Венец из Пяти Ветвей

По залу прокатилась волна оцепенения. Кто-то на стороне князя надсадно, натужно захрипел, поперхнувшись вином, а свита Цэссы застыла с выражением ошеломленного недоверия на лицах. Острее всех этот выпад полоснул по Море и Ульре – их физиономии мгновенно свело уродливыми гримасами чистой желчи, словно уксуса отхлебнули.

Раду сыграл на опережение, не позволив повисшей неловкости перерасти в открытый взрыв, ловко переключив внимание присутствующих:

– А уточнить, кого именно она нарекла овцами, Асгетт не сочла нужным? – хмыкнул он с невозмутимым спокойствием. – А то нам тут теперь сиди и ломай головы над её загадками.

Под сводами прокатились редкие, натянутые смешки. Острая грань момента оказалась смазана, но осадок никуда не исчез: родичи и приближенные князя отводили взоры от женщин из свиты Цэссы. Кого именно юная бунтарка приравняла к скотине, стало понятно даже притихшим канарейкам.

– Её высочество также добавила, – продолжила служанка, не чувствуя края пропасти, – на тот случай, если разума не достанет понять, речь идёт о...

– Замолчи! – рявкнул Раду, оборвав её на полуслове. – Ступай прочь.

Он с силой потёр глаза и медленно поднялся, нависая высокой статью над притихшими, но сделать шаг из-за столешницы так и не успел: створки входных дверей с оглушительным грохотом ударились о кладку стен. Сначала внутрь ворвался резкий, навязчивый запах душистого мыла, перебивший аромат кушаний, а следом замаршировали внушительные бородатые воины. На широких, затянутых в тёмную кожу кирасах мерцали чеканки с оскаленными мордами белых волков.

– Боги, спасите и помилуйте, – простонал Дарий, в бессилии роняя лицо в раскрытые ладони.

– Ну и духота у вас тут, право слово, дышать нечем! – зычно объявил властитель Илеи, чей хрипловатый голос и лихорадочный блеск в глазах недвусмысленно выдавали хмель.

Не обращая внимания на ошалевших присутствующих, он панибратски махнул рукой сбившимся у колонн служанкам:

– Эй, красавицы, плесните-ка мне эля! Да похолоднее, из погреба!

– На кой бес ты сюда явился? – недобро молвил князь, буравя зятя взглядом.

Ликой изобразил такое неподдельное, искреннее изумление, будто сам безоговорочно поверил собственной лжи:

– Да ты же сам меня кликнул, батюшка! Именины нашей дражайшей наследницы, разве забыл? Кто-то же должен выпить за её здоровье!

– Ты, я погляжу, начал задолго до заката, – с усталостью обронил Раду. – Приглашения тебе никто не слал. Тем более тебе прекрасно ведомо: принцесса терпеть не может шумных застолий.

– Значит, передумала и полюбила! – с обезоруживающей наглостью отмахнулся Ликой, даже не пытаясь сбить с лица пьяную спесь.

Оставив без внимания помрачневшего Раду, он уверенно зашагал к Митэе, тщетно пытавшейся слиться со столом или хотя бы притвориться подносом. Ликой по-хозяйски взъерошил её тщательно уложенные волосы и тут же получил хлёсткий шлепок по запястью, но лишь рассмеялся. Переведя взгляд на застывших поодаль гостей из Каменной Долины, он осклабился: в кристальной голубизне зрачков на мгновение остро сверкнули опасные белые росчерки молний.

– О, жнецы! – раскатисто провозгласил Ликой.

Почти наступая на расшитые подолы женщин из свиты Цэссы, сжавшихся на низких подушках, он целенаправленно двинулся на чужаков:

– Дайте хоть вблизи полюбоваться, раз уж надрать вам задницы в Повире мне так и не позволили.

Цина натянул жилы: фокус внимания, повинуясь дурному обычаю, вновь безошибочно сошёлся на нём одном. Мозолистая ладонь с размаху припечатала его между лопаток и тут же поползла выше, стиснув ключицу.

– Студеный, как тот покойник! – Ликой отдёрнул пальцы, будто ожёгся о раскалённый металл. – Точно срамной плотью в мёрзлую прорубь угодил...

– Отец! – не выдержала Митэя, сорвавшись с места и покраснев от стыда за пьяную выходку.

С трудом сдерживая порыв начать убивать, Цина параллельно диву давался разворачивающемуся произволу и фантастическому хладнокровию Раду. В родном доме за подобную дерзость плаха обагрилась бы кровью за считаные мгновения, а срубленные верхушки уже катились бы по плитам. Однако истоки столь поразительного терпения хозяина дворца угадывались без труда: седобородый исполин был не просто зарвавшимся зятем, а князем заснеженной Илеи – равный по статусу правитель, ссора с которым грозила обернуться полномасштабной катастрофой.

– Сядь. Вот сюда, – процедил Раду, ткнув на свободную подушку подле Дария.

Ликой лишь шутливо вскинул раскрытые ладони, уступая приказу, и с хищной ухмылкой двинулся к своей следующей жертве.

Застольное представление вызвало у Равеля лишь едва уловимую усмешку. Он по-прежнему держал дистанцию: не удостоил Цину ни единым звуком и упрямо отказывался встретиться с ним взглядом, но глубоко запрятанное беспокойство всё же прорвалось наружу сквозь броню величия. Старик неторопливым, почти незаметным движением подвинул ближе к изголодавшемуся внуку полное блюдо с мясом и хлебом, а отводя руку назад, словно случайно и ненароком, скользнул шершавой ладонью по запястью преемника, заставив его поёжиться.

Князь Катрата, тем временем, предпринял вторую попытку вырваться из зала, на ходу бросив Кане короткий наказ не спускать глаз с зятя. Однако незваная родня, нахлынувшая на именины, словно саранча, отрезала все пути к отступлению. Не позволив выйти за дверь, из полумрака бокового перехода на него коршуном налетела невестка.

Огневолосая, с колдовской зеленью в цепких глазах и россыпью рыжих веснушек на скулах, Сигюн намертво вцепилась в рукав свекра. Она тут же обрушила на него нескончаемый, сбивчивый поток пустых расспросов, прекрасно зная: её округлившемуся животу князь не посмеет выказать грубости. И именно в этот миг за напускным оживлением Раду отчётливо уловил фальшь: его обложили намеренно, и за этой круговертью явно скрывался какой-то нехороший умысел.

С противоположного конца чертога донеслись встревоженные голоса двух магов. Следом за ними кубарем влетела запыхавшаяся Сабари: осыпая чародеев бранью, она безуспешно требовала от них замолчать и не сеять панику. Но они, помятые и испуганные до полусмерти, не обратили внимания на ярость метаморфа. В нависшую тишину трапезной рухнули страшные слова:

– Принцесса исчезла!

– Это ещё что за новости? – Раду окончательно утратил самообладание; от его громоподобного, сорвавшегося рыка под сводами испуганно захлопали крыльями и взметнулись ввысь птицы. – Вас целая орава! Куда вы смотрели?!

Зал пришёл в хаотичное движение: почти все присутствующие разом поднялись на ноги, сбивая края одежд о расстеленные на полу подушки. Ликой вскинулся первым. Хмельной морок слетел в долю секунды – теперь он буравил перепуганных, разодетых магов абсолютно трезвым, убийственным взглядом. Проклятые неучи только что втоптали в грязь весь их продуманный расчёт.

Выигрывая время, рядом тонко запричитала Сигюн: охнув, она вцепилась обеими руками в округлившийся живот. Настоящие роды были ещё не скоро, но откуда князю знать точные сроки? К матери тут же встревоженно кинулись сыновья, а Раду растерянно подхватил невестку под локоть, разрываясь между смятением в семье и гневом правителя.

В довершение бед под стопами вздрогнули плиты пола, а лазурную гладь небосвода за высокими витражами усердно сжирала наползающая пепельно-серая буря. До сезона затяжных дождей оставался ещё добрый месяц, и надвигающийся морок не сулил ничего общего с природной непогодой.

Сигюн посреди всей кутерьмы разом затихла, бросив рожать; зять застыл истуканом, беспечно присвистывая и отбивая ладонью нервную дробь по бедру, а Сабари уже ловко угнездилась на капитель колонны — то ли спасая шкуру, то ли ради лучшего обзора. Раду медленно оглядел благоверную родню:

– Я вас слушаю. Предельно внимательно.

А ведь ещё час назад главная виновница торжества безмятежно видела десятый сон в своей постели.

Из остатков дремоты её выдернул отчётливый треск со стороны балконных створок. С трудом оторвав себя от подушки, она бросила колючий взгляд на замок и уже набрала в грудь воздуха, чтобы привычно обрушиться в сквернословии на Сабари, вечно корёжащую сложный механизм своими лапами. Но заготовленный окрик застрял в горле: лесная бестия до этого момента мирно сопела под боком, свернувшись меховым клубком.

В мягком свете спальни две пары расширенных от неожиданности зрачков, величиной с полновесную монету, в немом ступоре встретились над молочным шёлком простыней.

Металлический щелчок взрезанного запора заставил оба тела мгновенно спружинить. Дилемма, куда ринуться прежде – перехватить неведомую угрозу или прорываться к дверям коридора – отступила сама собой. В спальню уверенным шагом скользнули две рослые фигуры, укутанные в плотные дорожные накидки.

Сабари атаковала без разведки, даже не попытавшись принюхаться – заспанная и оттого вдвойне свирепая, она с утробным клокочущим рычанием пошла на таран. Вскинутая на лету сильная мужская рука пресекла метание метаморфа: карамельная кожа, обсидиановые когти и россыпь переливающихся колец были слишком хорошо знакомы.

– Как ты здесь оказался? – на полувдохе сорвалось у Асгетт, наотрез отказывающейся верить в эту абсурдную реальность. – Дед знает?

– Неужели совсем отцу не рада? – Вхар сбросил капюшон, выразительно заломил бровь и иронично скривил губы, мастерски изображая обиду. – Старик ни сном ни духом. Мы ещё затемно пролезли за ворота вместе со вторым обозом знати, затерявшись среди охраны.

Второй гость неторопливо стянул на плечи ткань, и личность этого попутчика, безо всяких преувеличений, вогнала Асгетт в шок. Перед ней стоял молодой заклинатель из раскалённых жёлтых песков, с почти бесцветными радужками и синевой в волосах – Воронёнок, как с усмешкой величал его отец.

В каких гибельных солончаках Вхар ухитрился выкопать эту диковину, оставалось тайной за семью печатями, однако одарённый юнец подозрительно быстро завоевал доверие царя и закрепился в его ближайшем кругу. Впрочем, при дворе высокомерного наглеца почти не показывали на свет, намеренно держа в тени: он умудрился перепортить чуть ли не половину знатных девиц Цэссы, превратив влиятельных мужей и отцов в кровных врагов.

Сыскать столь кичливого и самовлюблённого зазнайку было бы непосильной задачей даже для искушенного столичного общества, но Вхар справился с ней с поистине дьявольским блеском.

– Моя принцесса, – негромко произнёс Воронёнок, и его гибкая фигура согнулась в безукоризненном, выверенном до доли дюйма поклоне, в котором не было наигранности или пренебрежения.

«Вся женская половина двора разом снялась с мест и перебралась в Катрат, вынудив ненасытного заклинателя переключить внимание на оставшихся в пустых опочивальнях супругов?» – ехидно шевельнулась в голове мысль. Иначе столь внезапное явление обольстителя во владениях деда Асгетт не могла объяснить никакой здравой логикой.

– Дочь моя, ты вообще слушаешь, о чем я говорю? – окликнул её Вхар, навалившись ладонями на резное изножье.

– Признаться честно, я все благополучно пропустила мимо ушей, – небрежно отозвалась она.

Сладко потянувшись всем телом под шёлком, принцесса подчёркнуто равнодушно расправила плечи, показывая, что близость заклинателя подле её ложа не способна вызвать у неё даже капли смущения.

– Живо собирайся, – с неприкрытым коварством произнёс Вхар. – Прогуляемся. Исключительно своей скромной компанией.

– Толпа магов за дверью едва ли оценит эту затею, – сухо парировала Асгетт.

– А это уже вовсе не твоя забота, – довольно усмехнулся Вхар, с лёгким хлопком потрепав по жёсткой шерсти притихшую Сабари.

Мужчины тактично отвернулись к балкону, переговариваясь вполголоса, пока принцесса торопливо приводила себя в чувство и порядок. Когда с неизбежными утренними хлопотами было наконец покончено, струящаяся материя лаконичного шоколадного платья обрисовала линии её стана, а по обнажённым лопаткам небрежно рассыпались влажные пряди, уже начавшие виться и пушиться от наползающей из сада сырости.

В дверь робко постучали, а следом послышался приглушенный зов – новая служанка. Асгетт лишь слегка потянула на себя створку, оставив узкий просвет, в то время как грозный царь и заклинатель, точно пойманные за воровством яблок сорванцы, с комичной спешкой впечатались спинами в пыльный угол за гардеробом, боясь выдать своё присутствие раньше времени.

– Ваше высочество, – склонившись в торопливом поклоне, пролепетала девушка, – князь велел передать, что ожидает вас в обеденной зале через двадцать минут.

Асгетт украдкой скользнула взглядом в глубь залитой утренним солнцем комнаты, где из-за резного шкафа выглядывал Вхар. Он ответил ей до крайности гаденькой усмешкой – безмолвным, но недвусмысленным отцовским благословением устроить деду образцовый разгром. Переняв точно такое же надменное и язвительное выражение лица, она повернулась обратно к растерянной посланнице и продиктовала ответ князю. За спиной тут же послышались сдавленные, заглушенные кулаками смешки сообщников, оценивших дерзость по достоинству.

С приставленными магами тоже покончили быстро. В просторных купальнях принцессы внезапно раздался пронзительный, полный ужаса визг. Восемь послушников ордена вихрем ворвались внутрь, на ходу сплетая охранные печати и готовясь вытаскивать непутёвую подопечную, сиротливо скорчившуюся у бортика мраморной чаши, из очередной смертоносной ментальной ловушки.

До цели они не добежали. Дорогу спасателям пресёк Воронёнок: одно скупое, филигранное движение бледных пальцев – и накатившая сонная одурь разом подкосила ноги большей части отряда. Но даже у его изощрённого мастерства имелись границы. С оставшимися двумя управились куда проще: Вхар и Сабари сработали по старинке, оглушив их тяжёлыми ударами в затылок, гарантированно оборвав нежелательные воспоминания.

Оставив недовольного метаморфа караулить спящих, троица торопливо заскользила по переходам, натянув глубокие капюшоны до самых подбородков. В самом деле, не перелезать же царской дочери через балконные перила и не сползать по отвесным замковым карнизам, ради сомнительного шанса свернуть себе шею.

Проводники вели её по заранее выверенному маршруту, ловко огибая посты через цепкие, заросшие кустарники. Местная кусачая дрянь столь благородной компании несказанно обрадовалась, выпив из венценосных особ всю душу и половину крови. И лишь когда беглецы наконец вынырнули к вековому родовому древу, возвышавшемуся посреди поляны, в девичьей голове забрезжило запоздалое подозрение: «Для каких надобностей родителю сдался тайный фарс с похищением собственного дитятка, если здесь ему и так никто не посмел бы сказать кривого слова?

Все сомнения мгновенно выветрились – отец заговорил о том, чего прежде старательно избегал в любых беседах.

– Тут мы поболее четырехста лет назад сплели наши с твоей матерью судьбы нерушимыми клятвами, по древнему закону Венца, — негромко произнёс Вхар, и на его губах промелькнула редкая, подёрнутая светлой грустью улыбка. – Сразу же после моей коронации.

Услышав это, Асгетт внутренне подобралась: тема восхождения на престол в Цэссе каралась смертью. И все же шепоты не смолкали никогда. Свой трон отец брал не милостью, а резнёй, под стягом огненного демона. В парадном зале он лично искромсал саблей двоих родных братьев и снёс голову царю Нэсфиру, вбив животный ужас перед новым монархом в глотки каждому подданному.

– Зачем ты убил деда? – тихо, не отводя глаз, спросила Асгетт. – Ты ведь старший сын, корона и без того причитался тебе по праву рождения.

– Потому что старый ублюдок вознамерился подарить моё наследство тем, кто раболепно заглядывал ему в рот и слушался лучше меня, – царь оскалился столь хищно и жутко, что сомнений не оставалось: он ни дня не жалел о содеянном. – Если хочешь, я расскажу тебе всю правду без прикрас.

Она лишь безмолвно кивнула в ответ, позволяя отцу вести себя под руку по шелестящей траве к узловатым корням древа.

– При рождении сам повелитель пустыни вдохнул в меня искру, какой не загоралось ни в одном предшественнике до этого, – заговорил Вхар, устремив взгляд вдаль. – Первородное пламя, столь свирепое и непокорное, что Нэсфир при всём величии не сумел скрыть предательской дрожи страха. И все же этот глупец десятилетиями упорно пытался вытравить из меня свободу, выдавить послушание… Жалкие, пустые потуги. – из его груди вырвался глухой, торжествующий раскат хохота. – Но смертельная трещина между нами пролегла вовсе не из-за моей гордыни.

Вхар остановился под пологом листвы, отвесил стволу глубокий, уважительный поклон и нежно провёл ладонью по изборожденной коре. Воронёнок отошёл на почтительное расстояние, уставившись на горизонт и дав им побыть наедине. Весь этот кровавый роман раскручивался при нём – от первой пролитой капли до пепелища.

– Старик вознамерился вывести царство из-под тени Иблиса, под которую наши праотцы когда-то добровольно присягнули, спасаясь от ненасытной бездны, – продолжил он, и его взгляд разом остекленел. – Отношения с Ца'трией трещали по швам. Мне, признаться, было плевать, кому кишки выворачивать на песок и чьи города обращать в прах. Ровно до того часа, пока я не налетел в коридоре на Башши – пока её мать выбивала уступки в тронном зале. И знаешь, одного обмена словами мне хватило: список тех, кого надлежало сжечь заживо, определился сам собой. Мы мгновенно воспылали желанием перегрызть друг другу горло – настолько люто не сошлись породами.

Вхар резко развернулся к Асгетт и крепко привлек её к груди.

– Но вопреки всякому разумному доводу нас со страшной силой потянуло друг к другу, – заговорил он с лукавым прищуром, понизив голос до заговорщицкого шёпота. – Я и опомниться не успел, как ненависть сплавилась в нечто куда более опасное. Зато я до мельчайших подробностей помню, чем мы занимались на нейтральной меже между Цэссой и Ца'трией, на брошенном в примятую траву парчовом, шитом золотом плаще.

Асгетт тут же вспыхнула до самых кончиков ушей, залившись густой краской стыда и ошеломления от столь бесстыдных родительских откровений.

– В моём разуме сложился безупречный план, и я без промедления выложил его царю: я беру в жёны дочь Виссы и преподношу ему внука, что встанет во главе объединенных земель. Идеальный способ разом разрубить узел застарелой междоусобицы – слить два царства воедино под властью прямого потомка. Но первой на дыбы встала Мора: её выворачивало от одной мысли о семени Иблиса, которое я намеревался впустить в нашу родословную. Она уже подобрала мне другую, покорную партию. Отец же отверг уговор совершенно по иной причине. Быть может, он и стерпел бы цатрийскую наследницу на простынях ложа первенца, но корону старик примерял на совсем иную макушку – покладистого брата. Для меня же в тайных покоях он уже заботливо настаивал яд.

Хмыкнув, Вхар продолжил с холодной усмешкой, глядя куда-то поверх крон:

– Башши предупреждала меня, но я упрямо отмахивался и не желал вникать. Я злился, винил её в сеянии смуты и попросту уходил, бросая одну со своими тревогами. Отрезвление пришло лишь когда в вены вместе со смертельной отравой влилась неприглядная правда. Верный ворон успел помочь, а дар переборол остатки яда, но дотла выжег во мне способность прощать. Я выломал хребет всей пустыне – от гибельных чёрных барханов до рыжих пограничных склонов, заливая очаги бунта первородным огнём. Следом я пришёл за твоей матерью и взял её себе. Висса рвала и метала, Раду и вовсе жаждал распороть мне брюхо при первой встрече. Не успели: нерушимую клятву мы произнесли первее – и перешагнуть через неё они не посмели.

Асгетт почувствовала, как качнулись его плечи, когда он глубоко, рвано набрал в грудь воздуха. В наступившей тишине поляны Вхар заговорил вновь, но теперь иначе – приглушённо, почти надломленно:

– Века мы шли плечом к плечу. Вот только наследника Башши мне дарить не спешила. А истинную причину я узнал лишь в ту ночь, когда она сделала свой последний вздох. Прямо здесь, под корнями этого дерева. На моих окровавленных руках. И с наступлением тьмы, в день твоего рождения, уже будет девятнадцать лет как я не могу похоронить свою скорбь.

В зрачках царя заплясал пожар, когда он перевёл взор на дочь. Его ладонь с трепетной нежностью огладила её волосы.

– И девятнадцать лет, как я не устаю любоваться бесценным даром, который она оставила мне взамен себя.

Глава 22

На исходе тропы, подступавшей к древу, показались два силуэта. Двигались они неспешно, в слаженном ритме, держась столь близко, будто едва сдерживались, чтобы не взяться под руку. Когда косые лучи наконец разрезали поляну и выхватили путников, несообразность между ними стала очевидна: рядом шагали матушка Кула, излучавшая непоколебимое недовольство всем сущим, и сияющий, точно полуденное солнце, Касарит. Последний явно превзошел самого себя – ради столь исключительного случая он даже соизволил облачиться в штаны и подпилил рожки.

Лицо отца преобразилось: напряжение спало, сменившись обезоруживающей улыбкой. Он сделал шаг назад, ближе к стволу, вкладывая в каждое слово исполненную спокойствия убеждённость:

– Знаю, обычай требует ждать положенного срока, но мы рассудили иначе и преподнесём подарок раньше времени. Отныне твоё торжество больше не покроется тенью горьких воспоминаний. В этих корнях мы оставим былые невзгоды, захоронив их навсегда – все, до последней.

– Смотри, как бы нас под этими корнями не прикопали, царь, – с язвительной усмешкой бросила поравнявшаяся с ними Кула, выразительно поведя подбородком в сторону беззаботного бога. – С этого-то спрос невелик, ему и бояться нечего.

– Неужто сама владычица оробела перед гневом Виссы? – весело подначил её Касарит, сверкнув лукавым взглядом. – Так нам вовсе ни к чему ставить её об этом в известность!

В ответ Кула закатила глаза, шумно выдохнув сквозь зубы: хозяйка катратских лесов отродясь не ведала страха ни перед смертными, ни перед вечным. Единственное, что искренне отравляло ей существование, – это вопиющая наглость, с которой её выдернули из привычной череды повседневных забот.

– Мускар! – негромко, но с весомой отчетливостью окликнул Вхар.

Звучание имени заклинателя вместо заведённого прозвища резануло слух. Подобное служило верным предзнаменованием: огненный демон замышлял нечто из ряда вон выходящее. Асгетт мгновенно впилась в него прищуренным взором, не скрывая крайне настороженного замешательства.

Мускар сделал два быстрых шага к правителю, вскидывая сложенный бархат как ритуальный свёрток. Не успела принцесса среагировать, как сзади прессом обрушился Касарит: резкий нажим на плечи, хлесткая подсечка под колено – и она с глухим ударом осела на землю.

– Ну вот и всё, отбегалась, – с театральной кровожадностью прошипел бог ей в макушку. – Тут-то мы тебя и упокоим.

Вхар шагнул вплотную к дочери, и в его руках заблестело роскошное украшение, которое он бережно опустил на платиновые волосы: металл лег безупречно точно, плотно охватив виски и плавно перетекая в сложную, невесомую маску-вуаль.

Её остов, вырезанный из золотых пластин, был сплошь усыпан россыпью крошечных граненых кристаллов, вспыхивавших при малейшем движении. Глаза девушки скрылись за изящным кружевом переплетённых искристых камней и отборного молочно-белого жемчуга. Вдоль щек и острых скул заструились подвижные нити, на концах которых трепетали крупные перлы и чистейшие, граненые капли горного хрусталя. Венцом же служили два витых рога смоляно-чёрного цвета, что вздымались у самого основания и оплетали голову.

– Один на вершине он богом стоит, – мерным, гипнотическим голосом начал Мускар, выступая вперёд и сменяя царя.

Он мягко, но настойчиво коснулся подбородка совершенно ошеломленной Асгетт, заставив её поднять застывший, потерявший дар речи лик к нему. В это же мгновение с обеих сторон сомкнулось ритуальное кольцо: матушка Кула и Касарит заскользили вокруг стоящей на коленях принцессы, слаженно рассыпая по траве мелкие золотистые крупицы, доставленные из жаркой Цэссы.

– Гора не прощает, гора не молчит, под тяжестью чей-то корона трещит. Выше... тут небеса. Ближе... Прячь глаза, – длинные пальцы провели невидимую линию меж бровей.

– Я – царь песков, я венчан ветрами, топчу я то, что было под нами, – густым, вибрирующим напевом подхватил Вхар, заставив дрожать почву и наполняя ритуал подавляющей мощью.

Он незримо вырос за спиной дочери: обжигающая ладонь легла Асгетт на основание шеи клеймом неоспоримой защиты и родства, отчего по телу девушки пробежала крупная дрожь. Склонившись к ободу кованого венца, отец продолжил полушепотом-полупесней: