Тёмный век. Отключение

Швеция отказалась от бумажных денег раньше всех в Европе. К двадцать девятому году банкноты почти исчезли. Банки не держали наличных. Магазины не принимали. Даже в церкви на пожертвования стоял терминал.

Когда терминалы погасли, страна осталась без денег за одну секунду.

Ингер Линдквист, семьдесят восемь лет, бывшая учительница истории, стояла в очереди за хлебом у пекарни на Сёдермальме. Пекарня работала — печь была дровяная, старая, её не убирали, потому что дровяной хлеб нравился туристам. Пекарь пёк. Но продать не мог.

Ингер достала из сумочки кошелёк. Старый, кожаный. Открыла.

Внутри лежали кроны. Бумажные. Десять бумажек по сто. Выпуска двадцать пятого года. Последнего года, когда их печатали.

Пекарь посмотрел на кроны.

— Фру, — сказал он. — Они ещё действительны?

— Закон об их отмене так и не приняли, — сказала Ингер. — Я проверяла. Я всегда проверяю. Я историк.

Пекарь взял сотню. Дал ей буханку. И сдачи — у него не было.

— Возьмите булочки, — сказал он. — На сдачу.

Ингер вышла из пекарни с хлебом и тремя булочками.

За её спиной молодая женщина с ребёнком на руках плакала у прилавка. У неё не было ничего. Ни крон, ни золота, ни сигарет.

Ингер остановилась. Обернулась.

Отдала булочки.

* * *

Шатурский район.

В СНТ «Ромашка» денег не было с первого дня. И никто их не хватился.

Ирина Краснова поняла это на второй день. Когда пришла к бабе Шуре за молоком — коза давала литр в день — и спросила, сколько стоит.

Баба Шура посмотрела на неё, как на маленькую.

— Ирочка. Какие деньги? Ты мне — дрова поможешь поколоть. Я тебе — молоко. Вот и всё.

— А если я не умею колоть дрова?

— Научишься. Митрич научит.

Митрич научил. На третий день Ирина колола дрова. Плохо. Криво. С третьего удара. Руки — в мозолях.

На пятый день — лучше.

К концу марта в «Ромашке» сложился порядок. Никто его не придумывал. Он сложился сам.

Митрич — дрова, печи, охота. Баба Шура — молоко, яйца, огород, семена. Пал Палыч — электрика, радио, починка всего, что чинится. Ирина — читала вслух по вечерам. Английских сказок не читала, читала Пушкина — Даша оставила томик. Всем. В доме у Красновых, при свечах. Приходили соседи из деревни. Даша уехала в Петергоф ещё в феврале — учиться, к Ладыженской. Связи с ней не было с четырнадцатого.

Ирина вела тетрадь.

Не долгов. Не денег. Обязательств.

«Митрич — дрова для бабы Шуры, 2 кубометра. Баба Шура — молоко Красновым, 1 л в день. Пал Палыч — починил радио Петровым. Петровы — должны Пал Палычу 3 банки варенья летом».

Тетрадь лежала на столе в доме Красновых. Любой мог прийти, посмотреть, записать.

Никто не врал.

— Ирочка, — сказала баба Шура однажды, листая тетрадь. — А ведь у нас так всегда было. При колхозе. Только тетради не было. Всё в голове держали. Кто кому должен. Кто кому помог. — Она помолчала. — А потом пришли деньги. Настоящие. И все стали считать в рублях. И помогать перестали — зачем, если можно купить?

Она закрыла тетрадь.

— А теперь — назад. Хорошо, что тетрадь есть. Голова у меня уже не та.

* * *

Ирина вышла на крыльцо. Март. Вечер. Снег таял. С крыши капало.

Связи с Олегом не было пятнадцать дней. С Дашей — тоже.

Пал Палыч каждый вечер включал радио. Самодельное, ламповое, с антенной на берёзе. Слушал. Иногда ловил Москву — «Голос Москвы», аварийная станция, несколько часов в день. Сводки. Пункты раздачи. Списки.

Ни слова про Мытищи. Ни слова про «Север-4».

Ирина стояла на крыльце и смотрела на дорогу.

Сто сорок километров.

Он придёт, подумала она. Он обещал Даше — и пришёл. Пешком. Двадцать пять километров. Придёт и сюда.

Она не знала тогда, что Олег уже решил идти совсем в другую сторону.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Что такое деньги и почему они «кончились».

Деньги — это договорённость между людьми: бумажка или запись в компьютере стоит столько, сколько за неё готовы отдать товаров и труда. Пока люди уверены, что завтра на эти деньги можно будет что-то купить, деньги работают.

В первые недели тёмного века деньги «кончились» не потому, что их стало меньше, а потому, что исчезло всё остальное: товары в магазинах, способы платить, уверенность в завтрашнем дне. Люди перестали принимать бумажки и записи и вернулись к обмену.

При обмене роль денег быстро берут на себя вещи, которые:

— нужны всем;

— хорошо хранятся;

— легко делятся на части;

— трудно подделать.

В разных местах это были соль, спички, сигареты, крупа, керосин, рыба, золото, патроны.

Честный учёт — бумажные сберкнижки, картотека счетов, тетрадь взаимных обязательств — позволил многим общинам сохранить доверие, а значит, и порядок. Там, где учёта не было, его место часто занимала сила.

Глава 10. Атомная станция

Кольская АЭС, Полярные Зори. 14 марта — 9 апреля 2030 года

В 12:12 на блочном щите второго блока Сергей Владимирович Тихонов смотрел не на экраны.

Он смотрел на стрелки.

Экраны были. Цифровая система контроля — та, которую ставили двадцать лет и которая в ноябре выдала сорок два ложных сигнала, — висела над пультом. Её не сняли. Её отключили от защиты в феврале. Теперь она только показывала. Как телевизор. Как советник, которому больше не верят.

А защита была — на реле.

Три месяца. Одиннадцать человек. Шестьдесят шкафов. Восемь тысяч реле. Половину — со склада, из-под брезента, Петра Кузьмича. Половину — со всей страны: с закрытых станций, из запасов, из ящиков в подвалах проектных институтов. Двадцать тысяч метров кабеля. Каждый контакт — почищен надфилем, спиртом, замшей. Каждая цепь — прозвонена. Каждая уставка — выставлена отвёрткой.

Блок был запущен на релейной защите двадцать восьмого февраля. Работал две недели. На половине мощности. Ровно.

В 12:12 экраны над пультом погасли.

Свет в зале — мигнул.

А стрелки — дёрнулись.

* * *

Тихонов видел, как это произошло. По стрелкам. Как в учебнике.

Напряжение в сети — упало. Частота — поплыла. Защита на подстанции, где станция отдаёт ток в общую сеть, — отключила линии. Станция осталась одна. Без сети. С работающим реактором и турбиной, которой некуда отдавать энергию.

Турбина — начала разгоняться.

И тогда — сработала защита.

Не компьютер. Реле. Тяжёлые чёрные коробочки в шкафах за стеной. Тихонов услышал их через стену — сухой, плотный треск, как будто кто-то разом защёлкнул сто выключателей.

Аварийная защита реактора.

Стержни — пошли вниз. Под собственным весом. В активную зону. Поглощать нейтроны. Глушить реакцию.

Стрелка мощности реактора — упала. За секунды. Плавно. Как надо.

Тихонов выдохнул.

— Реактор заглушен, — сказал он вслух. Ровно. — Работаем по инструкции. Аварийное электроснабжение собственных нужд.

* * *

Дальше было главное.

Реактор заглушен. Но топливо — греется. Остаточное тепло. Тысячи градусов в каждом стержне — если не охлаждать. Его нужно охлаждать. Всегда. Сейчас. Через час. Через месяц. Через год.

Для охлаждения нужны насосы. Для насосов — ток. Тока из сети — нет.

Значит — дизели.

Аварийные дизель-генераторы. По три на блок. Огромные, в отдельных зданиях, за бетонными стенами. Каждый — с двигателем, как у корабля. Они должны были запуститься сами. Автоматически. За пятнадцать секунд.

Запустились — четыре из девяти.

Четыре — старые. Семидесятых годов. С механическими регуляторами. Их не модернизировали — не дошли руки.

Пять — новые. С цифровым управлением. Поставленные в двадцатые годы. Лучшие. Самые современные.

Они не запустились.

— Сергей Владимирович! — Голос оператора из соседнего зала. Молодой. Пётр — тридцать лет, лучший оператор смены. — Дизели четыре, пять, шесть, восемь, девять — не пошли! Контроллеры — перезагружаются!

— Четыре старых — работают?

— Работают!

— Хватит, — сказал Тихонов. — Двух хватит на блок. Нагрузку — на старые. Новые — оставить. Пётр, бери Гришина, Мельникова и иди к новым. Запускать вручную. Как я вас учил в январе. Помнишь?

Пауза.

— Помню.

— Иди.

* * *

Через сорок минут Пётр вернулся.

Мокрый. Чёрный от копоти. С разбитой губой — ударился о раму двигателя.

— Сергей Владимирович. Два новых — запустили вручную. Обошли контроллер. Регулятор оборотов — держим руками. По тахометру. Стрелочному. Вдвоём. Сменяемся.

— А три?

— Три — не знаю как. Там всё через контроллер. Даже подача топлива.

Тихонов кивнул.

— Значит — пока шесть дизелей на три блока. Хватит. Если ничего не сломается.

— А если сломается?

Тихонов посмотрел на него.

— Тогда — у нас есть ещё кое-что, Петя, — сказал он. — Реактор этого типа устроен так, что после останова вода в первом контуре может какое-то время циркулировать сама. Горячая — поднимается, холодная — опускается. Без насосов. Естественная циркуляция. Не вечно. Но — даёт время. Его проектировали люди, которые думали о том, что будет, если всё откажет. Я им за это благодарен.

* * *

Вечером четырнадцатого Тихонов собрал смену.

Двадцать шесть человек. В комнате отдыха. При аварийном освещении.

— Ситуация, — сказал он. — Все три блока заглушены. Охлаждение — от дизелей. Шесть дизелей работают. Топлива на станции — на семьдесят суток. При нынешнем расходе.

— А потом?

— А потом — топливо должны привезти. По железной дороге. Из Кандалакши. Из Мурманска. Если железная дорога работает. Если на складах есть топливо. Если его отдадут нам, а не больнице или котельной.

Тишина.

— Семьдесят суток, — сказал кто-то. — Это — конец мая.

— Это — конец мая, — подтвердил Тихонов. — К концу мая остаточное тепло станет меньше. Значительно. Но не ноль. Его нужно будет снимать ещё месяцы. Годы. — Он помолчал. — Поэтому — у нас один выход. Запустить второй блок снова. На релейной защите. В островном режиме — без внешней сети. Чтобы он кормил сам себя. Свои насосы. Свои системы. И — дизели нам будут не нужны. И топливо — не нужно.

— А если он опять сработает? Как сегодня?

— Сегодня он сработал правильно, — сказал Тихонов. — Он увидел, что сеть пропала, и заглушился. Безопасно. Это — то, ради чего мы три месяца ставили реле. — Он помолчал. — Теперь нам нужно научить его жить без сети. Это возможно. Так работают станции на кораблях. На ледоколах. Реактор, турбина — и только свои потребители. Никакой внешней сети.

— Мы так никогда не работали.

— Никогда, — согласился Тихонов. — Поэтому — будем учиться. Медленно. Осторожно. По шагам.

* * *

Радио в комнате отдыха работало.

Старый ламповый приёмник. Пётр нашёл его в кладовке у пожарных. Ловил — с перебоями — «Голос Кольского» из Мурманска. И иногда — коротковолновые станции. Дальние. Английские, финские, немецкие.

Тихонов слушал по ночам.

Новости о станциях шли каждый день. Обрывками. Без подробностей.

Где-то дизели не запустились вовсе, и персонал неделю держал охлаждение на переносных насосах пожарных частей. Где-то кончилось топливо, и его везли через полстраны военными грузовиками — старыми, на механике. Где-то станцию пришлось эвакуировать — частично, на всякий случай. Где-то — всё было спокойно: реакторы заглушены, охлаждение держится, люди работают.

О катастрофах не говорили. Тихонов не знал — потому что их не было, или потому что не говорили.

Он знал другое.

На Земле было четыреста с лишним атомных реакторов. Все — заглушены в один день. Все — требовали охлаждения. Месяцами. Годами. На всех — люди. Тысячи людей. Которые сейчас, как он, сидели у стрелок, держали регуляторы руками и считали дни до конца топлива.

Он думал о них по ночам. О незнакомых людях на незнакомых станциях. В Финляндии. В Японии. Во Франции. В Индии. В Америке.

Все они делали одно и то же.

Держали воду.

* * *

Второй блок запустили снова девятого апреля.

Двадцать шесть дней подготовки.

Тихонов не спал последние трое суток. Сидел у щита. Смотрел на стрелки. Проверял каждый шаг. Каждый переключатель. Каждое реле.

Стержни пошли вверх. Медленно. По сантиметру. Цепная реакция — возобновилась. Мощность — росла. Медленно. Как рассвет.

Пар — пошёл в турбину.

Турбина — закрутилась.

Генератор — дал ток.

Ток пошёл не в сеть. В саму станцию. В её насосы. В её освещение. В её системы.

Дизели — один за другим — остановились. Больше не нужны.

Через два часа Тихонов сказал:

— Островной режим. Устойчиво. Мощность — тридцать процентов. Собственные нужды — обеспечены.

На щите стало тихо.

Потом кто-то захлопал. Потом — все.

Тихонов не хлопал. Сидел. Смотрел на стрелки.

Потом сказал:

— Петя. У нас — избыток. Тридцать процентов мощности — это больше, чем станции нужно самой. Куда его девать?

Пётр посмотрел на него.

— Полярные Зори? — сказал он. — Город. Пятнадцать тысяч. Отдельная линия. Двенадцать километров. Подстанция — старая, на реле. Не сгорела.

— Полярные Зори, — согласился Тихонов. — А потом — посмотрим. Кандалакша. Апатиты. Мурманск. По шагам. Линию за линией. Подстанцию за подстанцией. Где есть реле — можно. Где только цифра — нельзя.

* * *

Вечером девятого апреля в Полярных Зорях зажёгся свет.

Не везде. В больнице. В школе. В водонасосной. В котельной. И — в нескольких сотнях квартир. По графику. Три часа в день.

Тихонов ехал домой со смены. Двенадцать километров. Темнота. Снег.

И — впереди — огни.

Жёлтые. Тёплые. Окна. Город.

Он остановил машину. Вышел. Стоял на обочине. Смотрел.

Двадцать шесть дней город был тёмным. Пятнадцать тысяч человек — при свечах, у буржуек, с вёдрами воды из колонок.

Теперь — горел свет.

От станции, на которой он сорок лет работал. От реле, которые он сорок лет назад учился чистить у фронтовика без двух пальцев.

Он достал из кармана рацию. Старую. Ламповую. Пётр собрал.

— Ксюша, — сказал он. — Ксюш, приём. Это папа.

Шипение. Треск. Потом — голос дочери. Из Мурманска. Слабый.

— Пап! Слышу! Приём!

— Ксюш. Полярные Зори — светятся. Слышишь? Светятся. — Он помолчал. — Через месяц — постараемся до вас дотянуть. Готовь свои насосы.

Тишина. Треск.

— Пап, — сказала Ксения. Голос дрожал. — Я готовлю. С декабря.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Атомные станции в тёмный век.

В атомном реакторе энергию даёт деление ядер урана. Чтобы остановить реакцию, в активную зону вводят поглощающие стержни. Но и после остановки ядерное топливо продолжает выделять тепло — остаточное тепловыделение. В первые часы оно составляет несколько процентов от полной мощности, через месяцы — доли процента, но всё равно требует охлаждения. Если охлаждение прекратится надолго, топливо перегреется и может разрушиться.

Поэтому главная задача атомщиков в тёмный век была не дать энергию, а не потерять охлаждение: держать насосы, дизели, запасы топлива и воду.

Некоторые станции сумели снова запустить реакторы в так называемом островном режиме — без связи с общей энергосистемой, только на собственные нужды и ближайшие города. Для этого нужны устойчивые к космическим лучам системы управления и защиты: релейные, аналоговые, с крупными элементами. Многие старые станции, построенные в 1970-е годы, сохранили такие системы в резерве.

Естественная циркуляция: горячая вода легче холодной и поднимается вверх, а холодная опускается. В некоторых конструкциях реакторов этого достаточно, чтобы какое-то время отводить остаточное тепло без насосов.

Глава 11. Станция падает

Звёздный городок. 1–12 апреля 2030 года

Каждую ночь с неба падали звёзды.

Лиза Ветрова считала их. В тетрадке. Как папа считал вспышки на станции. Карандашом.

«1 апреля — 14 штук».

«2 апреля — 9».

«3 апреля — 21. Одна — зелёная, длинная, с хвостом».

Папа сказал — это не звёзды. Это спутники. Атмосфера после бури раздулась, как тесто в тепле, и низкие спутники цепляются за неё, тормозят и падают. И сгорают. Тысячи спутников. Связь, интернет, фотографии Земли, погода. Всё, что летало над головой, пока Лиза спала, — теперь падало.

— Папа, а их жалко?

Роман подумал.

— Жалко, — сказал он. — Их делали люди. Годами. Каждый — как маленький корабль. — Он помолчал. — Но людям на них не больно. Там никого нет.

— А на станции?

— На станции тоже никого. Мы ушли в декабре. Помнишь?

Лиза кивнула. Она помнила. Папа вернулся десятого декабря. С ожогом от ремня на плече и с блокнотом, в котором были вспышки. Двести сорок дней на станции. Потом — степь, вертолёт, госпиталь, Звёздный.

— А станция — тоже упадёт?

Роман не ответил сразу.

— Упадёт, — сказал он. — Скоро.

* * *

Международная космическая станция весила четыреста двадцать тонн.

Двадцать девять лет она летала на высоте четырёхсот километров. Там почти нет воздуха. Почти. Каждая молекула, которую станция встречала на пути, чуть-чуть её тормозила. Станция медленно опускалась. Каждые несколько месяцев грузовые корабли «Прогресс» включали двигатели и поднимали её обратно. Как подкачивают колесо.

После ноябрьской бури атмосфера разбухла. Нагрелась. Поднялась. Станция начала опускаться быстрее. В октябре её подняли — Ковалёв говорил, съели половину топлива. Больше подниматься было нечем: Байконур молчал с марта, ракеты не летали.

После четырнадцатого марта атмосфера разбухла снова. Сильнее.

Станция падала. Сначала — по километру в день. Потом — по два. Потом — по пять.

Ковалёв в Королёве — без компьютеров, с бумажными таблицами и радиолюбительскими пеленгами — считал, когда и где.

Роман знал. Ковалёв позвонил ему по проводному телефону — Звёздный городок держал старую телефонную станцию на всякий случай, она работала.

— Рома. Двенадцатого. Вечером. Плюс-минус сутки. Трасса — над нами. Над европейской частью. Если повезёт — увидишь.

— Двенадцатого, — сказал Роман.

— Двенадцатого, — повторил Ковалёв. Помолчал. — Ирония, да?

* * *

Двенадцатое апреля.

День космонавтики. Шестьдесят девять лет назад Гагарин сделал один виток. Сто восемь минут. Первый человек над Землёй.

В Звёздном городке в этот день всегда было торжество. Музыка. Цветы к памятнику. Космонавты в парадной форме. Школьники с рисунками.

В этот раз — тихо.

Без музыки — нечем было включать. Без форм — кто знал, где сейчас парадная форма. Но цветы — были. Кто-то вырастил на подоконнике. Тюльпаны. Жёлтые.

У памятника Гагарину стояли человек тридцать. Космонавты, инструкторы, инженеры, вдовы. Дети.

Роман стоял с Лизой.

Солнце садилось. Небо на западе было оранжевым. На востоке — уже тёмно-синим. Звёзды.

Ковалёв приехал из Королёва. На старом «уазике». Сорок километров. Седой, худой, в старой куртке. Подошёл к Роману.

— Через сорок минут, — сказал он. — С запада на восток. Низко. Если облаков не будет.

Облаков не было.

* * *

Они стояли и ждали.

Лиза держала папу за руку. Молчала. Ей было десять. Она понимала, что сейчас будет что-то важное. Не понимала — что.

— Папа, — сказала она тихо. — А ты там жил? Двести сорок дней?

— Жил.

— А какая она была? Внутри?

Роман подумал.

— Тесная, — сказал он. — Шумная. Вентиляторы гудят круглые сутки. Пахнет металлом и едой из тюбиков. Всё время что-нибудь плавает. Ручка. Крошка. Капля воды. — Он помолчал. — И окна. Круглые. Маленькие. А в них — Земля. Огромная. Голубая. Всё время разная. Утром — розовая. Днём — синяя, с облаками, как вата. Ночью — чёрная, с огнями городов. Как будто кто-то рассыпал золотой песок.

Лиза смотрела на него.

— А теперь огней нет.

— Теперь нет, — согласился Роман.

— А Сара и Кэнта — они тоже смотрят?

— Не знаю. Сара — в Хьюстоне. Кэнта — в Цукубе. Трасса — не над ними. Но, может быть, они просто вышли на улицу. И думают о ней.

* * *

В 20:47 Ковалёв сказал:

— Вон.

Над западным горизонтом загорелась точка.

Яркая. Ярче любой звезды. Ярче Венеры. Белая.

Она росла.

Становилась больше. Ярче. И — за ней — появился хвост. Сначала короткий. Потом длиннее.

Оранжевый. Красный. Жёлтый.

Точка разделилась. На две. На пять. На десять. Огненные капли. Каждая — со своим хвостом. Как стая птиц. Как рой. Как салют, который летит не вверх, а через всё небо.

Модули. Панели. Фермы. Двадцать девять лет работы. Шестнадцать стран.

Это летело над Москвой. Над Звёздным. Над ними.

Беззвучно.

Все стояли и смотрели. Никто не говорил.

Огненный рой прошёл над головой. За тридцать секунд — с запада почти до зенита. Потом — начал гаснуть. Капли — одна за другой — исчезали. Сгорали. Становились светом и пылью.

На востоке, низко, мигнула последняя. И погасла.

Небо стало обычным. Тёмным. Звёздным.

* * *

Тишина длилась долго.

Потом Ковалёв снял шапку.

За ним — другие. Мужчины. Старики. Даже дети — те, у кого были шапки.

Роман стоял с непокрытой головой. Шапки у него не было. Он держал Лизу за руку.

— Папа, — сказала Лиза шёпотом. — Её больше нет?

— Больше нет.

— Совсем?

— Совсем. Какие-то кусочки, может быть, упадут. В Тихий океан. Или в Китае. Или в степи. Но станции — больше нет.

Лиза помолчала.

— Папа. А люди ещё полетят? В космос?

Роман смотрел на небо.

— Не скоро, — сказал он. — Пятнадцать лет — точно нет. Там сейчас слишком много частиц. Там опасно. И ракеты — без электроники не летают. — Он помолчал. — Потом — может быть. Если кто-то будет помнить, как.

Лиза подумала.

— Я буду помнить, — сказала она.

Роман посмотрел на неё.

— Что?

— Я буду помнить. Как. — Лиза смотрела на него снизу вверх. Серьёзно. Как взрослая. — Ты мне расскажешь. Всё. Как ракета. Как станция. Как скафандр. Как жить в невесомости. Я запишу. В тетрадку. А через пятнадцать лет мне будет двадцать пять. И я полечу.

Роман молчал.

Ковалёв, который стоял рядом и слышал, — отвернулся. Кашлянул. Надел шапку.

— Хорошая у тебя дочь, Рома, — сказал он. Хрипло.

* * *

Ночью Роман сидел на кухне.

Лиза спала. Жена спала.

На столе — блокнот. Тот самый. Со станции. Двести страниц. Вспышки. Дозы. Перезагрузки. Сияния. Даты. Время.

И — новая тетрадь. Общая. Девяносто шесть листов. В клетку. Синяя.

Он открыл новую. Взял ручку.

Написал на первой странице. Крупно. Аккуратно. Для десятилетней.

«Как устроена космическая станция. Для Лизы. Глава первая. Почему станция не падает (и почему она упала)».

И ниже:

«Станция не висит в воздухе. Она падает. Всё время. Но летит вбок так быстро — восемь километров в секунду, — что пока она падает, Земля под ней успевает закруглиться. И станция падает мимо Земли. Всё время. Это называется орбита…»

Он писал до утра.

* * *

Через три дня пришло сообщение. По радиолюбительской цепочке. Из Японии — через Владивосток, Хабаровск, Новосибирск, Москву.

От Кэнты Мори.

«Ветров-сан. Видел репортаж с Хоккайдо: станцию видели над Сахалином как красную искру. Я в Цукубе. Не видел. Но вышел на улицу и стоял, пока не замёрз. Помню журавлика, которого я вам сложил на станции. Он сгорел вместе с ней. Сделаю новый. Пришлю, когда снова будет почта. Мори».

Роман прочитал вслух. Лизе.

Лиза взяла лист бумаги. Квадратный. Вырезала ножницами.

— Папа. Покажи, как складывать журавлика.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Почему падают спутники.

Спутник на орбите не висит, а всё время падает к Земле — но движется вбок так быстро (около 8 километров в секунду на высоте нескольких сотен километров), что «промахивается» мимо неё. Это и есть орбитальное движение.

На высоте 300–500 километров воздух очень разрежен, но он есть. Каждая встреченная молекула немного тормозит спутник, и он постепенно снижается. Солнечные бури нагревают верхние слои атмосферы, те расширяются, и плотность воздуха на высоте спутников возрастает в разы. Спутники начинают снижаться гораздо быстрее, а потом входят в плотные слои и сгорают.

Так в феврале 2022 года после умеренной магнитной бури сошли с орбиты около сорока новых спутников связи — они были выведены слишком низко и не успели подняться.

Международная космическая станция весила около 420 тонн и находилась на орбите с 1998 года (с людьми на борту — с 2000-го). Её высоту регулярно поднимали двигатели грузовых кораблей. Когда это стало невозможно, станция сошла с орбиты.

Яркие «падающие звёзды», которые видели по ночам в первые месяцы тёмного века, были в основном сгорающими спутниками и их обломками.