Венец из Пяти Ветвей

– Разошлись, буяны! – князь хлопнул по столу, силясь совладать с раздухарившимися. Да только всё впустую: распалённую свору уже не держали никакие берега.

– Нет уж, давайте таки присмотрим молодцев из дюн, – подхватила Кула, пригвождая Мору к месту одним изгибом брови. – Но я стану горой за наши вековые порядки: первый, пробный кандидат по закону должен быть сожран живьём. Сразу же, как на простыне проступит первая алая капля.

Вхар раскатисто, утробно захохотал, в открытую упиваясь видом вытянувшихся физиономий присутствующих в мгновенно присмиревшем зале. Дикость брошенных слов растеклась под высокими сводами, и от этих обычаев гости из Долины заметно подобрались, начав тревожно переглядываться. Они гадали: то ли здешние народы так извращенно шутят за чашей вина, то ли на женщин с узкими зрачками и впрямь лучше лишний раз взора не поднимать, если жизнь ещё представляла хоть какую-то ценность.

Асгетт посмотрела на того, кто присвоил причитающийся дар. «Не на пустом месте среди метаморфов прижился столь занятный обычай, – скользнула отстраненная мысль, пока она плавно поднималась из-за стола. – Одно скверно: холодное я не ем».

Оправив подол с безупречным царственным достоинством, она произнесла:

– Прошу меня извинить.

И, стремительно развернувшись, направилась к выходу, игнорируя оклик отца. Вхар надрывно заверял, что ни единой живой душе не отдаст свое дитя, а Касарит вторил вслед, обещая лично разорвать и съесть за неё любого смельчака. Сверху же, едва касаясь капителей в лёгких прыжках, за сестрицей поспешала ловкая Сабари.

Подобные клятвы, брошенные басом в спину уходящей, заставили Цину, не отрывавшего глаз от тонкого девичьего силуэта, судорожно перевести дыхание. Он не усомнился ни в любви этих двоих к принцессе, ни в правдивости их угроз. Внутри сделалось тошно: осознание того, в какую трясину он по собственной опрометчивости сунул голову, да и не только ту, что украшает плечи, обрушилось внезапно, не оставляя ни малейшей надежды на хороший исход. Достаточно полунамека на обиду – и дед со всем своим сопровождением не успеет даже выхватить оружие из ножен и призвать магию, чтобы спасти его останки.

Цина исподлобья воззрился на чужака, пообещавшего отобедать первым глупцом, рискнувшим проникнуть в девичье ложе: от сребровласого наглеца с мальчишеским лицом исходила неправильность, а в его облике скрывалось искажение, отталкивающее на уровне инстинктов.

Опасаясь выдать себя, предельно осторожно, едва тревожа невидимые потоки силы, Цина потянулся к его ауре, и жилы тут же обожгло острой, ледяной резью. Чутьё взвыло от дурного предвестия, крича, что перед ним монстр. Но предупреждение запоздало: в то же мгновение две смоляные бездны очей сфокусировались на нём, а губы сидящего напротив расползлись в глумливой, пресыщенной ухмылке превосходства.

«Что это за нечисть?» – беспомощно забился в висках оглушённый вопрос.

Отвлекло движение: поднялся князь. Кивком он увлёк за собой владыку пустыни и правителя морозной Илеи, и вся троица стремительно скрылась в коридоре. Для собравшихся их уход стал долгожданным сигналом к свободе. Невидимая струна напряжения мгновенно ослабла, и официальная часть приема подошла к концу, предоставив право выбора: удалиться в отведённые им покои или же предаться блужданию по бесконечным, запутанным лабиринтам дворцового комплекса и сада.

Добравшись до своей комнаты, Цина, не имея сил на то, чтобы избавиться от одежды, рухнул на кровать, ощущая, как пружины жалобно скрипнули под тяжестью тела. Сознание угасло почти мгновенно, и он провалился в лишенный сновидений сон.

Пробуждение наступило, когда за окнами сгустились сумерки, а в опочивальню ворвался полумрак позднего вечера. Сквозь толстые стены донёсся приглушенный звук музыки. Празднование было в самом разгаре, и Цина порадовался тому, что дед милостиво позволил ему немного отдохнуть. Готовясь к выходу, он собирался неторопливо, с расстановкой, то и дело раздраженно причитая вполголоса: «Руки бы поотрывать тем, кто это собирал».

Выбор предоставленной одежды его не устраивал, однако он не стал долго сокрушаться: по коже приятно зашелестела свободная, серая рубашка, которую Цина небрежно заправил в строгие чёрные штаны. Чтобы ворот не душил, верхние две пуговицы остались расстегнутыми. Не тратя время на то, чтобы пригладить растрепанные со сна волосы, он решительно направился к двери, за которой его уже дожидалось сопровождение.

Зал был обставлен по периметру низкими бархатными креслами с широкими подлокотниками. Присутствующие без стеснения наполняли тарелки у ломящихся от изобилия столов и вальяжно растекались по мягким сиденьям. На сей раз от каких бы то ни было церемониальных условностей отказались окончательно: гости, одурманенные алкоголем и дразнящей близостью полуобнаженных танцовщиц, вели себя так раскованно, что Цина мог бы поклясться – половина собравшихся верно предалась утехам по всем углам, не страшась ни поругания, ни присутствия владык.

Сегодня подданным дозволялось всё.

Бок о бок с князем восседал дед и царь Цэссы. Колени последнего служили импровизированным ложем для красавицы. Но Вхар был настолько поглощен жаркой дискуссией, что удерживал девушку за талию исключительно на рефлексах, спасая от падения.

Заметив приближение Цины, Шах не прервал разговора, а лишь раздражённо взмахнул ладонью. В скупом жесте читалось и полное безразличие к судьбе преемника в данный момент, и молчаливое разрешение исчезнуть в любых зарослях, и явное свидетельство опьянения. В кубках правителей сегодня было налито зелье куда более забористое, нежели традиционное виноградное вино.

В суматохе стала особенно заметна культурная пропасть между выходцами из Катрата и Цэссы. Пока девы пустыни – истинно целомудренные или просто искусно играющие роль – возмущенно перешептывались, осуждая столь вольные нравы, а их суровые спутники в растерянности топтались на месте, не зная, как реагировать на происходящее, хозяева лесов чувствовали себя непринужденно. Для них подобная разнузданность казалась не чем иным, как привычной, обыденной рутиной.

Цина и сам, если уж быть до конца откровенным, терялся в догадках, где именно пролегла та зыбкая граница вседозволенности, пересекать которую было бы опасно. Он обвёл взглядом шумный зал, пытаясь вычленить хоть какие-то ориентиры в этом хаосе, и в дальнем, почти неосвещённом закутке заметил фигуру: мужчина с иссиня-чёрными, как вороново крыло, волосами, который на дневном приеме сидел возле принцессы, теперь пребывал в полном одиночестве.

Их взгляды встретились, и Цина ощутил, как по спине пробежал холодок – тот, не отрываясь, смотрел на него, а затем лениво поманил к себе бледными, будто вылепленными из воска пальцами. С минуту наследник Долины боролся с собой, но любопытство пересилило, и он, выдохнув, направился в тёмный угол.

– Присаживайся, жнец. Составь мне компанию, – негромко произнёс незнакомец.

Едва Цина опустился в кресло, как откуда ни возьмись стайкой слетелись танцовщицы. Грациозно поджав под себя ноги, они уютно устроились по обе стороны от мужчин, и их ладони принялись невесомо ласкать шеи собеседников, создавая атмосферу расслабляющей неги.

– Прекрасны, не правда ли? – с чуть уловимой улыбкой произнёс незнакомец, на миг припав губами к обнажённой ложбинке сидевшей рядом девушки.

Оторвавшись, он протянул Цине кубок, в котором колыхалась мутная желтоватая жидкость. В ноздри ударил настолько резкий, спиртовой запах, что наследник Долины невольно поморщился.

– Выпей. Эту бурду доставили из столицы Цэссы. Вкус отвратный, но эффект поистине неповторимый.

И пока таинственный сосед предавался страстным лобызаниям, смело запуская руки под невесомую ткань на бёдрах своей спутницы, Цина осторожно отхлебнул из чаши. В гортани мгновенно запекло. Он уже собирался отшвырнуть эту дрянь в сторону, но сидевшая подле него девица скользнула ему на колени: оседлав жнеца и заманив в колдовской омут своих змеиных глаз, она перехватила кубок и принялась поить его из собственных рук. Глоток, затем ещё один. Тело пробила дрожь, но уже в следующее мгновение оно налилось приятным жаром – совершенно чуждым ледяной крови его расы.

Пальцы танцовщицы без труда справились с неподатливой пуговицей рубашки, и она принялась осыпать поцелуями напряжённый торс, испещрённый чернильными отметинами, неумолимо прокладывая дорожку ниже. Цина бросил взгляд на окружающих, ожидая хотя бы мимолётного внимания, но быстро убедился, что вокруг никому нет никакого дела до их уединения .

– Меня зовут Мускар, – представился тёмноволосый собеседник.

– Цина, – выдохнул он сквозь сдерживаемый стон.

Хмель накрыл почти сразу, а сладковатый аромат, исходивший от женщин, затопил разум куда глубже, чем самое крепкое поило.

– Расслабься, Цина, но рамки дозволенного не переходи, – посоветовал Мускар, внимательно наблюдая за реакцией жнеца. – Эти обольстительные создания принадлежат к редкому и крайне опасному подвиду метаморфов.

Мужчина провёл по пухлой нижней губе льнущей к нему танцовщицы, слегка оттягивая её и демонстрируя скрытый оскал.

– Не обманывайся показной нежностью: эти зубки способны дробить крепкие кости.

Но плоть уже не подчинялась рассудку: она требовала, жаждала, не ведая ни страха перед смертоносными хищницами, ни чувства насыщения. Когда девица пролезла под плотную ткань штанов, всё померкло, уступив место одному только всепоглощающему желанию. Взгляд алых глаз заметался по залу, отчаянно выискивая одно-единственное лицо, на котором ему нестерпимо хотелось увидеть реакцию.

Асгетт расположилась в узком кругу кузенов. Её так называемый благодетель божественного происхождения, набив брюхо впрок на неделю вперёд, ускакал прочь, бросив принцессу на растерзание несносной родне и напоследок не упустил случая изрядно истрепать ей нервы.

Ныне же приходилось отстранённо внимать россказням Ликоя. Опытный интриган вклинился в их компанию под предлогом наставничества, желая преподать неопытной молодежи наглядный урок истинного великосветского кутежа.

Под нескончаемое балабольство названного дяди она усмехнулась, озирая чертог. Высокопоставленные мужи, утратившие лоск цивилизованности и покорно сдавшиеся низменным инстинктам стайного гона, выглядели жалко; змеиный выводок Цэссы вызывал в груди с трудом сдерживаемую ярость, а последней каплей стал проклятый преемник Шаха, самозабвенно обменивающийся слюнями с метаморфом.

Зрелище безжалостно добило её и без того дрянное расположение духа. Поняв, что ещё немного – и она сорвётся, Асгетт поднялась и целеустремлённо направилась к отцу, прокладывая путь сквозь пьяную, отплясывающую толпу. Хватило пары фраз, чтобы подвыпивший родитель, не вникая в детали, даровал всё, чего она так хотела: безраздельную свободу до рассвета, полное отсутствие охраны, пузатую бутылку крепкой настойки и Дария, молчаливо предложенного под руку в качестве компании.

Придя к выводу, что праздник принадлежит ей по праву и она вольна распоряжаться им как пожелает, Асгетт решительно увлекла наставника прочь из дворца – к реке. Обосновавшись на мягком ковре мха и расстелив на широком валуне нехитрые закуски, они щедро плеснули терпкий алкоголь в прихваченные с собой кубки, и над неподвижной водной гладью поплыл неторопливый, живой разговор.

Вот уже шесть лет подряд она встречала свои именины в обществе Дария, и нынешний раз не стал исключением. Его присутствие действовало на неё целительно и дарило ничем не замутнённое спокойствие, которое без следа затмевало все тягостные воспоминания, связанные с этим днём.

Крепкая настойка ударила в голову с оглушительным усердием барабанного боя, стирая последние границы сдержанности, и вскоре их хохот стал настолько безудержным, надрывным, что приходилось сгибаться пополам, хватаясь за ноющие от веселья животы.

Окончательно позабыв о статусе и манерах, они пустились в пляс на неровном берегу, самостоятельно напевая себе сбивчивый мотив и то и дело цепляясь ногами за корни вековых деревьев, что неизменно провоцировало новые приступы смеха.

Когда свет луны окутал берег, они, не сговариваясь, плюхнулись в реку, вода в которой стала ласковой и теплой, как парное молоко. Купались прямо в тяжёлой одежде – распутывать завязки в таком состоянии казалось непозволительной тратой драгоценного времени.

В узкие коридоры, примыкавшие к жилым покоям, парочка ввалилась уже далеко за полночь, цепляясь друг за друга, чтобы не рухнуть. Воздух вокруг пропитался запахом тины и кисловатым духом перегара, а мокрая одежда неприятно липла к телу. Дарий, сохранивший остатки рассудка, всё же сумел отговорить Асгетт от опрометчивого решения заявиться в парадный зал, где всё ещё громыхала музыка и не стихал гул. Теперь они, стоя в полумраке, с усталым упрямством спорили, кто именно должен проводить другого до дверей.

– Мой прямой долг – убедиться, что принцесса благополучно добралась до своей постели, так что даже не пытайся со мной спорить, – с добродушной, пьяной усмешкой осадил её Дарий, привалившись плечом к стене.

– К тому же, не забывай, –его голос приобрел бархатистые нотки, — как безоговорочному победителю, мне причитается заслуженная награда. Пусть же это скромное право стать твоим провожатым и будет той звонкой монетой, которой ты со мной расплатишься.

Внимательно, с затаённой томностью Асгетт посмотрела в его изумрудные глаза: истинное благородство во всей красе. Хотя, учитывая их состояние и давнюю близость, он мог потребовать куда более откровенной платы.

– Я хочу отплатить другой монетой, – тихо произнесла она.

Не оставив ни ему, ни себе и мгновения на раздумья, Асгетт всецело отдалась захлестнувшему порыву. Резко подавшись вперед и навалившись на мужчину, она приподнялась на цыпочках, чтобы нивелировать разницу в росте, и прильнула к губам Дария, смело и горячо проводя по ним кончиком языка.

Ошарашенный столь внезапным напором, он отшатнулся. В его взгляде, устремленном на принцессу, читалось откровенное недоверие: рассудок отчаянно пытался оправдать эту несвойственную ей дерзость действием хмеля, отравляющего кровь. Дарий уже набрал воздуха для благоразумной отповеди, однако Асгетт не дала ему шанса, и в это мгновение плотина рухнула, заставив пойти на поводу у пробудившегося искушения.

Ладони сошлись замком на тонкой талии, а сбивчивое дыхание и влажные звуки поцелуев рассыпались в гулкой тишине ночных анфилад. Где-то на задворках сознания Дарий отчетливо понимал, что в лучах утреннего солнца девушку настигнет горькое раскаяние, но отказаться от столь желанной платы победителя было выше его сил.

Первая сталь Просторов проявлял свойственную ему деликатность, намеренно и до раздражения сдерживая страсть, но в медлительности крылась такая пронзительная, всепоглощающая нежность, от которой к горлу подступал ком. Контролируя инстинкты, он не позволял себе пересечь черту, не брал ни крупицы больше дозволенного и первым прервал поцелуй, властно, но бережно прижав Асгетт к груди, отгораживая её широкими плечами от мира. Так, растворившись в ночи и безмолвии, они замерли в объятиях на долгие минуты.

Высвободившись из кольца надёжных рук, Асгетт отступила на шаг и озарила затенённый коридор теплой, но слегка отстраненной улыбкой. Констатировав, что причитающаяся победителю дань выплачена сполна, она предложила не длить прощание и расстаться тут. Внезапно нахлынувший шквал противоречивых эмоций требовал немедленного осмысления, и теперь ей была необходима тишина, чтобы в спасительном одиночестве разложить по полочкам каждую деталь случившегося.

Дарий намеревался возразить, но, уловив резкую перемену, покорно отступил, провожая удаляющийся силуэт долгим, нечитаемым взглядом. Именно за эту редкую чуткость Асгетт и дорожила им: он умел читать её желания между строк, не требуя утомительных объяснений.

Плетясь по пустынным переходам, принцесса пыталась успокоиться. От собственной выходки она будто опьянела еще сильнее, но в этом крылись и свои плюсы: перезвон, стоявший в перегруженной черепушке, наконец-то заглушил сомнения, превратив мучительные переживания в бессмысленный белый шум.

Цель была уже близка – до дверей оставалось всего несколько шагов, когда незримая, но осязаемая угроза заставила её вмёрзнуть в пол.

Тихое шуршание.

Где-то наверху, под самыми сводами.

Мрак в коридоре сгустился до непроницаемого полотна, поглощая скудный свет, а мёртвая тишина ночи внезапно обрела плотность и вес.

– Изумительный выбор, ваше высочество, – вытек из тени пробирающий до костей шёпот.

Глава 24

Непроглядная темень дрогнула, когда в ней на мгновение занялись два багровых отсвета. Каменная кладка словно породила силуэт из шероховатой утробы, и мужчина, до этого казавшийся частью неровного рельефа, шагнул вперёд.

Тонкое полотно серой рубахи висело распахнутым почти до пояса, обнажая ключицы и впалый живот; сбившиеся в беспорядке пряди падали на лоб, частично затеняя лицо. Линия рта застыла побелевшей от напряжения чертой, а взгляд вязко ощупывал фигуру Асгетт, задерживаясь на складках платья и открытой шее с необоснованной злобой, готовой сорваться в крик или бросок.

Перед ней высился наречённый преемник Шаха, основательно подогретый хмелью. Количество выпитых кубков выдавало себя в чуть смазанных движениях да блеске расширенных зрачков. Принцесса была ничуть не краше, но помимо винокурни от неё разило речным чадом, что хлынул в ноздри высокородного незваного гостя: губы его тут же дёрнулись, ломая спесивое лицо гримасой омерзения.

«Неженка, – с саркастичной усмешкой подумала она, едва сдержав смешок. – Как же тяжко живётся этому павлину на белом свете с подобной чувствительностью. Будущий владыка престола, а захлебнулся от одного запаха дикой воды без масла и серебряных чаш».

Ей оставалось искренне изумляться, каким невероятным образом он в столь помрачённом состоянии сумел подстеречь момент и нащупать брешь в карауле. И следом задаться вопросом: а с какой, собственно, стати все проходы вокруг были зачищены до абсолютной пустоты?..

– Дари-ий... – глумливо протянул Цина, надвигаясь на неё.

Мрак за его спиной вспучился, расползаясь живым покрывалом по плитам.

– Ну каков благородный красавец, глядеть – не наглядеться. Вот только ласкать совершенно не приучен. Деревянный.

Остановился он впритык, нарушая все границы личного пространства, в то время как тьма сомкнулась вокруг них плотным погребальным коконом, отсекая пространство.

– У меня это выходит куда искуснее и несравнимо слаще.

Видимо, окончательно передавив в себе непереносимость сырости и речной тины, Цина впился в губы девушки. Без тени робости, с напором – так, что во рту мгновенно разлился солоноватый привкус боли. Его пальцы вплелись в её волосы, дёрнув назад и запрокинув голову под нужным ему углом. Статью жнец превосходил Дария – был заметно выше и шире в кости, поэтому сейчас ему приходилось дугой выгибать позвоночник, ломая осанку, чтобы завладеть желанной добычей.

Сопротивления Асгетт не оказала, но и на поводу у чужой прихоти не пошла: лишь хладнокровно дождалась момента, когда Цина, вожделея прочесть на лице чопорной пленницы испуг или скрытую дрожь, неохотно отстранился. Однако там не отразилось ровным счётом ничего: сработало железное правило, некогда вбитое Каной, – глаза ни единым бликом не должны выдать следующий шаг.

Пощёчина обрушилась с пьяным, безудержным пылом – настолько беспощадным, что на скуле мужчины проступили глубокие багровые борозды от ногтей. Голова его мотнулась вбок и после короткой паузы медленно, с угрожающим скрипом вернулась в исходное положение.

Второй замах вышел куда мощнее, вот только ладонь на подлёте перехватил тисочный захват. Так они и застыли друг против друга среди клубящегося мрака, меряясь взглядами на поражение и жадно глотая воздух сквозь сжатые зубы.

– Храбрая, – толкнул он слова ей в губы, и в хрипотце, сквозь хмельную пелену, прорезалась опасная, трезвая жестокость.

Дюйм за дюймом, неумолимо заламывая кисть, Цина повлёк её руку вниз, вынуждая отступать назад, пока лопатки девушки не встретили стену. Вторая его ладонь слепо скользнула вверх по шее и сомкнулась на горле: безжалостно пережимая трахею, он вновь подмял её под себя, заставляя принцессу против воли давиться поцелуем вместо кислорода.

Коготки свободной руки Асгетт впились в его рёбра, вспарывая кожу, а острые клыки вхолостую клацнули, едва не отхватив чужой длинный язык. Цина успел отпрянуть – горький опыт прошлого пошёл ему впрок. Тёмная магия в ответ пошла волнами, уплотняясь и оседая вокруг них: морок притиснул их друг к другу столь плотно, что у пленницы не осталось ни дюйма свободного пространства для удара.

– И каков план? Возьмешь силой на холодном полу, как дворовая псина? – Асгетт зашлась в гадливой, вызывающей улыбке. – Духу у тебя не хватит, ублюдок.

– Ты сама этого хочешь, — выдохнул он, ловя сбивающийся ритм дыхания. – Не лги... хотя бы себе.

– Слушаюсь и повинуюсь, ваше высочество. Что ж, приступайте, я даже дёргаться не стану, – насмешливо бросила Асгетт, вскинув подбородок. – Пяти минут будет достаточно?

Она скользнула кончиками пальцев по его торсу, очерчивая изломанные линии тёмных татуировок на ледяной плоти.

– Признаться, я изрядно притомилась и предпочла бы провести остаток ночи за куда более приятным и полезным занятием. Сном, к примеру. Это если следовать вашему совету и не лгать. Так что не томите душу и смелее начинайте.

Прикрыв глаза, Цина сделал глубокий, шумный вдох, силой загоняя гнев обратно в грудную клетку. Когда он вновь распахнул веки, его взгляд сосредоточенно упёрся в невыносимо наглую и до безобразия хорошенькую девку – привлекательную даже сейчас, в насквозь промокшем, облепленном песком платье. Повинуясь безмолвному приказу, тьма покорно втянулась в напряжённое, налитое возбуждением естество хозяина и приглушила разбушевавшуюся стихию.

Отступать он не собирался: бескомпромиссно подхватив Асгетт под локоть, Цина повлёк её по коридору в сторону своих покоев. Принцесса и впрямь не стала вырываться или поднимать пустой шум: шла следом с безупречно ровной спиной, только отрешённость во взоре выдавала, что в мыслях она уже вела обратный отсчет.

В комнату они влетели едва ли не с ноги, снося всё на пути. Привычный сценарий Цина сломал об колено в первую же секунду: вместо кровати он втащил её в просторную купальню.

– Жнец, ты совсем мозги пропил?! Там же вода ледяная! – взорвалась Асгетт, резко тормозя у кромки бассейна.

Что именно взбесило её сильнее, она пока и сама не разобрала: то ли факт того, что он с треском пустил её платье по швам, то ли досада от обманутых ожиданий с прогнозом его действий. «Серьезно? Этот кретин притащил её сюда ради водных процедур? Непроходимый идиот».

– От тебя болотом несёт за версту, принцесса, – процедил он, безжалостно срывая прочь последние клочья мокрой ткани и без церемоний переваливая хрупкое тело через бортик.

Асгетт успела вскрикнуть, прежде чем с головой уйти под воду. Цина тем временем одним рывком сдёрнул рубаху, небрежно отбросил её в сторону и опустился на край бассейна. Едва принцесса с шумом вынырнула на поверхность, откашливаясь и мелко дрожа от обжигающего холода, он ухватил её за плечо, притянул вплотную к себе и принялся методично, со сноровкой намыливать её спутанные волосы.

– Не хочу расстраивать, но от тебя разит ничуть не меньше, – обиженно проворчала она, вздрагивая от каждого прикосновения к коже.

Пребывая в глубочайшем, обескураживающем шоке от происходящего абсурда, Асгетт быстро притихла. Всякая злость внутри на мгновение уступила место чистому, исследовательскому любопытству: затаив дыхание, она с напряженным интересом ждала, какой ещё непредсказуемый фокус выкинет преемник Шаха.

– Волосы придется отсечь. Этот кошмар уже ничем не распутать, – отрешенно пробормотал Цина; его неловкие, слегка непослушные пальцы скользили по мокрым прядям, то и дело застревая в плотных колтунах.

– Себе отрежь что-нибудь лишнее! – рявкнула Асгетт, вцепляясь обеими руками в его запястье. – Назвался купальщиком – сиди теперь и мучайся!

Он и мучился. Столь виртуозного и изобильного потока ругательств Асгетт не слышала даже от венценосного родителя, когда тот выловил беглянку в пустошах после её побега в детстве. Незадачливого упрямца даже стало жаль, и принцесса всерьез подумывала разрешить ему взяться за меч, дабы прекратить пытку. Но лукавить с собой она не привыкла: куда больше волновала собственная макушка. Этот гад в порыве усердия уже выдрал ей куда больше волос, чем следовало состричь лезвием.