Тёмный век. Отключение

— Командир, — сказал он. — Что теперь?

Гордеев посмотрел на юг. На запад. Туда, где за тысячами километров тайги была Москва. И Тверь. И четыре старые «Аннушки» в ангаре.

— Теперь, — сказал он, — мы пойдём домой.

— Пешком?

— Как получится. — Он помолчал. — До Транссиба — тысяча километров на юг. Потом — по железной дороге на запад. Если она работает. Если нет — пешком вдоль неё.

Кирилл молчал.

— Это пять тысяч километров, командир.

— Знаю.

— Это… месяцы.

— Знаю, — сказал Гордеев. Он посмотрел на Кирилла. — Но сначала — переночуем. Здесь. В Табаге. С людьми. А завтра — посмотрим.

К ним подошёл старик в меховой шапке. Тот самый. Протянул Гордееву рукавицу — меховую, вышитую бисером. Вторую — Кириллу.

Потом сказал. Уже по-русски. С сильным акцентом:

— Ты — Гордеев? Который на «Аннушке» к нам в Сангар летал? В девяностые? Почту возил?

Гордеев посмотрел на него.

— Я.

Старик кивнул. Как будто это всё объясняло.

— Тогда — пошли, — сказал он. — Чай есть. Печка есть. Небо болеет — сидеть надо.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Почему современный самолёт почти беззащитен перед космическими лучами.

В большинстве современных пассажирских самолётов штурвал или ручка управления не связаны с рулями тросами. Они подают электрический сигнал бортовым компьютерам, а компьютеры приводят в движение рули. Это называется электродистанционной системой управления. Она точна, удобна и защищает самолёт от опасных ошибок пилота. Но на большой высоте, где поток частиц из космоса во много раз сильнее, чем на земле, её компьютеры особенно уязвимы.

Реальный случай: в 2008 году у австралийского лайнера на высоте 11 километров один из бортовых блоков начал выдавать ложные данные, и самолёт дважды резко клюнул носом; пострадали больше ста человек. Одной из возможных причин расследование назвало сбой, вызванный космической частицей.

На случай отказа всех компьютеров у таких самолётов оставлено механическое резервное управление — колесо триммера стабилизатора и педали руля направления. Этого хватает, чтобы удерживать машину в воздухе, но не всегда — чтобы посадить её.

Речной лёд. Толщина льда, достаточная для проезда грузовых машин по зимнику, — от метра и больше; её проверяют, бурят лунки и замеряют регулярно. Чем медленнее и мягче нагрузка, тем больше лёд выдерживает; удар может проломить даже очень толстый лёд.

Глава 3. Москва, день первый

Москва. 14–15 марта 2030 года

В вагоне было двести четырнадцать человек.

Олег потом посчитал. Не сразу — через час, когда они уже шли по тоннелю. А в первые минуты он просто стоял посреди вагона с фонариком, крутил ручку динамо и смотрел на лица.

Лица смотрели на него.

Женщина в деловом костюме перестала трясти телефон. Мужчина в кепке встал. Девочка лет десяти — с рюкзаком, с косичками — держалась за поручень обеими руками и не плакала. Очень старалась не плакать.

— Так, — сказал Олег. Громко. Голосом, которым двадцать лет говорил на складе. — Слушайте меня. Все.

Вагон затих.

— Поезд не поедет. Тока нет и не будет. Ждать — бесполезно. Связи нет. Помощь придёт не скоро. До «Маяковской» — километр с небольшим. Мы пойдём туда сами. По тоннелю. Пешком. Это безопасно — контактный рельс обесточен. Я знаю, как.

— Откуда вы знаете? — крикнул кто-то.

— Я двадцать лет в логистике, — сказал Олег. — И я с декабря готовился к этому дню. — Он помолчал. — У кого ещё есть фонарь? Не телефон. Фонарь.

Поднялись три руки. Одна — с налобником. Другая — с маленьким брелоком. Третья — старик в кепке. С армейским фонарём, тяжёлым, квадратным, с зелёным фильтром.

— Вы — впереди, — сказал Олег старику. — Вы — в середине. Вы — в хвосте. Я — с машинистом. Идём по одному. Держимся за плечо того, кто впереди. Не отстаём. Девочка, — он посмотрел на неё, — как тебя зовут?

— Варя.

— Варя, ты идёшь со мной. Будешь мне светить.

Он отдал ей фонарик.

* * *

Машинист открыл торцевую дверь.

Пожилой. Седые усы. Бледный.

— Тридцать два года вожу, — сказал он. — Ни разу так не было. Чтобы и рельс, и аварийка, и связь — всё сразу.

— Сегодня у всех — в первый раз, — сказал Олег.

Они спустились на пути.

Тоннель был чёрный. Круглый. Бесконечный. Пахнущий железом, пылью, тёплой резиной. Рельсы уходили вперёд — блестящие в свете фонарей, тускнеющие, исчезающие.

Двести четырнадцать человек шли гуськом. Медленно. Держась за плечи.

Варя светила. Фонарик гас каждые тридцать секунд — она крутила ручку, и он загорался снова. Сначала — неумело, рывками. Потом — ровно. Как будто всю жизнь это делала.

— Дядя Олег, — сказала она. — А почему он не на батарейках?

— Батарейки кончаются. А руки — нет.

Варя подумала.

— А телефон тоже можно так? Крутить?

— Можно. Только он всё равно не будет работать. Сегодня ему мешает не батарейка. Сегодня ему мешает небо.

* * *

На «Маяковской» было светло.

Не электрическим светом. Свечами. Десятки свечей — на платформе, на скамейках, на ступенях эскалатора. Дежурная по станции — женщина лет пятидесяти — расставила их по всей станции. Достала из шкафчика. «С декабря держим. Начальник велел».

Люди из других поездов уже сидели на платформе. Сотни. Тысячи. В мозаичных отблесках Дейнеки над головой — самолёты, парашютисты, спортсмены, небо тридцатых годов — горели жёлтые огоньки.

Эскалаторы стояли.

Сто пятьдесят ступеней наверх. Пешком.

Олег поднимался медленно. С Варей. Её мама нашлась на платформе — бросилась, схватила, плакала, благодарила. Отказалась от помощи. Но шла рядом. Держала Варю за руку. Варя держала фонарик.

На середине эскалатора Олег остановился. Обернулся.

Вниз уходили ступени. Лестница людей. Медленная, плотная, тихая. Свечи на ступенях. Никто не толкался. Никто не кричал. Москва — которая всегда спешила, всегда толкалась, всегда кричала — поднималась наверх молча. Шаг за шагом.

Олег вспомнил: бабушка рассказывала про сорок первый год. Как люди спускались в метро ночью — от бомбёжек. Шли по тем же ступеням. Со свечами. С детьми. С узлами.

Теперь — поднимались. Наверх. Из-под земли.

* * *

Тверская была тихой.

Олег вышел из метро в половине второго. И остановился.

Улица стояла. Вся. От Пушкинской до Белорусского — машины. Сотни. Тысячи. Неподвижные. Как будто кто-то нажал паузу.

Новые машины умерли сразу. В 12:12. Блоки управления двигателем, электроника, электронный руль, электронные тормоза — всё перезагружалось по кругу и не могло загрузиться. Машины глохли посреди дороги. Двери не открывались — электронные замки. Люди сидели внутри, стучали в стёкла. Кто-то разбивал. Кто-то вылезал через окна.

Старые машины — ехали.

Олег видел: синяя «шестёрка» с ржавыми крыльями лавировала между мёртвыми внедорожниками. Медленно. Осторожно. За рулём — дед в ушанке. На заднем сиденье — трое чужих людей. Подобрал по дороге.

Ещё — «Нива». Старая, зелёная. Тоже — ехала.

Ещё — грузовик ГАЗ-53, облезлый, с надписью «Мосводоканал» на борту. Ехал. Медленно. Сигналил. Вёз в кузове людей.

Карбюратор, механический насос, контактное зажигание. Ни одной микросхемы. Они ехали.

Олег стоял на тротуаре и смотрел.

Миллиардная экономика. Каршеринги, такси, электромобили, автопилоты. Всё — стояло.

А дед в ушанке на «шестёрке» восемьдесят второго года выпуска ехал.

* * *

На Триумфальной площади стоял полицейский. Молодой. Регулировал. Руками. Жезлом. Как в Сосновой Поляне в ноябре — только теперь не было светофоров во всём городе.

Олег подошёл.

— Давно стоишь?

— Час, — сказал полицейский. — Сам пришёл. Никто не приказывал. Связи нет. Отделение — не отвечает. Я подумал — надо же кому-то.

Олег кивнул.

— Ты знаешь, что творится в высотках? — спросил полицейский тихо. — В «Сити»? Там лифты. Сотни лифтов. Застряли все. В двенадцать двенадцать. Люди внутри. Между этажами. На высоте трёхсот метров.

Олег молчал.

— Пожарные едут, — сказал полицейский. — Те, у кого машины старые. ЗИЛы. Говорят — будут вскрывать. Вручную. Этаж за этажом. Это — дни.

— А вода? — спросил Олег. — Там же насосы. На верхние этажи.

Полицейский посмотрел на него.

— Вот и я думаю, — сказал он.

* * *

Олег шёл на север.

Атлас — в руке. Открыт на странице 14. Тверская — Ленинградский проспект — Сокол — Войковская — Ховрино. Потом — МКАД. Потом — Мытищи. Логистический центр «Север-4». Двадцать восемь километров.

Он мог бы пойти на Курский вокзал. Попробовать — поезд? Электричку? На Шатуру. К Ирине. К даче.

Но поезда не ходили. Он видел — на Белорусском, когда проходил мимо, — электрички стояли. Мёртвые. Народ сидел на перронах.

И ещё — на «Севере» был Артём.

Артём, который в ноябре тридцать шесть часов вёл машины по карте. Который остался, когда Олег ушёл. Которого Олег утром собирался обнять на прощание и сказать: «Ты справишься».

Олег шёл.

По Ленинградке шли люди. Тысячи. В обе стороны. Сплошным потоком. По тротуарам, по проезжей части между мёртвыми машинами. Как демонстрация. Только без флагов, без лозунгов. Молча.

Офисные работники в костюмах и туфлях. Курьеры с огромными коробами за спиной — коробы были пусты, но курьеры несли их, потому что не знали, куда деть. Мамы с колясками. Старики с палочками. Студенты.

У Белорусского вокзала кто-то поставил стол. Раскладной, туристический. На столе — термос, стаканчики, сахар. Табличка — на картоне, маркером: «Чай бесплатно. Погрейтесь».

За столом — две бабушки. В пуховиках.

Олег взял стаканчик. Горячий. Сладкий.

— Спасибо.

— Иди, сынок, — сказала бабушка. — Далеко идёшь?

— В Мытищи.

— Ой, далеко. Ну иди. Бог в помощь.

* * *

На «Соколе» начало темнеть.

Март. Москва. Солнце садится в шесть. Обычно — никто не замечал. Обычно в шесть вечера в Москве зажигались фонари, витрины, окна, вывески, фары. Город становился ярче, чем днём.

Сегодня — не зажглось ничего.

Олег стоял на мосту через железную дорогу у «Войковской». Смотрел на юг. На центр.

Москва погасла.

Небоскрёбы «Сити» — чёрные силуэты на фоне закатного неба. Без огней. Без красных маячков на крышах. Шпиль университета — силуэт. Останкинская башня — силуэт. Кремль — не видно.

Улицы — тёмные. Окна — тёмные. Только кое-где — огонёк. Свеча в окне. Фонарик. Костёр — на детской площадке, во дворе. Ещё один. Ещё.

Двенадцать миллионов человек. В темноте.

А над ними — небо.

Олег поднял голову.

Он никогда не видел звёзд над Москвой. Никогда. Сорок восемь лет. Здесь их не было. Здесь было рыжее небо — от фонарей, от рекламы, от миллионов окон.

Теперь звёзды были.

Тысячи. Над тёмным городом. Ковш Большой Медведицы — прямо над головой. Млечный Путь — тонкой полосой. И на севере — красное. Сияние. Над Москвой. Тихое, огромное, колышущееся.

Люди на мосту остановились. Многие. Смотрели вверх.

Рядом с Олегом — парень лет двадцати. В худи. С пустым коробом курьера за спиной.

— Это… звёзды? — спросил парень. Тихо. Как будто боялся спугнуть.

— Звёзды, — сказал Олег.

— Я их никогда… — Парень замолчал. — Я в Москве родился. Я их никогда не видел.

— Я тоже, — сказал Олег.

* * *

До «Севера-4» он дошёл в одиннадцать вечера.

Девять с половиной часов. Двадцать восемь километров. Ноги — как деревянные.

Ворота склада были открыты. У ворот — костёр в железной бочке. Вокруг костра — люди. Водители. Грузчики. Кладовщики. Человек сорок.

И Артём.

Он стоял у бочки. С журналом в руках. С карандашом. Увидел Олега. Замер.

— Олег Викторович?

— Я.

— Вы же… вы же должны были уехать. На дачу.

— Не успел, — сказал Олег. — Облако пришло раньше.

Артём шагнул к нему. Остановился. Потом — обнял. Неловко. Крепко.

— Как у вас? — спросил Олег.

Артём отступил. Открыл журнал.

— В двенадцать двенадцать на линии было девяносто шесть машин. Новые — встали все. Сорок одна. Старые — ехали. Пятьдесят пять. Рации — работают через раз. Я их… я их веду. По карте. Как в ноябре. — Он помолчал. — Тридцать восемь вернулись. Семнадцать — на линии. Где — знаю примерно. Сорок одну новую — бросили на дорогах. Водители пришли пешком. Не все ещё.

— Груз?

— В старых — довезли. В новых — стоит. — Артём закрыл журнал. — Олег Викторович. Я не знаю, что делать дальше. Завтра. Послезавтра. Кому везти? Что? Магазины не работают — кассы мёртвые. Заказы — в облаке. Облака — нет.

Олег смотрел на огонь.

— Завтра, — сказал он, — мы откроем склад.

— Кому?

— Людям. — Олег поднял голову. — На складе — что?

— Крупа. Мука. Консервы. Вода. Подгузники. Лекарства — немного. Одежда. Техника — бесполезная теперь.

— Сколько?

Артём подумал.

— Еды — тысяч на десять человек. На месяц. Если экономить.

— Вот, — сказал Олег. — Мытищи — двести тысяч человек. Завтра они проснутся. Магазины закрыты. Холодильники тёплые. Денег на картах — не достать. И где-то рядом — склад, набитый едой. — Он помолчал. — Если мы не откроем его сами — его откроют. Ломом. Через три дня.

Артём смотрел на него.

— Раздавать?

— Не раздавать. Распределять. Списки. Нормы. Семьи с детьми — первые. Старики — вторые. По районам. По домам. Через старших по подъездам. Учёт — в журнале. Вот в этом. — Олег кивнул на журнал в руках Артёма. — Это — логистика, Артём. Та же самая. Только вместо «доставить за два часа» — «чтобы хватило всем».

Он сел у бочки. На ящик. Вытянул ноги.

— А сейчас — я посплю. Час. Потом разбуди. Будем считать.

Артём кивнул.

Олег закрыл глаза. Огонь трещал. Где-то за забором, в тёмных Мытищах, лаяли собаки.

Над складом горело небо.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Почему большой город беззащитнее деревни.

Большой город держится на непрерывных потоках: электричества, воды, тепла, топлива, продуктов, информации. Каждый поток управляется электроникой. Если потоки останавливаются, город за несколько дней становится непригодным для жизни миллионов людей: высотные дома — без воды и лифтов, улицы — забиты мёртвыми машинами, магазины — без товаров и касс.

Что спасало в первые дни:

— люди, которые брали на себя ответственность без приказа: регулировщики, дежурные, старшие по подъездам;

— старая техника: машины с карбюратором и контактным зажиганием, механические фонари, газовые плиты;

— бумажные карты и умение по ним ходить;

— запасы на складах, распределённые честно, а не разграбленные.

Как идти по тоннелю метро, если поезд встал: только по распоряжению машиниста или после того, как точно известно, что контактный рельс обесточен; цепочкой, держась за плечо идущего впереди; с источником света в начале, середине и конце колонны; не отставать, не обгонять, не наступать на контактный рельс.

Глава 4. Вода

Мумбаи, больница КЕМ. 14–19 марта 2030 года

Дизель так и не завёлся.

Техник — Рахул, двадцать девять лет, весь в масле — бился с ним до ночи. Сменил предохранители. Проверил топливо. Прочистил форсунки. Двигатель был исправен. Мёртв был контроллер — маленькая коробочка на боку генератора, которая решала, когда открывать подачу топлива, когда давать искру, когда включать вентилятор.

— Доктор Рао, — сказал Рахул в одиннадцать вечера. Сел на пол в коридоре реанимации. — Я могу его обойти. Напрямую. Провода, тумблеры. Но я не знаю, как. Я учился на контроллерах. Мне никто не показывал, как без них.

Прия посмотрела на него. Она стояла у восьмой койки, с мешком. Её смена.

— А кто знает?

Рахул подумал.

— Старый Мехта, — сказал он. — Он был главным механиком до меня. На пенсии шесть лет. Живёт в Дадаре.

— Сходи за ним.

— Сейчас? Ночью? Пешком?

— Сейчас, — сказала Прия. — У меня здесь двенадцать человек на мешках. Студенты держат их по десять минут, потом меняются. Через сутки студенты упадут.

Рахул встал. Ушёл.

* * *

Мехта пришёл в пять утра.

Маленький, сухой, семьдесят один год. В белой рубашке, в сандалиях, с сумкой инструментов. Рахул нёс за ним фонарь.

Мехта посмотрел на генератор. Обошёл. Постучал по корпусу. Открыл коробку контроллера. Покачал головой.

— Глупость, — сказал он. — Двигатель на двадцать лет. А мозги — на пять. И всё через мозги.

Он достал из сумки провода. Тумблер — старый, бакелитовый, с латунными клеммами. Реле. Отвёртку.

Через два часа дизель взревел.

Свет в реанимации загорелся. Тусклый, неровный — напряжение плавало. Аппараты на койках не включились. Прия знала, что не включатся. Они были цифровые. Они перезагружались по кругу, как телефоны.

Но загорелись лампы. Заработал отсос. Заработал холодильник в аптеке.

— Сколько топлива? — спросила Прия.

— На четыре дня, — сказал Рахул. — Если только на свет и холод.

Прия кивнула.

— Тогда — только свет и холод. Холодильник с инсулином, с кровью, с вакцинами. Свет — в операционной и здесь. Больше ничего.

* * *

На второй день кончилась вода.

Не сразу. Сначала — на верхних этажах. Больница была девятиэтажная. Вода поднималась наверх насосами. Насосы — встали.

Потом — на средних.

Потом из кранов на первом этаже пошла тонкая, слабая струйка. Мутная.

Прия стояла у раковины в ординаторской и смотрела на струйку.

Вода в Мумбаи приходила из озёр. Далеко, в горах. Тулси, Вихар, Танса, Ваитарна. Сто километров трубами. Большую часть пути — самотёком: озёра выше города, вода сама бежит вниз. Это было мудро. Англичане построили первые трубы сто пятьдесят лет назад. Без всяких насосов.

Но перед городом вода проходила очистную станцию. Отстойники, фильтры, хлор. Хлор дозировали автоматы. Автоматы — встали.

И дальше — по городу. Ко всем высоткам, ко всем больницам, ко всем домам на холмах — насосами. Насосы — встали.

Вода, которая текла сейчас из крана на первом этаже, — пришла самотёком. Неочищенная. Без хлора. Из трубы, которая шла под трущобами Дхарави.

Прия закрыла кран.

— Сунита, — сказала она. — С этой минуты — вся вода только кипячёная. Для питья, для мытья рук, для инструментов. Всё. Предупреди всех.

— На чём кипятить? Плиты — электрические.

Прия подумала.

— Газ. В столовой — газовые баллоны. Там же — большие котлы. Будем кипятить там.

* * *

На третий день начали приходить люди.

Сначала — с ожогами. Кто-то зажёг керосинку и опрокинул. Кто-то разжёг костёр на балконе девятнадцатого этажа. Кто-то пытался завести генератор и облился бензином.

Потом — с травмами. Падения на тёмных лестницах. Аварии — старые грузовики, рикши, мотоциклы, которые ещё ездили, на перекрёстках без светофоров.

Потом — старики. Жара. Март в Мумбаи — тридцать четыре в тени. Кондиционеров нет. Вентиляторов нет. Воды в высотках нет. Старики на седьмых, двенадцатых, двадцатых этажах — не могли спуститься. Лифты стояли. Их сносили на руках соседи. Привозили. Обезвоженных, в бреду, с давлением по нулям.

Прия принимала в приёмном покое. Двадцать часов подряд.

Ни одного анализатора. Ни одного монитора. Ни одного рентгена.

Стетоскоп. Тонометр с грушей. Часы Суниты с секундной стрелкой. Пальцы на запястье. Глаза.

— Кожа — сухая, складка не расправляется, — говорила она студентам. — Язык — сухой. Пульс — сто двадцать, слабый. Давление — восемьдесят на пятьдесят. Это — обезвоживание. Тяжёлое. Капельница. Солевой раствор. Если раствор кончится — поить. Сладко-солёной водой. Ложками. По глотку каждую минуту.

— Сколько раствора на складе? — спросил кто-то.

— Хватит на неделю, — сказала Прия. — Потом — будем делать сами.

* * *

На четвёртый день ночью пришёл дедушка.

Прия не видела его с дня ноль. Она не уходила из больницы. Спала по два часа — на кушетке в ординаторской. Ела то, что приносили из столовой.

Рамеш Рао стоял в дверях приёмного покоя. Восемьдесят два года. В белой курте, в шали. Опираясь на палку. Рядом — соседский мальчишка лет двенадцати, с фонарём.

— Дададжи! — Прия бросилась к нему. — Ты как дошёл? Ночью? Это же три километра!

— Аджай помог, — сказал дедушка. Кивнул на мальчика. — Он хороший. Он нёс фонарь.

— Зачем ты пришёл? Тебе нельзя… Жара, темнота…

Дедушка посмотрел на неё. Потом — на приёмный покой. На койки. На людей на полу, вдоль стен. На студентов с мешками. На Суниту с журналом.

— Я пришёл работать, — сказал он.

— Дададжи…

— Прия. — Он положил руку ей на плечо. — Я пятьдесят лет был врачом. Половину из них — без всех этих машин. Я помню, как лечили холеру в семьдесят четвёртом. Я помню, как принимали роды при керосиновой лампе. Я помню, как ставили диагноз по пульсу и по запаху. — Он помолчал. — Ты молодая. Ты сильная. Ты умная. Но ты этого не помнишь. А я — помню. Я пригожусь.

Прия смотрела на него.

Потом взяла под руку. Повела в ординаторскую. Посадила в кресло.

— Хорошо, — сказала она. — Утром. Сейчас — спи. Утром я дам тебе студентов.

* * *

Утром пятого дня дедушка сидел в учебной комнате.

Перед ним — двадцать студентов. Третий курс, четвёртый, пятый. Интерны. Молодые. Испуганные. Невыспавшиеся.

— Кто из вас ставил диагноз без анализов? — спросил дедушка.

Никто не поднял руку.

— Кто из вас слушал лёгкие так, чтобы понять — воспаление или жидкость, без рентгена?

Тишина.

— Кто из вас знает, как пахнет диабетическая кома? Как пахнет почечная недостаточность? Как пахнет печёночная?

Тишина.

Дедушка кивнул. Без упрёка.

— Это не ваша вина, — сказал он. — Вас учили правильно — для того мира. В том мире была машина, которая знала лучше вас. Вы слушали машину. Это было разумно. — Он помолчал. — А теперь машины нет. А больные — есть. Значит, будем учиться слушать больного.

Он встал. Медленно. С палкой.

— Пойдёмте. В палату. Там у меня для вас — двадцать учителей.

* * *

Вечером Прия поднялась на крышу больницы.

Девятый этаж. Пешком. По тёмной лестнице.

На крыше — ветер. Тёплый, морской, солёный. Внизу — город.

Мумбаи. Двадцать миллионов человек.

Город, который никогда не спал. Где всегда — свет, шум, музыка, гудки, крики продавцов, грохот поездов. Город, который светился так, что его видели из космоса.

Сейчас он был тёмным.

Не совсем. Тут и там — огоньки. Масляные лампы. Свечи. Костры. На крышах. В окнах. Тысячи маленьких жёлтых точек. Как будто кто-то рассыпал по чёрной ткани горсть зёрен.

И над ними — небо.

Сияние. Красное. Тихое. Над Аравийским морем.

Прия стояла и смотрела.

Сунита поднялась следом. Встала рядом.

— Красиво, — сказала Сунита.

— Да.

— Моя бабушка говорила: «Если небо краснеет ночью — не спи. Лампу держи зажжённой».

— Я помню, — сказала Прия.

Внизу, в городе, на крышах, — горели лампы. Тысячи. Масляные. Как у бабушки Суниты.

Духи ходили по небу. Гасили огонь.

А люди — держали лампы.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Как устроен городской водопровод — и что от него остаётся без электричества.

Вода в город приходит из водохранилищ, рек или подземных скважин. Если источник выше города, вода может идти самотёком, без насосов. Но перед подачей в сеть её очищают и обеззараживают — и это обычно делается с помощью автоматики. А дальше, чтобы вода поднялась на верхние этажи и на возвышенные районы, нужны насосы.

Без электричества:

— в верхних этажах воды нет совсем;

— в нижних она может течь, но без очистки и хлорирования она опасна;

— канализация, где она перекачивается насосами, переполняется.

Правило: в первые недели после отключения считайте всю воду из крана грязной. Кипятите её не меньше нескольких минут или обеззараживайте таблетками и раствором хлора.

Обезвоживание. Признаки: сухие губы и язык, кожная складка на тыльной стороне кисти расправляется медленно, мало мочи, слабость, частый слабый пульс. Помощь: пить часто и понемногу. Если нет готового солевого раствора, его можно сделать дома: на литр кипячёной воды — шесть чайных ложек сахара без горки и половина чайной ложки соли.

Глава 5. Вода идёт

Роттердам — Киндердейк — Леммер. 14–22 марта 2030 года

Марейке ехала в Киндердейк на велосипеде.

Сорок два километра. Через Роттердам, через мосты, по дамбам. Велосипед был старый, чёрный, голландский, с прямым рулём и одной скоростью. Ей подарил его дед на восемнадцатилетие. Она пятнадцать лет ездила на электрическом. Этот — стоял в сарае. Дед смазывал его каждую весну. «На всякий случай».