Тёмный век. Отключение

Лара Вейн

Тёмный век. Отключение

Роман является художественным произведением. Научные явления, на которых построен сюжет, — космические лучи, межзвёздные облака, солнечные бури, ослабление магнитного поля Земли, рефракция света — существуют и изучаются на самом деле; описанное в книге стечение обстоятельств вымышлено. Все персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны. Упомянутые научные учреждения и обсерватории действуют в романе в вымышленных обстоятельствах.

Глава 1. День ноль

14 марта 2030 года. 09:12 по Гринвичу

Дельта, штат Юта. 02:12.

Дэниел Рид не спал.

Он сидел в офисе на главной улице, между закрытой парикмахерской и закрытым магазином удобрений. Перед ним стоял ламповый телескоп — две трубки Гейгера, свинец, механический счётчик с барабанчиками. Миша Гордеев прислал схему из Новосибирска в январе. Аяко собрала. Дэниел паял по вечерам, шипя на себя за дрожащие руки.

Рядом гудел ноутбук. Пока ещё гудел.

Тринадцатого марта Солнце выбросило три вспышки подряд. Из старой знакомой — той самой области, которая в ноябре звалась 4691 и сожгла Квебек. Она обошла Солнце дважды, выросла и повернулась к Земле снова. Её теперь звали иначе. Номер никто уже не запоминал.

Третья вспышка была сильнее ноябрьской.

Облако плазмы шло к Земле девятнадцать часов.

Дэниел смотрел на ноутбук. Данные спутника в точке Лагранжа — последнего, который ещё отвечал. Скорость солнечного ветра. Плотность. Магнитное поле.

В 02:11 цифры прыгнули. Все разом. Скорость — втрое. Плотность — вдесятеро. Поле — развернулось на юг и упало в глубокий минус.

Облако пришло.

Дэниел посмотрел на счётчик. Барабанчики крутились так быстро, что цифры сливались в серую полосу.

Он взял карандаш. Записал в журнал: «14.03.2030. 02:12 местного. Удар». Подумал. Дописал: «Началось».

Ноутбук мигнул. Экран стал синим. Потом — чёрным.

Счётчик продолжал щёлкать.

* * *

Токио, Сэтагая. 18:12.

Рю Накамура стоял у плиты и учился варить мисо-суп.

Бабушка сидела за столом. Командовала.

— Нет. Мисо — в самом конце. Если закипит — убьёшь вкус.

— Б-ба, это же просто суп.

— Это не «просто». Это — первое, что ты сварил за восемнадцать лет. Пусть будет правильно.

Рю убавил огонь.

Над плитой висела лампа. Над столом — ещё одна. В соседней комнате тихо бормотал телевизор: специальный выпуск, третий день подряд. «Ожидается прибытие коронального выброса… граждан просят… электроэнергия может быть отключена…»

Лампа над плитой погасла.

Потом — над столом.

Телевизор замолчал.

Холодильник вздохнул и затих.

В наступившей тишине Рю услышал, как по всему кварталу — за стенами, за окнами, на улице — разом смолкло что-то, чего он раньше никогда не слышал. Гул. Огромный, ровный, вечный гул города. Кондиционеры, трансформаторы, моторы, вентиляция. Он звучал всю жизнь. Его никто не замечал.

Теперь его не было.

Газовая конфорка горела. Синие лепестки. Единственный свет в кухне.

— Мисо, — сказала бабушка спокойно. — Сейчас. Пока не закипело.

Рю положил мисо.

За окном, над крышами Сэтагаи, в синих сумерках, начинало краснеть небо.

* * *

Шэньчжэнь. 17:12.

Ли Вэй был в цехе, когда остановилась линия.

Не та, новая, на три нанометра. Её остановили ещё в феврале — по приказу директора Чэня, контролируемо, с соблюдением всех процедур. Остановилась старая. На пятьсот нанометров. Та, которую они три месяца расконсервировали в Дунгуане и перевезли сюда. Та, которую Ли Вэй и двадцать стариков-пенсионеров собирали по винтику.

Она проработала одиннадцать дней.

В 17:12 управляющий компьютер — тоже старый, девяносто восьмого года, с огромными микросхемами, которые выдерживали любой фон, — погас вместе со светом.

Ли Вэй стоял посреди цеха в темноте. Через узкие окна под потолком падал вечерний свет. Пыльные лучи.

Где-то рядом — растерянный голос старого Чжоу, наладчика, семьдесят два года:

— Ли! Это не мы! Это — свет!

— Знаю, — сказал Ли Вэй.

Это был свет. Весь свет. Вся сеть Гуандуна — сто двадцать миллионов человек — легла за одну секунду.

Ли Вэй достал телефон. По привычке. Экран показал логотип. Потом — снова логотип. Потом — снова. Телефон перезагружался по кругу. Как человек, который пытается встать и падает, пытается встать и падает.

Он выключил его. Положил в карман.

Мэй и Сяо Лун были в Сычуани. У отца. С декабря. Он отправил их туда три месяца назад.

Хорошо, подумал Ли Вэй. Хорошо, что я их отправил.

А потом подумал: а как теперь доберусь я?

* * *

Мумбаи, больница КЕМ. 14:42.

Прия Рао стояла в реанимации, когда погас свет. Опять. Девятый раз за март.

Только в этот раз дизель в подвале не взревел.

Прия ждала. Секунда. Две. Пять.

Тишина.

— Сунита! — крикнула она.

— Иду, — сказала Сунита. Спокойно. Из темноты.

Аппараты на койках не перезагружались. Они просто молчали. Их экраны были чёрными.

Прия знала, что делать. Они репетировали это двенадцать раз. С января. Каждую неделю. По секундам.

— Мешки, — сказала она. Громко. — Все. Сейчас.

Из темноты — шаги. Быстрые, уверенные. Медсёстры. Студенты. Арджун — тот самый, худой, с очками, — уже был у четвёртой койки. Подсоединил мешок. Начал.

Раз — вдох. Два, три, четыре, пять, шесть, семь — выдох.

Через сорок секунд все двенадцать коек дышали. Руками.

Прия стояла посреди палаты. Смотрела. Слушала. Двенадцать мешков. Двенадцать ритмов. Тихий шорох клапанов.

Из коридора прибежал техник. Мокрый от пота.

— Доктор Рао. Дизель. Контроллер сгорел. Не заводится.

— Сколько чинить?

— Не знаю. Может — час. Может — никогда.

Прия кивнула.

— Тогда — смены, — сказала она. — По десять минут. Сунита — составь график. На бумаге.

Сунита уже писала. Химическим карандашом. На листе, приколотом к стене.

* * *

Кисуму. 12:12.

Амина Одиамбо стояла на берегу и смотрела на озеро.

Джозеф с братьями вышли на лов на рассвете. На новой лодке. Не моторной — парусной. Амина купила её в январе. На деньги из телефона — сняла всё, до шиллинга, у агента на углу, и добавила из банки под манговым деревом. Ровно на лодку. Без мотора, без GPS, без эхолота. С парусом, вёслами и компасом.

Старый Окелло, который построил её, сказал: «Мой отец ходил на такой. Я ходил на такой. Теперь — твои внуки будут».

В полдень на рынке Кибуйе замолчало радио.

Мама Атиено постучала по нему. Покрутила ручку. Тишина.

А потом кто-то крикнул:

— Смотрите! Небо!

Амина подняла голову.

Полдень. Экватор. Солнце — прямо над головой, белое, слепящее.

А на севере, низко над горизонтом, над холмами, — небо было красным. Бледно-красным, почти розовым, едва заметным на дневной синеве. Как будто там, за горизонтом, далеко-далеко, что-то горело.

Сияние. Днём. На экваторе.

Брайан прибежал из школы. Запыхавшийся.

— Мама! Мистер Очиенг сказал — началось! Сказал — идите домой! Сказал — сегодня уроков больше не будет!

Амина посмотрела на озеро. Лодка Джозефа — белый треугольник паруса — шла к берегу. Медленно. Ровно. Без мотора. Без спутника.

— Хорошо, — сказала Амина. — Иди за сестрой. Встретимся дома.

* * *

Москва, станция метро «Тверская». 12:12.

Олег Краснов ехал в метро, когда поезд встал.

Не на станции. В тоннеле. Между «Тверской» и «Маяковской».

Свет в вагоне мигнул. Погас. Загорелся — тусклый, аварийный, жёлтый.

Голос машиниста — по громкой связи, хрипло:

— Уважаемые пассажиры. Поезд остановлен. Отсутствует напряжение в контактном рельсе. Сохраняйте спокойствие.

Вагон молчал. Сто человек. Двести. Все — с телефонами в руках.

Все телефоны — перезагружались.

Олег слышал, как вокруг него сыпались звуки: мелодии включения, вибрация, снова мелодии, снова вибрация. Как будто вагон был набит заводными игрушками, которые никак не могли завестись.

Женщина рядом — молодая, в деловом костюме — трясла телефон.

— Ну давай, давай, давай…

Мужчина напротив — пожилой, в кепке — убрал свой в карман. Посмотрел на Олега.

— Это то самое? — спросил он. — Которое по телевизору?

— То самое, — сказал Олег.

Он поехал в Москву сегодня утром. С дачи. Последний раз — подписать бумаги об увольнении. Сдать дела Артёму. Забрать из кабинета две коробки. Сто сорок километров на машине, пока ещё можно. Он рассчитывал вернуться к вечеру.

Он не рассчитывал, что облако придёт на шесть часов раньше прогноза.

Олег посмотрел на свою сумку. В ней — атлас. «Москва по районам». Он носил его с собой с ноября. Над ним смеялись. Он носил.

Аварийный свет в вагоне мигнул. И погас.

Темнота.

Полная. Абсолютная. Тоннель метро на глубине сорока метров.

Кто-то закричал.

Олег достал из кармана фонарик. Маленький. Механический. С ручкой-динамо. Он купил его в декабре. Покрутил ручку. Тонкий жёлтый луч.

Двести лиц повернулись к свету.

* * *

Роттердам, Маасвлакте. 10:12.

Марейке де Врис была в кабине крана, когда кран умер.

Не так, как раньше — с перезагрузкой, с ошибками, с подёргиванием. А сразу. Весь. Рычаги — мёртвые. Экраны — чёрные. Контейнер — сорок тонн, над палубой — повис на тросах. Тормоза держали. Механические. Слава богу.

Она сидела в кабине на высоте пятидесяти метров. Над портом. Над морем.

Порт молчал.

Сотни кранов — замерли. Тягачи — замерли. Огни — погасли. Корабли у причалов — стояли тёмные. Над всем этим — серое мартовское небо. И ветер. Ровный, сильный, западный ветер с моря.

Марейке открыла дверь кабины. Посмотрела вниз. Пятьдесят метров. Аварийная лестница — металлическая, по ноге крана.

И тут она подумала не о себе.

Она подумала о насосах.

Насосные станции. Сотни. По всей стране. Которые день и ночь откачивают воду из польдеров. Если они встали…

Марейке посмотрела на запад. На море. На дамбы.

Ветер усиливался.

Она полезла вниз.

* * *

Мурманск. 12:12.

Тимофей сидел на кухне и смотрел на телефон.

Телефон перезагружался четвёртый раз за минуту.

Логотип. Чёрный экран. Логотип. Чёрный экран.

Миллион двести тысяч подписчиков. Восемь миллионов просмотров у одного видео. Шестьсот роликов. Двести одиннадцать отпечатанных папиных фотографий — в коробке на полке. Сорок шесть папиных голосовых — на кассете в «Весне».

Логотип. Чёрный экран.

Дед сидел напротив. С чаем. Смотрел на внука.

— Тимка, — сказал он. — Выключи. Ты его мучаешь.

Тимофей держал телефон.

Он знал, что это будет. Он знал с декабря. Он готовился три месяца. Он сам уговаривал миллион человек готовиться. Он записывал видео «Что делать в день ноль». Он знал всё.

Он не знал, что это будет так.

Как будто кто-то умер.

Логотип. Чёрный экран.

Он нажал кнопку. Держал. Экран погас. Больше не загорелся.

Тимофей положил телефон на стол. Экраном вниз.

Посмотрел на него.

За окном — в полдень, в середине марта, в ярком весеннем свете — над заливом, над портом, над сопками разгоралось сияние. Красное. Видное даже днём. Огромное. Во всё небо.

Мама была в институте. На Кольском. В Апатитах. С Лёшей и Мишиным телескопом.

Дед встал. Подошёл к подоконнику. Там, на подоконнике, стояла его ламповая станция. Подключённая к аккумулятору.

Он повернул ручку.

Лампы засветились. Оранжевые. Тёплые.

Из динамика — шипение. Треск. Вой.

И сквозь вой — далеко, слабо — морзянка.

Дед прислушался. Взял карандаш. Начал записывать.

— Что там? — спросил Тимофей.

Дед писал. Потом поднял голову.

— Архангельск, — сказал он. — Колька. Живой. Пишет: «У нас всё погасло. Начали. Держимся. Как вы?»

Тимофей посмотрел на телефон на столе. Экраном вниз.

Потом — на деда.

— Дед. Можно я отвечу?

Дед подвинул ему ключ.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Почему всё погасло в один и тот же час по всей Земле.

Магнитная буря — не погода в одном месте, а событие для всей планеты сразу. Когда облако солнечной плазмы ударяет в магнитосферу, возмущение охватывает её всю за минуты. Поэтому 14 марта 2030 года свет погас в один и тот же момент — в 09:12 по Гринвичу: в Токио был вечер, в Москве полдень, в Юте глубокая ночь.

В тот день совпало три удара:

1) космические лучи — их поток к марту вырос в несколько раз, потому что защитный пузырь солнечного ветра вокруг нас сжался;

2) сильнейшая магнитная буря от облака плазмы, выброшенного Солнцем накануне;

3) поток энергичных солнечных протонов.

Каждый из них по отдельности уже бывал. Вместе — никогда.

Что произошло за первые минуты: сработала защита в энергосистемах; часть трансформаторов сгорела от наведённых токов; телефоны, компьютеры и всё с мелкими микросхемами начали сбоить и перезагружаться по кругу; спутниковая навигация и связь пропали.

Что продолжало работать: газовые плиты, механические часы, ламповые и старые транзисторные радиостанции на аккумуляторах, механические тормоза и рычаги, велосипеды, парусные лодки — и люди, которые умели с ними обращаться.

Глава 2. Рейс без земли

Над Якутией. 14 марта 2030 года

Последние две недели в стране летали только «возвратные» рейсы.

Так их назвали в правительственном распоряжении. Люди, которые были не дома, должны были успеть домой. Студенты из Москвы — в Хабаровск. Вахтовики из Норильска — в Краснодар. Командированные, туристы, больные, которых привезли на операции в столичные клиники и которых надо было вернуть к семьям. Самолёты возили их бесплатно. Круглые сутки. Последний возвратный рейс по графику — четырнадцатого марта. Дальше — небо закрывалось.

Валерий Гордеев взял последний якутский.

Он сам попросился. Диспетчер службы удивился: «Валерий Николаевич, вы же собирались в Тверь, к своим "Аннушкам"». Гордеев сказал: «Успею. Это — Якутск. Я там пятнадцать лет летал. Пусть последним туда буду я».

Кирилл Шевчук сел справа. Без вопросов.

* * *

Вылетели из Шереметьева в 05:40. Сто шестьдесят восемь пассажиров. Полный салон. Багажные полки — набиты. В проходах — сумки, коробки, детские коляски. Стюардессы не спорили. Последний рейс.

Шесть часов тридцать минут до Якутска. Прилёт — в 18:10 по местному. В 12:10 по Москве.

Прогноз космической погоды на утро: облако придёт около шести вечера по Москве. Запас — шесть часов.

Гордеев посмотрел на прогноз ещё раз перед вылетом. Сложил листок. Убрал в нагрудный карман.

— Кирилл, — сказал он на рулёжке. — Если облако придёт раньше — мы будем над тайгой. Ты это понимаешь?

— Понимаю, командир.

— Ты знаешь, что будет с самолётом?

Кирилл помолчал.

— Компьютеры, — сказал он. — Электродистанционное управление. Ручка — это не тросы к рулям. Ручка — это датчик. Он говорит компьютеру, чего я хочу, а компьютер решает, как двигать рули. Семь компьютеров. Если они начнут сбоить…

— Если они начнут сбоить, — сказал Гордеев, — они будут перезагружаться. По очереди. Самолёт перейдёт в упрощённый режим. Потом — в прямой. Ручка — напрямую к рулям, без защит. А если все семь лягут разом — останется механика. Колесо триммера стабилизатора. И педали руля направления. Всё. Этим можно держать самолёт в воздухе. Недолго. Неточно. Но можно.

— Нас этому учили на тренажёре, — сказал Кирилл. — Один раз. Я разбился.

— Я тоже разбился, — сказал Гордеев. — На тренажёре. Два раза из трёх.

Он вывел двигатели на взлётный.

* * *

Первые пять часов — спокойно.

Урал. Западная Сибирь. Енисей. Под крылом — белое. Тайга, реки, снег. Небо — синее, чистое, весеннее. Навигация — по спутникам, с перебоями. Кирилл каждые полчаса снимал пеленги на приводные. Писал на карте карандашом. Гордеев проверял.

В 11:40 по Москве они были над Вилюем. Начали снижение в 11:52. Якутск — в ста восьмидесяти километрах. Солнце за спиной садилось. Впереди — сумерки, синие, глубокие. Лена — белой лентой внизу.

В 12:11 Кирилл сказал:

— Командир. Связь с Якутском — шипит.

В 12:12 погасли экраны.

* * *

Не все сразу.

Сначала — левый навигационный. Потом — правый основной. Потом — центральный, с двигателями.

Самолёт дёрнулся. Нос пошёл вверх. Не сильно — на два, на три градуса. Потом — вниз.

В кабине — тишина. Ни одного звука сигнализации. Сигнализация тоже была компьютером.

— Управление! — сказал Гордеев. Ровно. — Я веду.

— Ведёте, — сказал Кирилл. Голос — высокий, сдавленный.

Гордеев взял ручку. Ручка была мягкая. Пустая. Он отклонил её назад. Ничего. Вперёд — ничего. Как будто держишь палку, привязанную к воздуху.

Компьютеры перезагружались.

— Триммер, — сказал Гордеев. — Кирилл. Колесо. Слева от тебя. Держи нос. Я — педали.

Кирилл положил руку на колесо. Большое, чёрное, механическое, с белой полосой. Тросы — от колеса прямо к стабилизатору в хвосте. Сорок метров стального троса. Никакой электроники.

— Нос опускается, — сказал Гордеев. — На себя. Немного. Ещё. Стоп.

Кирилл крутил. Нос замер.

Резервный авиагоризонт — маленький, слева от Гордеева — мигал. Он тоже был электронным. Мигнул. Показал. Погас. Показал снова.

Гордеев посмотрел в окно.

Горизонт был там. Настоящий. Земля, небо, граница. В сумерках — ещё видно.

— Летим по окну, — сказал он. — Как на «Аннушке». Горизонт — вот он. Держи нос на нём.

* * *

Через сорок секунд экраны загорелись.

Один. Второй. Третий. Самолёт вздрогнул — компьютеры подхватили управление. Ручка стала тугой, живой. На центральном экране — красная надпись: «DIRECT LAW». Прямой режим. Без защит. Но — с рулями.

— Есть управление, — сказал Гордеев. — Кирилл, отпусти триммер. Осторожно.

Кирилл отпустил. Руки у него тряслись.

Через три минуты экраны погасли снова.

* * *

Это продолжалось двадцать минут.

Экраны загорались. Гасли. Загорались. Каждый раз — по-разному. Иногда — на тридцать секунд. Иногда — на четыре минуты. Иногда — один экран работал, а два других нет. Иногда — показывали чушь: высоту — минус восемьсот метров, скорость — ноль.

Гордеев перестал на них смотреть.

Смотрел в окно. На горизонт. На Лену внизу.

Кирилл держал триммер, когда компьютеры уходили. Отпускал, когда возвращались. Гордеев работал педалями и ручкой — когда ручка была живая. Двигатели — слушались. У них была своя электроника, но она перезагружалась быстрее и тяга почти не плавала. Гордеев держал газ ровно и не трогал.

— Высота? — спросил он.

Кирилл посмотрел на высотомер. Механический, резервный. Барометрический. Стрелка.

— Три тысячи сто.

— Скорость?

Резервный указатель скорости. Механический. Стрелка.

— Двести семьдесят узлов.

— Хорошо. Держим.

* * *

Якутск не отвечал.

Кирилл вызывал на всех частотах. Тишина. Только треск и вой — эфир ревел, как море в шторм.

На горизонте — там, где должен был быть город, — темнота. Ни одного огня. Триста семьдесят тысяч человек — и ни одного огня. Только над ними, в сумеречном небе, — первые красные складки сияния.

— Аэропорт — тёмный, — сказал Кирилл. — Полоса — без огней. Система посадки — не работает.

— Вижу, — сказал Гордеев.

Он смотрел на аэропорт. Сумерки. Ещё можно было различить полосу — белая, длинная, на краю города. Он снизился. Прошёл над ней на пятистах метрах. Посмотрел.

На полосе стоял самолёт.

Поперёк. На середине. Боинг — грузовой, с хвостом другой компании. Он, видимо, садился полчаса назад, когда ударило. Сел. Не удержался. Ушёл с оси. Стоял, развернувшись, перегородив полосу. Вокруг — ни машин, ни людей. Аэропорт был мёртвый.

— Полосы нет, — сказал Кирилл. Голос — тонкий.

Гордеев молчал.

Топливо. Он посмотрел на механический указатель. На сорок минут. Запасной аэродром — Олёкминск, Мирный, Нерюнгри. Все — далеко. Все — наверняка такие же тёмные. И сумерки — через полчаса будет ночь.

Ночью без экранов он не сядет. Нигде.

— Кирилл, — сказал Гордеев. — Ты знаешь, что такое зимник?

* * *

Зимник — это дорога по льду.

Каждую зиму в Якутии, когда Лена замерзает, по ней прокладывают дорогу. Грейдером счищают снег. Ставят вешки. Мерят толщину льда — каждую неделю, бурят лунки. Гружёные «Уралы» и «КамАЗы» ездят по реке месяцами — к посёлкам, куда нет другого пути.

Гордеев летал над этими зимниками пятнадцать лет. На Ан-2. Садился на них. Десятки раз. Знал — какой лёд держит, какой нет. Знал, что в середине марта лёд на Лене у Якутска — метр восемьдесят, два метра. Знал, что на участке выше города, от Табаги к Хаптагаю, — прямой зимник на шесть километров. Широкий. Чищеный. Ровный.

Он знал. Но он сажал туда «Аннушку». Пять тонн.

А сейчас у него было шестьдесят пять.

— Командир, — сказал Кирилл. — Лёд не выдержит.

— Два метра речного льда держат больше, чем ты думаешь, — сказал Гордеев. — В Антарктиде на лёд садятся тяжёлые самолёты. Каждую неделю. Не на речной — на ледниковый, но всё же. — Он помолчал. — Главное — сесть мягко. Не ударить. Опустить его на лёд, как блюдце на стол. И — тормозить долго. Реверсом. Без колёсных тормозов в полную силу.

— Вы когда-нибудь…

— Нет. Никто никогда.

Он развернул самолёт к реке.

* * *

Гордеев вышел на зимник с юга. Вдоль реки. Низко. Сто метров.

Сумерки сгущались. Лёд внизу был серо-голубой, с белыми полосами снега по краям. Вешки — тонкие палки с тряпками — стояли по обочинам. Две колеи. Ровные.

Экраны — погасли. В который раз.

— Триммер, — сказал Гордеев. — Держи. Кирилл. Сейчас ты мне нужен, как никогда.

Кирилл держал колесо. Губы у него шевелились. Гордеев не слышал, что он говорит. Молился, может быть.

Пятьдесят метров. Тридцать.

Экраны загорелись. Ручка ожила. Гордеев взял управление.

Двадцать. Десять.

— Закрылки — полностью. Шасси выпущено, три зелёных. — Он не смотрел на лампочки. Он слушал. Шасси вышло — он слышал удар замков. — Пять метров. Три. Малый газ.

Самолёт опустился на лёд.

Мягко. Почти беззвучно. Шорох колёс по снегу. Потом — гул. Низкий, глубокий, как будто под ними била огромная ладонь. Лёд гудел.

— Реверс!

Двигатели взревели. Самолёт затрясло.

Лёд гудел. Трещал — где-то сбоку, далеко, длинным пушечным выстрелом.

Самолёт катился. Двести километров в час. Сто пятьдесят. Сто.

Ещё один выстрел. Ближе.

— Командир!

— Вижу.

Восемьдесят. Шестьдесят. Гордеев тормозил. Колёсами — осторожно. Едва-едва.

Сорок. Двадцать.

Самолёт остановился.

* * *

Тишина.

Двигатели — на малом газе. Свист. Потом Гордеев выключил их.

Тишина стала полной.

Он сидел. Руки — на ручке. Ручка была мёртвая — экраны опять погасли. Но это было уже неважно.

Кирилл сидел справа. Держал колесо триммера. Не отпускал.

— Кирилл, — сказал Гордеев. — Отпусти. Мы стоим.

Кирилл отпустил. Посмотрел на свои руки. Они были белые. Он не мог разжать пальцы.

Из салона — тишина. Потом — один голос. Потом — шум. Потом — аплодисменты. Сто шестьдесят восемь человек. Хлопали так, что дрожала дверь кабины.

Гордеев открыл форточку. Холод — минус двадцать восемь — ударил в лицо.

Снаружи — Лена. Белая, огромная, без края. Сумерки. Над рекой — сияние. Красное. Зелёное. Огромное. Дрожащее.

И — где-то далеко, на берегу, — огонёк. Один. Костёр.

К самолёту по льду уже бежали люди. С фонарями. С санками. Из Табаги. Деревенские. Якуты. Они видели, как огромная машина опустилась на реку. И бежали.

Первым добежал старик. В меховой шапке, в торбасах. Остановился у носа самолёта. Посмотрел вверх. На форточку. На Гордеева.

Сказал что-то. По-якутски.

Гордеев понял.

Пятнадцать лет в Якутии.

Старик сказал: «Небо болеет. Зачем летал?»

* * *

Пассажиров выводили по аварийному трапу. Надувному. Он раскрылся — механически, от баллона со сжатым газом. Люди скатывались на лёд. Деревенские подхватывали их, укутывали, сажали на санки.

Гордеев вышел последним.

Встал на лёд. Посмотрел на самолёт.

Белый. Огромный. Стоящий посреди Лены. С красной полосой на хвосте. Под сиянием.

Он никогда больше не взлетит. Гордеев это знал. Его не поднять со льда — без тягача, без топлива, без компьютеров, которые не сходят с ума. А через месяц, в апреле, лёд начнёт таять. И самолёт уйдёт под воду. Или его унесёт ледоходом. Куда-нибудь к Тикси. В море Лаптевых.

Кирилл стоял рядом.