Тёмный век. Отключение

Электрический — стоял у порта. Мёртвый. Она даже не пыталась.

Роттердам был тёмный. Мосты — тёмные. Трамваи — стояли на путях, как брошенные игрушки. Машины — на дорогах. Люди — шли. И ехали. Голландия была страной велосипедов. Двадцать три миллиона велосипедов на восемнадцать миллионов человек. Половина — электрические. Встали.

Вторая половина — ехала.

По велосипедным дорожкам шёл поток. Плотный. Молчаливый. Звенели звонки. Скрипели цепи. Кто-то вёз ребёнка в корзине на руле. Кто-то — старика на багажнике. Кто-то — мешок с продуктами. Кто-то — канистру.

Марейке крутила педали. Ветер дул в спину. Западный. Сильный. С моря.

Она думала о ветре.

Западный ветер нагоняет воду. Вода поднимается в реках, в каналах, в польдерах. Если насосы стоят — вода поднимается и не уходит.

Она крутила быстрее.

* * *

Дед был на мельнице.

Стоял на галерее «Де Дистиллеркетел». Восемьдесят пять лет. В старой куртке, в шерстяной шапке, в деревянных башмаках. Смотрел на польдер.

Крылья мельницы крутились. Медленно. Ровно. Парус на крыльях — натянут. Внизу, у основания, шлёпало водяное колесо — поднимало воду из польдерного канала и сбрасывало её выше, в реку.

Марейке бросила велосипед у мостика. Поднялась на галерею.

— Дедушка.

— Пришла, — сказал Йост. Не обернулся. — Хорошо. Мне нужен второй мельник. Корнелис болеет. Анке у своих в Утрехте.

— Как польдер?

Йост показал рукой.

Польдер Алблассервард лежал внизу. Плоский, зелёный, расчерченный каналами. Луга. Фермы. Деревни. Сто тысяч человек. Всё — на два, на три метра ниже уровня реки, которая текла рядом, за дамбой.

Каналы были полные. До краёв. Вода стояла вровень с берегами. Кое-где — уже выходила на луга. Серебряными лужами.

— Гемаал «Де Блоккер», — сказал дед, — стоит с полудня. Хенк опять возится с дизелем. В ноябре он его завёл. Сейчас — не может. Сгорело что-то другое. Что-то, чего он не знает.

— А другие?

— Другие — все электрические. Все стоят. — Йост помолчал. — Остались только мы. Девятнадцать мельниц Киндердейка. Да ещё мельницы в Схипхаге, в Гравендеале, в Ниу-Леккерланде. Кто их держал рабочими — те крутят. Кто превратил в музей — те стоят красивые.

— Хватит?

Йост долго молчал.

— Нет, — сказал он. — Раньше, в семнадцатом веке, на этот польдер работало сто пятьдесят мельниц. Сто пятьдесят, Марейке. И то — бывало, не справлялись. А нас — девятнадцать. И половина из них не может крутить на полную, потому что мельники — старики.

Он посмотрел на неё.

— Нам нужно три вещи, — сказал он. — Ветер. Мельники. И время.

* * *

Ветер был.

Мельники — нет.

Марейке встала к крылу в первую же ночь. Дед учил её с ноября. Три раза в неделю. Как ставить парус. Как разворачивать крышу мельницы к ветру — тяжёлым колесом на хвостовой балке, крутить вдвоём, упираясь ногами. Как тормозить крылья — деревянным тормозом, который зажимал огромное колесо внутри. Как слушать мельницу. По скрипу. По стуку. По тому, как дрожит пол.

«Мельница говорит, — учил дед. — Всё время. Если она говорит ровно — всё хорошо. Если начала заикаться — останови. Сразу. Не жди».

Марейке слушала. Первую ночь — до рассвета.

Ветер дул. Крылья крутились. Колесо шлёпало. Вода уходила.

На рассвете дед сменил её. Она спустилась, легла на скамью внизу, в комнате мельника, — и заснула мгновенно, не раздеваясь.

* * *

На третий день в Киндердейк пришли люди.

Сначала — двое. Студенты из Роттердама, Тейс и Лотте. Те самые, что в декабре пришли по объявлению на почте. Приехали на велосипедах.

— Вы сказали — если начнётся, приходите, — сказала Лотте. — Мы пришли.

Потом — бывший моряк, Брам. Пятьдесят шесть лет. Тоже из декабрьских.

Потом — фермер из соседней деревни. С двумя сыновьями. Его ферма была в польдере. Его коровы стояли по колено в воде.

Потом — девушка в чёрном, с пирсингом в губе. Та, которая дошла в игре «Мельница» до сотого уровня. Её звали Фенна.

Потом — ещё. И ещё.

К вечеру пятого дня у мельниц Киндердейка было сорок шесть человек. Дед разбил их на смены. По двое-трое на мельницу. Опытный — с новичками. Учил прямо на ходу.

«Поверни крышу. Нет. Не так. Упрись ногой в землю. Вот. Теперь — вместе. Раз. Два. Хорошо. Видишь — крылья пошли быстрее. Теперь — слушай».

Фенна оказалась лучшей. Через два дня она слышала мельницу лучше студентов. Через четыре — лучше моряка.

— Как ты это делаешь? — спросила Марейке.

Фенна пожала плечами.

— В игре было то же самое, — сказала она. — Только звука не было. Я его придумывала. Оказалось — угадала.

* * *

Вода в польдере перестала подниматься на шестой день.

Не ушла. Не спала. Просто — перестала подниматься.

Девятнадцать мельниц качали ровно столько, сколько натекало. Через дамбу — просачиванием. С неба — дождём. Из-под земли — грунтовыми водами.

Ровно столько. Ни капли больше.

— Это хорошо? — спросил Тейс. Студент.

— Это — ничья, — сказал Йост. — В ничью можно играть долго. Но выиграть нельзя.

Он стоял у окна мельницы. Смотрел на польдер. На серебряные лужи на лугах. На фермы, у которых вода стояла под окнами.

— В пятьдесят третьем, — сказал он, — когда пришло наводнение, нам пришлось выбирать. Какие польдеры спасать, а какие — отдать. Сначала — те, где люди. Потом — те, где скот. Потом — земля. Некоторые польдеры затопили нарочно. Открыли шлюзы. Чтобы вода ушла туда, а не туда, где город.

Он помолчал.

— Здесь — то же самое будет. Не сейчас. Летом — может быть, легче. Осенью. Зимой. Когда пойдут шторма. — Он посмотрел на Марейке. — Страна — треть ниже уровня моря. Тысячу лет мы её отвоёвывали. Мельницами, дамбами, руками. Потом — паром. Потом — электричеством. Теперь — назад. И мы не удержим всё. Это надо понимать.

* * *

На восьмой день Марейке поехала в Леммер.

Сто шестьдесят километров на север. Фрисландия. Три дня на велосипеде.

Дед послал.

— Там — Вудагемал, — сказал он. — Самая большая паровая насосная станция в мире. Тысяча девятьсот двадцатый год. Её до сих пор держат в рабочем состоянии. Запускают несколько раз в год, когда большая вода. Котлы — на мазуте. Машины — паровые, четыре штуки, огромные, как дома. Ни одной микросхемы. — Он помолчал. — Если она работает — Фрисландия держится. Если работает — значит, можно запустить и другие. Старые паровые. Которые стоят по стране как музеи. Надо узнать. И надо узнать, как.

* * *

В Леммер Марейке приехала двадцать второго марта. Вечером.

Станцию она увидела издалека.

Кирпичное здание у озера. Высокое, тёмно-красное, с белыми окнами. Над ним — труба. Из трубы валил дым. Чёрный, густой, тяжёлый.

Станция работала.

Марейке подошла ближе. Услышала.

Гул. Глубокий. Ритмичный. Как сердце великана. Бум. Бум. Бум.

Четыре паровые машины. Каждая — с поршнями в человеческий рост, с маховиками, с латунными манометрами, с блестящими медными трубками. Каждая крутила насос, который за минуту поднимал из польдера воды столько, что хватило бы наполнить бассейн.

У котлов — кочегары. Пятеро. Старики. Шестьдесят, семьдесят, семьдесят пять лет. Бывшие работники станции. Волонтёры музея. В спецовках. В копоти.

Главный — Сьорд, семьдесят шесть лет, огромный, лысый, с руками, как лопаты, — увидел Марейке у дверей. Махнул рукой.

— Заходи! Ты кто?

— Марейке де Врис. Из Киндердейка. Внучка Йоста.

Сьорд расхохотался.

— Йоста! Старый бездельник жив? — Он вытер руки о спецовку. — Мы с ним в восемьдесят пятом вместе на курсах сидели. В Рейксватерстате. Он всё время говорил — паровое не нужно, нужно ветряное. А я — наоборот. Вот теперь — у него ветряное, у меня паровое. Оба нужны.

Марейке смотрела на машины. На поршни. На блестящую медь. На стариков у котлов.

— Сьорд, — сказала она. — Как долго она может работать?

— Пока есть мазут. И пока есть мы. — Он посмотрел на своих кочегаров. — Мазута — на месяц. Потом — можно на угле. Котлы изначально были угольные, мы их переделывали в шестьдесят седьмом. Можно переделать назад. Если найдём уголь. — Он помолчал. — А нас — пятеро. Младшему — шестьдесят один. Если один заболеет — остальные работают по шестнадцать часов. Если двое — по двадцать.

— Вам нужны люди.

— Нам нужны люди, — сказал Сьорд. — Молодые. Которые не боятся жара, копоти и работы. — Он посмотрел на неё. — Ты не боишься?

Марейке подумала. О кране. О пятидесяти метрах над портом. О ночах на мельнице.

— Нет, — сказала она.

— Тогда скажи своим. В Роттердаме. В Амстердаме. Везде, куда доедешь. Вудагемал работает. И ищет кочегаров.

* * *

Ночью Марейке спала на скамье в кочегарке. Под гул машин.

Бум. Бум. Бум.

Ей снился дед. Мельница. Крылья. И то, как в июне прошлого года роботы-тягачи в порту встали посреди причала, и она пересела на старый грузовик с рычагами.

Тогда она думала — это случайность.

Теперь она знала — это была репетиция.

Бум. Бум. Бум.

Сердце великана. Сто десять лет. Ни одной микросхемы.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Как живёт страна ниже уровня моря.

Около четверти Нидерландов лежит ниже уровня моря. Эти земли — польдеры — окружены дамбами, а вода, которая просачивается в них снизу и выпадает дождём, всё время откачивается в реки и море. Тысячу лет это делали ветряные мельницы, с XIX века — паровые насосные станции, с XX века — электрические и дизельные.

Как работает ветряная мельница-насос: ветер вращает крылья; через деревянные шестерни вращение передаётся на водяное колесо или архимедов винт внизу; колесо поднимает воду из нижнего канала польдера в верхний канал или реку. Мельник следит, чтобы крылья были развёрнуты к ветру, и регулирует скорость парусиной на крыльях.

Паровая насосная станция: в котле сжигают уголь или мазут; пар двигает поршни паровой машины; машина вращает большой насос. Самая большая из действующих паровых насосных станций мира — станция имени Вуды в городе Леммер (1920 год) — до сих пор поддерживается в рабочем состоянии и запускается при высокой воде.

Ни ветряная мельница, ни паровая машина не боятся космических лучей. Им нужны ветер или топливо — и люди, которые умеют ими управлять.

Глава 6. Провода поют

Апатиты — Мурманск. 14–18 марта 2030 года

В Апатитах Анна услышала, как поют провода.

Это было в 12:40, через полчаса после удара. Она вышла из института на крыльцо — посмотреть на небо. Небо горело красным, даже днём, даже при мартовском солнце. А над крыльцом, вдоль улицы, тянулась линия электропередачи. Обычная, городская, на бетонных столбах.

И она гудела.

Низко. Ровно. Как струна виолончели, по которой провели смычком и не отпускают. Гул шёл со всех сторон. От проводов на улице. От проводов вдоль железной дороги. От высоковольтной линии за городом — та гудела глубже, басом, почти на пределе слуха, так что звук чувствовался не ушами, а грудью.

Лёша вышел следом. Встал рядом.

— Слышишь? — спросила Анна.

— Слышу.

— Тока в сети нет. Подстанции отключены. А провода — поют.

Лёша кивнул.

— Это не наш ток, — сказал он. — Это — земной.

* * *

Анна знала, что это. Она двадцать лет изучала, как это работает. Она писала об этом статьи, читала лекции, рисовала схемы на доске.

Она никогда не слышала этого своими ушами.

Магнитное поле Земли во время бури колеблется. Быстро, сильно, на тысячи нанотесла. А когда магнитное поле меняется — в любом проводнике рождается ток. Закон Фарадея. Девятый класс. Магнит двигается внутри катушки — в катушке бежит ток.

Только здесь катушка — это вся планета. А проводники — это всё, что длинное и металлическое. Линии электропередачи — сотни километров. Рельсы — тысячи. Трубопроводы. Кабели.

По ним сейчас текли токи. Не из электростанций — из земли. Сотни ампер. Медленные, почти постоянные. Они входили в провод через заземление на одном конце и выходили на другом.

И провода — пели. Металл вибрировал. Изоляторы потрескивали.

А там, где провод входил в трансформатор…

* * *

Трансформатор горел в Оленегорске.

Анна увидела его из окна институтского УАЗа. Старого, зелёного, восемьдесят девятого года. Его держали в гараже института «для полевых работ». С карбюратором. С контактным зажиганием. Саныч, институтский техник, ругал его тридцать лет и чинил тридцать лет. Сейчас УАЗ был единственной машиной в институтском гараже, которая заводилась.

Анна ехала в Мурманск. Сто девяносто километров. Отец. Тимофей.

Саныч вёл. Анна сидела рядом.

Подстанция стояла у дороги, на выезде из Оленегорска. Забор. Решётки. Огромные серые коробки трансформаторов — каждая размером с грузовик.

Одна из них горела.

Чёрный дым столбом. Пламя — оранжевое, жирное, с копотью. Масло. Внутри трансформатора — тонны трансформаторного масла. Для охлаждения. Оно горело.

Вокруг — никого. Ни пожарных. Ни энергетиков.

Саныч притормозил.

— Анна Петровна. Это что — от бури?

— От бури, — сказала Анна.

— А как? Тока же нет. Отключено всё.

Анна смотрела на огонь.

— Трансформатор, Саныч, сделан для переменного тока. Ток туда-сюда, пятьдесят раз в секунду. А этот — земной — почти постоянный. Он течёт через обмотку в одну сторону. И железный сердечник трансформатора насыщается. Как губка, которая уже не может впитать больше воды. Обмотки начинают греться. Сильно. Масло кипит. Изоляция плавится. — Она помолчала. — И вот.

Саныч смотрел на столб дыма.

— А новый сколько делать?

— Год. Два. Таких — делают на нескольких заводах в мире. Каждый — под заказ. Вручную.

— Год, — повторил Саныч.

Он тронулся. Молча.

* * *

Вдоль дороги шла железная дорога.

Анна видела, как вдоль рельсов, на стыках, вспыхивают искры. Маленькие, голубые. Как будто кто-то чиркал спичками.

Рельсы — тоже проводник. Сотни километров стали. Токи текли и по ним. Через стыки — с искрами. Через рельсовые цепи — те самые, о которых рассказывала Галина Степановна из Вологды по радио, — и рельсовые цепи сходили с ума. Реле путевых цепей щёлкали сами по себе. Светофоры мигали — красный, зелёный, красный.

Поездов не было. Электровозы встали в 12:12.

У разъезда Тайбола, на полпути, стоял тепловоз. Старый, зелёный. С одним вагоном. Возле него курили двое мужиков в оранжевых жилетах.

Саныч остановился.

— Мужики, вы куда?

— В Мурманск, — сказал один. — Только светофоры с ума сошли. Не знаем, ехать или нет.

— А вы на глаз, — сказал Саныч.

— На глаз нельзя. Инструкция.

Анна вылезла из машины. Подошла.

— Светофоры, — сказала она, — будут сходить с ума, пока идёт буря. Часы. Может быть — сутки. Рельсовые цепи ловят земные токи. Им нельзя верить. Ни красному, ни зелёному.

Машинисты посмотрели на неё.

— А вы кто?

— Геофизик. Северцева.

— Та самая? По телевизору?

— Та самая.

Машинисты переглянулись.

— И что делать?

— Ехать по старому правилу, — сказала Анна. — Мне его рассказала женщина-электромеханик из Вологды. По радио, в январе. Если сигналам нельзя верить — едешь медленно, на видимость. Двадцать километров в час. Чтобы остановиться, если впереди что-то увидишь. И на каждой станции — спрашиваешь дежурного. Голосом.

Старший машинист подумал.

— Это — по инструкции, — сказал он. — Есть такой пункт. Движение при неисправности автоблокировки. Мы его на экзамене сдавали.

— Вот и сдавайте ещё раз, — сказала Анна.

* * *

В Мурманск они въехали в девятом часу вечера.

Город был тёмный. Весь. Только над ним — небо. Красное. Огромное. Оно отражалось в снегу, и снег был розовым. Дома — розовыми. Лица прохожих — розовыми.

Анна поднималась на пятый этаж бегом. В темноте. По памяти.

Дверь открыл отец.

С керосиновой лампой в руке. В тельняшке. Седой.

— Аня, — сказал он. И отступил. Пропустил её.

На кухне сидел Тимофей. За столом. Перед ним — дедов ключ. Журнал. Карандаш. Наушники.

Он поднял голову.

— Мам.

Анна стояла в дверях. Смотрела на сына. Пятнадцать лет. Худой, длинный, в свитере. Без телефона в руках.

С ключом.

— Мам, — сказал Тимофей. — Я принял Архангельск. И Петрозаводск. И Кандалакшу. Дед проверял — ни одной ошибки. Колька из Архангельска сказал — у меня рука лёгкая.

Анна подошла. Обняла его. Сзади. Вместе со стулом.

Он не вырывался.

* * *

Ночью отец собирал приёмник.

Не большой. Маленький. На трёх лампах. С короткой антенной — полтора метра провода, не больше. Обычно он слушал эфир на длинную — тридцать метров, от окна до крыши соседнего дома. Сегодня длинную снял.

— Почему? — спросил Тимофей. Он не спал. Сидел рядом.

— Длинная антенна, Тимка, — это тоже провод, — сказал дед. — Чем длиннее, тем больше в нём наводится. От бури. Как в ЛЭП, только поменьше. Сегодня на длинной антенне — треск, вой, и ещё может прилететь так, что первая лампа выгорит. А короткая — ловит меньше, но и вреда от неё меньше. Слышно хуже — зато живое останется.

Тимофей смотрел, как дед паяет.

— Дед. Мама сказала — провода в Апатитах поют. Это правда?

— Правда, — сказала Анна. Она стояла в дверях кухни. С чашкой чая. — Хочешь — завтра покажу. У нас во дворе — тоже будут петь. Если буря не уляжется.

— А почему?

Анна села к столу. Взяла лист бумаги. Нарисовала.

Земля — круг. Вокруг — линии магнитного поля. Как у магнита на картинке в учебнике. С Солнца летит облако — стрелка. Облако бьёт в поле. Поле сжимается, дрожит.

— Это — как если взять большой магнит, — сказала она, — и трясти его над проводом. Ты на физике делал такое? С катушкой и магнитом?

— В восьмом классе. Стрелка дёргалась.

— Вот. Земля — магнит. Её сейчас трясёт. Солнце трясёт. А провода — это катушки. Очень длинные. И в них бежит ток. Без всякой электростанции. Из воздуха.

Тимофей смотрел на рисунок.

— А если бы провода были короче?

— Тока было бы меньше. — Анна посмотрела на отца. — Поэтому дед и снял длинную антенну.

Дед кивнул. Не отрываясь от пайки.

— Подводная лодка, — сказал он. — Там все кабели внутри стального корпуса. Корпус — экран. Нам этому не учили — про бури. Учили — про ядерный взрыв. Там то же самое. Импульс. Бьёт по длинным проводам. Мы на лодке держали короткие антенны и запасные лампы в свинцовом ящике. — Он поднял голову. — Лампы, Тимка. Не транзисторы. Лампы.

* * *

К утру приёмник заработал.

Три лампы засветились оранжевым. Из динамика — шум. Треск. Завывание.

И — голос.

Женский. Чёткий. По-русски.

«…говорит радиостанция "Голос Кольского". Работаем от аварийного передатчика в Мурманске. Обращение к жителям города. Отопление в городе отсутствует. Водоснабжение отсутствует выше третьего этажа. Пункты обогрева открыты в школах номер…»

Анна слушала. Записывала номера школ.

Тимофей слушал рядом.

«…Пункты раздачи воды. Пункты медицинской помощи. Радиолюбителей города просим выйти на связь на частоте…»

Дед повернулся к Тимофею.

— Слышал? Нас просят.

— Слышал.

— Пойдёшь со мной? В штаб?

Тимофей посмотрел на мать.

Анна кивнула.

* * *

К обеду пятнадцатого марта в мурманском штабе по чрезвычайной ситуации — в старом здании на проспекте Ленина, отапливаемом буржуйками, — работало двенадцать радиолюбителей.

Старшему — восемьдесят один год. Младшему — пятнадцать.

Младший — Тимофей Северцев — сидел в углу с дедовой станцией и журналом. Принимал сообщения из посёлков области. Записывал. Передавал старшим.

«Кола. Котельная стоит. Есть больные. Нужен врач».

«Североморск. Свет — нет. Вода — нет. Паника в магазинах».

«Мончегорск. Подстанция сгорела. Пожар потушен».

«Териберка. Всё нормально. У нас печки. Рыбу ловим. Помощь не нужна. Привет Петру Ильичу».

Тимофей прочитал последнее. Поднял голову. Нашёл глазами деда.

— Дед. Териберка передаёт тебе привет.

Дед усмехнулся.

— Териберка, — сказал он. — Там всегда так. Им что электричество, что нет. Они с ним и не дружили.

* * *

Вечером, на третий день, буря улеглась.

Провода перестали петь.

Анна вышла во двор. Постояла под столбом. Слушала.

Тихо.

Красное небо побледнело. Сияние ушло на север, стало зелёным, обычным. Как в любую ночь на Кольском.

Но свет не вернулся.

Подстанции стояли. Трансформаторы — сгорели. В Оленегорске. В Мончегорске. В Коле. На Кольской атомной — блоки остановлены, защита сработала. Гидростанции на Туломе — целы, но сети разорваны.

И фон — фон не упал. Космические лучи — летели. Как и вчера. Как и позавчера. Буря кончилась. Облако — нет.

Анна стояла во дворе. Смотрела на тёмные окна.

Это не три дня, как в ноябре.

Это — начало.

* * *

Из «Учебника для тёмного века». А. П. Северцева, рукопись, Мурманск, 2033 год

Почему во время магнитной бури поют провода.

Закон электромагнитной индукции (открыт Майклом Фарадеем в 1831 году): когда магнитное поле, пронизывающее проводник, меняется, в проводнике возникает электрический ток.

Во время сильной магнитной бури поле Земли колеблется на тысячи нанотесла. В длинных проводниках — линиях электропередачи, рельсах, трубопроводах — возникают «геомагнитно наведённые токи» силой в десятки и сотни ампер. Эти токи почти постоянные, а трансформаторы рассчитаны на переменный ток. Железный сердечник трансформатора насыщается, обмотки перегреваются, масло закипает. Трансформатор может сгореть.

Провода и трансформаторы при этом гудят — металл вибрирует.

Как защититься:

— на время бури отключать и заземлять длинные линии;

— использовать короткие антенны: чем короче провод, тем меньше наведённый ток;

— хранить запасные радиолампы и детали в металлическом ящике.

Если светофоры на железной дороге «сходят с ума», поезд идёт медленно, с такой скоростью, чтобы остановиться перед любым препятствием, и на каждой станции получает разрешение от дежурного голосом.

Глава 7. Город без кошельков

Шэньчжэнь. 14–21 марта 2030 года

В Шэньчжэне никто не носил кошелёк.

Ли Вэй понял это на второй день.

Он шёл по улице Шэньнань — главной, широкой, в двенадцать полос, — к рынку у станции метро «Чэгунмяо». За едой. Дома, в квартире на двадцать третьем этаже, кончилось всё, что было в холодильнике. Холодильник был тёплый. Вода в кране — не шла. Лифт — стоял. Двадцать три этажа он спускался пешком. Потом — поднимался. С ведром воды из уличной колонки, которую пожарные открыли на перекрёстке.

Рынок был закрыт.

Не совсем закрыт — открыт. Продавцы стояли у прилавков. Овощи. Рыба. Рис. Свинина. Но никто ничего не покупал.

Потому что покупать было нечем.

* * *

Ли Вэй стоял у прилавка с рисом. Продавщица — женщина лет пятидесяти, в фартуке, — смотрела на него.

— Наличными, — сказала она. — Только наличными.

Ли Вэй достал телефон. По привычке. Экран показал логотип. Погас. Снова логотип.

Он убрал телефон.

У него не было наличных. Совсем. Ни одного юаня. Последний раз он держал в руках бумажные деньги… он не помнил когда. Пять лет назад? Семь? В Шэньчжэне платили телефоном. Везде. За всё. За рис, за метро, за такси, за обед, за квартиру. Нищий у входа в метро держал в руке картонку с кодом — подавали телефоном. Бумажные деньги были для стариков в деревнях.

Вокруг стояли люди. Сотни. С телефонами. Без денег.

Женщина в деловом костюме — у соседнего прилавка — снимала с руки золотой браслет.

— За браслет — сколько дадите?

Продавец посмотрел на браслет. Взвесил на ладони.

— Пять килограммов риса.

— Он стоит три тысячи!

— Вчера стоил три тысячи. Сегодня — пять килограммов риса.

Женщина постояла. Потом отдала браслет.

* * *

Ли Вэй вернулся на завод.

Завод стоял. Цеха — тёмные. Двор — пустой. Только у главного корпуса, у бочки с костром, сидели люди. Человек тридцать. Инженеры, техники, охрана. Те, кто жил рядом. Или те, кому некуда было идти.

Директор Чэнь сидел на ящике. В пуховике. Пил чай из жестяной кружки.

Увидел Ли Вэя. Кивнул.

— Ли. Садись. Чай.

Ли Вэй сел.

— Директор Чэнь. У вас есть наличные?

Чэнь засмеялся. Невесело.

— У меня в сейфе было двенадцать тысяч. Для непредвиденных расходов. Я их раздал вчера. Охране. Уборщицам. Тем, у кого дети. — Он помолчал. — Больше нет.

— А банки?

— Банки закрыты. Банкоматы — мёртвые. Отделения — двери заперты. Охрана с автоматами. — Чэнь отпил чай. — Говорят, Народный банк будет печатать деньги. Много. И раздавать. Через армию. Через комитеты. По спискам. Когда — неизвестно.