Тёмный век. Отключение

Глава 12. Последний эфир

Дельта, штат Юта — Мурманск. 14 марта — 30 апреля 2030 года

Харольд Дженсен держал радиостанцию в подвале.

Восемьдесят четыре года. Фермер. Люцерна и сахарная свёкла, шестьсот акров к северу от Дельты. Вдовец. Шестеро детей, двадцать три внука, одиннадцать правнуков — разъехались по всему Западу, от Сиэтла до Финикса. Позывной — W7HJN. С тысяча девятьсот шестьдесят третьего года.

Дэниел знал его тридцать лет. Шапочно. Здоровались в магазине. Харольд всегда спрашивал: «Ну что, профессор, поймали что-нибудь в небе?» Дэниел всегда отвечал: «Пару частиц, Харольд».

Восемнадцатого марта Дэниел постучал в дверь его фермы.

Харольд открыл. Посмотрел на Дэниела. На Аяко за его спиной.

— Профессор, — сказал он. — Я так и думал, что придёте.

* * *

Подвал был набит.

Мешки с пшеницей. Бочки с водой. Консервы — сотни банок, по полкам, по датам. Мёд. Соль. Сухое молоко. Фасоль. Рис. Овёс.

— Церковь учит, — сказал Харольд, заметив взгляд Аяко. — Запас на год. Для каждой семьи. Сто лет учит. Мы смеялись — а теперь не смеёмся. — Он пожал плечами. — Половина Юты сейчас ест из подвалов. Вторая половина — к ним приходит.

В углу подвала — стол. На столе — радио.

Не одно. Три. Большой коротковолновый трансивер — американский, семидесятых, серый, с огромной ручкой настройки. Рядом — ещё один, поменьше. И третий — самодельный, в деревянном ящике. Лампы. Провода. Телеграфный ключ — латунный, блестящий, стёртый пальцами до гладкости.

— Все три — на лампах, — сказал Харольд. — Я их держал не потому, что был умный. Потому что был старый. Мне нравилось, как они светятся.

Он сел за стол. Включил большой. Лампы загорелись. Оранжевые.

— Что вам нужно, профессор?

— Мурманск, — сказал Дэниел. — Россия. Позывной RA1ZG. Пётр Громов. Отец моей коллеги. Мы с ним договорились в феврале. Частота. Время. Если всё погаснет — пробовать каждую ночь.

Харольд присвистнул.

— Россия. Через полюс. С бурей. — Он покачал головой. — Профессор, вы знаете, что такое коротковолновое прохождение?

— Знаю, — сказал Дэниел. — Ионосфера. Радиоволны отражаются от неё, как от зеркала. Прыгают — от ионосферы к земле, от земли к ионосфере. Через полпланеты. — Он помолчал. — Если ионосфера целая. А сейчас она — рваная. Особенно над полюсом.

— Вот, — сказал Харольд. — Значит, будем ждать. Тихой ночи.

* * *

Тихой ночи не было три недели.

Каждую ночь Харольд садился за ключ. В два часа ночи по Юте — это было одиннадцать утра в Мурманске. Час «серой линии», когда граница дня и ночи шла по обоим концам пути. Самое удачное время.

Каждую ночь — шум. Треск. Вой. Свист.

Иногда — обрывки. Чей-то позывной. Японец. Австралиец. Бразилец. Человек в Новой Зеландии, который кричал в эфир морзянкой «Есть кто живой?» — и ему отвечали десятки.

Мурманска — не было.

Дэниел сидел рядом. Каждую ночь. Учился.

Харольд учил его морзянке. Сначала Дэниел отказывался. «Харольд, мне шестьдесят шесть, я не выучу». Харольд сказал: «Мне было семнадцать, когда я выучил. Ты на сорок девять лет старше, значит, тебе нужно в сорок девять раз больше терпения. У тебя есть сорок девять раз больше терпения, профессор? Ты тридцать восемь лет ждал, откуда прилетела частица».

Дэниел выучил.

К середине апреля он принимал пятнадцать знаков в минуту. Медленно. С ошибками. Но принимал.

* * *

Восьмого апреля ночью Харольд вдруг замер.

Наклонился к динамику. Поднял руку.

Сквозь шум — тонко, слабо, как комар за стеной, — шла морзянка.

«…RA1ZG RA1ZG CQ CQ W7 W7…»

Харольд схватил ключ.

«RA1ZG, здесь W7HJN, W7HJN, приём».

Шум. Треск.

Потом — снова. Сильнее.

«W7HJN, здесь RA1ZG. Принял. Доброе утро, друг. Слышу вас на три из пяти. Имя — Пётр. Мурманск».

Харольд обернулся. Лицо — красное, глаза — мокрые.

— Профессор. Он. Мурманск. Он нас слышит.

Дэниел встал. Подошёл.

— Можно?

Харольд подвинул ключ.

Дэниел положил руку на латунную рукоятку. Пальцы — старые, неловкие. Он думал о том, как в девяносто первом году сидел в трейлере на полигоне Дагуэй и смотрел на экран, где светилась частица, которой не может быть. Он думал о Говарде Мэйсоне, который сказал «запиши и забудь до утра». О тридцати восьми годах. О том, что всё началось там — и всё привело сюда. В подвал фермера-мормона. К латунному ключу.

Он начал стучать. Медленно. По букве. По-английски — на языке эфира.

«Пётр. Это Дэниел Рид. Друг Анны. Здесь все живы. Счётчик показывает поток в 4,2 раза выше нормы. Какой у вас?»

Пауза. Шум.

Ответ пришёл не сразу. И не от Петра. Почерк был другой. Быстрее. Чище. Моложе.

«Дэниел. Это Тим. Внук Петра. Поток: Мурманск — 4,6. Апатиты — 4,5. Новосибирск — 4,1. Все ламповые телескопы работают. Мама передаёт привет. Мама говорит — вы были правы. Опять».

Дэниел смотрел на листок, где записывал. Медленно. Букву за буквой.

Потом засмеялся.

Тихо. Потом громче.

Харольд смотрел на него. Аяко — тоже.

— Это мальчишка, — сказал Дэниел. — Пятнадцать лет. Тот, с которым мы в ноябре… — Он не договорил. — Он стучит быстрее меня. Втрое.

* * *

С того дня они выходили на связь каждую тихую ночь.

Харольд — с одной стороны. Пётр Ильич или Тимофей — с другой. Иногда — третьи. Новосибирск: Миша Гордеев с Тарасовым на крыше института. Баренцбург: Лёша. Апатиты. Соданкюля: Ээро научился за месяц. Аргентина: Мартина — у неё в обсерватории нашёлся старый радиолюбитель.

Сеть.

Не интернет. Не спутники. Люди с латунными ключами. В подвалах, на кухнях, на крышах.

Они передавали друг другу одно и то же.

Цифры.

Поток частиц. Каждые сутки. Из каждой точки. С ламповых телескопов.

Аяко записывала всё. В толстую тетрадь. Таблица. Даты — по горизонтали. Станции — по вертикали. Цифры — в клеточках.

В конце апреля она показала таблицу Дэниелу.

— Дэниел-сан. Посмотрите на последние две недели.

Дэниел посмотрел.

Цифры росли. Медленно. Но росли. Везде. Четыре и две. Четыре и три. Четыре и четыре. Четыре и шесть.

— Растёт, — сказал Дэниел.

— Растёт быстрее, чем в модели Рю, — сказала Аяко. — На десять процентов. Может, на пятнадцать.

Дэниел молчал.

— Это значит, — сказала Аяко, — что пик будет выше. Или — позже. Или — и то и другое.

— Или, — сказал Дэниел, — что модель ошибается в другую сторону. И всё кончится раньше. — Он помолчал. — Мы не знаем, Аяко. У нас три недели данных с ламповых счётчиков. Это — шум. Нужно больше.

— Нужно больше, — согласилась Аяко. — Но если это не шум…

Дэниел посмотрел на неё.

— Если это не шум, — сказал он, — то мы сказали людям «пятнадцать лет», а будет — двадцать.

* * *

Тридцатого апреля в эфир пришло сообщение для Дэниела.

Не от Мурманска. От местных. Из Колорадо. Через цепочку радиолюбителей — Денвер, Гранд-Джанкшен, Прово, Дельта.

Харольд принял. Записал. Протянул Дэниелу лист.

«Дэниелу Риду, Дельта, Юта. От Эмили. Все живы. Дети здоровы. В Денвере темно, но церковь кормит. Фотографии распечатали. Свечи есть. Папа, мы слышали, что двенадцатого апреля упала станция. Я всё равно вышла ночью и смотрела на небо. Думала о тебе. Люблю. Эм».

Дэниел читал. Долго.

Потом сложил листок. Положил в нагрудный карман рубашки. К сердцу.

Харольд отвернулся к радио. Покрутил ручку. Дал профессору минуту.

— Харольд, — сказал наконец Дэниел. — Как ей ответить?

— Напиши. Коротко. Я передам. Цепочкой. Дойдёт к утру.

Дэниел взял карандаш. Подумал. Написал.

«Эм. Жив. Учу морзянку в шестьдесят шесть. Остаюсь в Дельте считать частицы. Меня кормит Харольд Дженсен. Приеду, когда откроются дороги. Люблю. Папа».