

Стокгольм.

В Стокгольме наличных не было совсем.