Венец из Пяти Ветвей

Valeriya Panchuk

Венец из Пяти Ветвей

Глава 1

Примечание автора: летоисчисление и взросление рас в данном авторском мире отличаются от человеческих. На момент событий первой главы возраст главной героини по меркам её расы соответствует полному совершеннолетию. На момент третьей главы, по меркам человеческого календаря, ей почти 19 лет.

Бесшумно семенивший следом пёс укоризненно уставился на хозяйку подёрнутым белесой мутью глазом.

– Сколько можно... тут шляться? – хрипло выплюнул он, едва ворочая челюстью. – Я на этом свете застрял надолго, и поверь, видел немало идиотов. Но такой феноменальный дар каждый раз находить самое глубокое дерьмо и с разбегу прыгать в него без раздумий – это за гранью моего понимания.

– Тут ты, конечно, откровенно лукавишь, – заговорщически прошептала она, не поворачивая головы и упрямо вглядываясь в колыхаюшийся на склонах сумрак.

Пёс лишь глухо рыкнул в ответ, но спорить не стал. Когда-то эта неугомонная разве что за шиворот не вытащила несчастного со дна вязкой реки, где тот привык коротать вечность. И теперь он расплачивался неведомо за какие грехи, покорно вышагивая вслед за ней по беспросветным тропам её безрассудства.

Шестилетней крохой она исхитрилась сбежать из владений отца и пролезть сквозь ядовитые мёртвые пустоши. Как – одному Иблису ведомо. Но картина явилась миру поразительная.

Дитятко преспокойно гуляло по изрезанной трещинами кромке в компании жутких тварей – малахоров, выползавших из отравленных вод на кормёжку. Мало кто поверил бы, но свирепые чудовища под её настырным влиянием даже научились кое-как говорить. Правда, от стресса путали слова: выдавали тоскливое «Пока!» при встрече, едва она приближалась, и радостное, облегчённое «Привет!» на прощание, когда та наконец отходила подальше. И эти же хищники преданно оттесняли её от обжигающей реки, напрочь позабыв о важных делах.

– Боятся, что упаду в водицу и помру, вот и стерегут. Такие они у меня хорошие! – ворковала тогда малышка, гладя жёсткие холки, пока создания с тихим писком обречённо жались друг к другу, стараясь не делать резких движений... и не моргать.

Она искренне прочила себе будущее великого лекаря и с энтузиазмом пыталась помочь даже тому, что спасению не подлежало в принципе, причём обязательно в тех местах, куда врачевание отродясь не заглядывало.

«Боялись, что выживу и решу переехать к ним на дно», – мысленно поправила себя уже повзрослевшая девушка. Подобные воспоминания всегда вызывали на губах лёгкую усмешку.

Ибо боялись они не зря.

Тогда-то древнее божество вальяжно вывалилось на берег... и тут же нервно задёргало огромным чёрным глазом, оценив представшее перед ним зрелище. Подобной наглости он не ожидал даже от дочерей Иблиса, к числу которых, собственно, и принадлежала эта пакостница с растрёпанными пепельными волосами. А та, восторженно визжа, уже неслась к колоссальной туше, без умолку балаболя какую-то детскую чушь.

Сожрать её он не мог при всём желании – одна кровь, одно неразрывное целое, скованное узами Великого Древа. Девочка просто бы встала у него в горле. Поперёк. Осознание действительности заставило хранителя вод с удвоенной силой исходить нервной дрожью от безысходности.

Её отец к тому времени успел перевернуть вверх дном весь Венец, а когда наконец выследил беглянку, то застыл в первобытном ужасе. Его драгоценная дочь преспокойно сидела на краю, беззаботно болтала ногами в ядовитой чёрной реке и с неподдельной нежностью наглаживала жуткое, хтоническое создание по ошалевшей рогатой голове.

Это сейчас для бога каждый день рядом с этой девкой был сродни последнему, а в сознании, как у себя дома, прочно поселилось неведомое прежде чувство паники. Но тогда, познав первый робкий испуг, он предпочёл от греха подальше уползти обратно на дно. Ведь в тот день, впервые за бесконечно долгие века, дорогой родитель сорвался на крик. Да так орал, что, казалось, содрогались небеса.

Волоча своё непутёвое чадо за руку, он яростно сверлил дочь взглядом. Прямо на глазах его густая каштановая шевелюра явственно посеребрилась свежей седой прядью. А девочка лишь невинно хлопала пушистыми ресницами, искренне не понимая, в чём проблема.

Он слёзно молил больше никогда не приближаться к смертоносной воде и в отчаянии пытался задобрить её дарами. Но разве существовал в мире хоть кто-нибудь, кого эта упрямая бестолочь стала бы слушать? Дитя рвалось в мёртвые земли, точно одержимое, и отцу, до безумия обожавшему свою единственную дочь, не осталось ничего иного, кроме как покориться её воле. Он успокаивал себя лишь железной, выстраданной логикой: раз пакостница не подохла от клыков малахоров и ядовитых испарений за сорок восемь часов одиночных блужданий, значит, и в будущем её не возьмёт ни одна супостатская зараза.

Спустя время божество, скрипя зубами и проклиная свою судьбу, привязалось к этому до неприличия липучему созданию и, можно сказать, полюбило. Оно делилось с ней великими тайнами и знаниями, о которых не ведала ни её всемогущая, слепая к этим высям бабка, ни бездонная чаша мироздания. А дитя в ответ, беззаботно и с горкой, вываливало на рогатую голову свои самые сокровенные секреты и безумные идеи.

Годы шли, детство уступало место взрослой жизни, а идеи девочки становились всё изощрённее и непредсказуемей. Однако их негласный союз сохранял прочность, превратившись из ранней привязанности в слаженный, опасный тандем.

Менялись лишь декорации.

Сухой вереск ломался под ногами, и хруст эхом разносился в безмолвии холмов. Серая глушь северных границ Вольных земель наконец сменялась знакомыми ориентирами, и путь, казавшийся бесконечным, подходил к концу.

Они вошли в Ямы. Приют для любого отребья, что стекается сюда, как грязная вода после ливня в сточные канавы. Дом для отверженных – для несчастных, спасающихся от чумы и войн, стирающих великие государства, подобно влажной тряпке, смахивающей пыль с полок. И прибыльная нора для ублюдков, набивающих состояние в этом проклятом месте.

Здесь, в удушливом полумраке, пропахшем дешёвым сивушным спиртом и нечистотами, шла бойкая торговля. В утеху похотливой толпе продавали женщин, детей отдавали в рабство, а юнцов и мужей гоняли на арены – или, как тут говорят, в загоны для скота. Ни законов, ни чести. А в месте, где нет закона, подобная дрянь плодится с усердием трупных мух на солнцепёке.

Они уже тут бывали, но от увиденного челюсть вновь сжималась до противного скрежета. Глаза едва видели сквозь едкий дым костров, в которых жгли кости и тряпьё, а под ногами хлюпала вечная, незамерзающая жижа вперемешку с помоями.

Одно приносило отраду: странную компанию, состоящую из девицы и собаки, по пути не трогали. Правда, назвать её девицей было сложно, а счесть собакой её спутника – ещё сложнее.

Сквозь прорехи огромного, прожжённого насквозь плаща виднелись обтянутые серой кожей ключицы да костлявые плечи. Лицо скрывал глубокий капюшон, из-под которого тускло мерцал безучастный, мертвенный взгляд, устремлённый в землю. А рядом плелось нечто, словно пережёванное и выплюнутое Бездной. Животное едва переставляло тонкие длинные лапы, неестественно сгибающиеся в суставах, и поджимало лысый, облезлый хвост. Морда казалась слишком вытянутой, почти птичьей; свалявшаяся шерсть шла грязными проплешинами и сочащимися язвами, а мутные глаза дико косили в разные стороны.

Божество из пустоши и дочь Иблиса никогда в жизни не видели настоящих собак – эдакая незадача. Подобного попросту не водилось в их родных краях. А в землях дальних, в коих им довелось побывать, всех домашних зверей давно сожрали твари позубастее. Буквально из дерьма, гниловодья и хвороста им удалось слепить что-то отдалённо напоминающее пса. Вышло откровенно плохо, но результат их искренне радовал.

Созданное ими недоразумение вызывало жалость даже у бездушных палачей. Местные громилы навязывали свои услуги не из-за присущей им жестокости, а из-за не пойми откуда возникшего милосердия к умирающей животине. Прокажённые хворью, что так любили цепляться за полы плащей струпелыми руками и выть, прося монетку, при виде пса испуганно шарахались в стороны. Они обходили их десятой дорогой, боясь подцепить от чудовища заразу пострашнее собственной.

Ещё забавнее была реакция местной публики на её облик. Трупный, истощенный вид играл ей на руку.

Наёмники с окровавленными трофейными головами, покачивающимися на поясных ремнях, со вздохом протягивали мелкие медяки и заветренные куски солонины, жалея убогую бедолажку.

Насильники, только что слезшие с удушенной в порыве страсти бабы на обочине дороги, и вовсе брезгливо отворачивались. Они мысленно прикидывали, что та, мёртвая, ещё достаточно свежа и вполне послужит до утра, а с этой бродяжки поиметь абсолютно нечего. Выглядела она так, словно её уже поимел добрый десяток мужей до них. Вместе с псиной, судя по всему.

Подобное положение дел удовлетворяло в полной мере: непоколебимый покой являлся достойной платой за любую меру чужого отвращения.

Внимания хватало дома, где заживо хоронили в шелках, золоте и драгоценных камнях. Она же хотела лишь одного – проводить дни в стремительном движении и поединках.

Как наяву, предстала сцена: тётка с остервенением тёрла её разбитые костяшки грубой ветошью, вычищая багровые сгустки из-под сорванных ногтей.

– Учись не только клинком махать, но и говорить под стать положению, – процедила Артра, игнорируя шипение племянницы. – Слово режет не хуже стали, и, в отличие от кинжала, оно не оставляет улик. Им можно убивать, не пачкая рук.

От бесконечных нравоучений попросту перекорёживало, и потому девушка не просто быстро приняла правила игры, но и попутно переписала их под себя. Своим языком она овладела настолько искусно, что несчастным родичам пришлось в спешном порядке созвать в наставники лучших воинов из всех княжеств – только бы девчонка наконец умерила красноречие и занялась делом.

Размышления прервал низкий, нарастающий гул, и земля застонала под тяжестью приближающейся беды. Клоаки, мгновение назад казавшиеся ленивым болотом, взорвались воплями. Народ хлынул лавиной, снося всё на своём пути: торговцы в панике бросали палатки с потрёпанным товаром, наёмники, не оглядываясь, топтали прокажённых, сбивая их с ног, а шлюхи с отчаянным визгом вжимались в узкие щели между трухлявыми досками, ладонями заглушая всхлипы.

Двое путников оказались прижаты к сырой стене на перекрёстке, лицом к лицу с марширующим строем. Воздух стал невыносимым: наполнился дыханием самой могилы, застревал в горле колючим крошевом и обжигал лёгкие. Пахло потом, гарью, старой кровью и чистой, концентрированной смертью – густой, липкой, осязаемой.

В Ямы пришли жнецы.

Чувство неконтролируемого восторга затопило изнутри, вытесняя остатки здравого смысла. Она до дрожи в костях мечтала когда-нибудь сразиться с элитой континента, чтобы проверить их мастерство, которое так любили хвалить наёмники Вольных земель. И теперь живые легенды шли прямо на неё. Какая удача.

Воины из Каменной Долины ступали ровным, монолитным рядом, занимая всю ширину улочки. Глухая, матовая, чёрная броня впитывала в себя скудный свет тлеющих костров, а лица скрывали литые безликие маски, из-под которых не доносилось ни звука – только мерный, чеканный шаг. Вокруг кованых сапог клубилась и расползалась по чавкающей грязи магия, похожая на дышащую, голодную копоть.

Раз уж порождения ночи явили себя бренному миру, стало быть, пришло время жатвы. Они преодолели этот путь вовсе не ради праздных утех в зловонных борделях. Целью были души.

Из-под капюшона на них уставился взор, в котором не было ни намёка на инстинкт самосохранения. Напротив, губы девицы медленно растянулись в предвкушающей улыбке. Она изучала идущих навстречу титанов с пристальным азартом, как опытный охотник, выбирающий в стае самую сильную и опасную добычу, скользила глазами по ширине плеч, тяжёлому, безупречному балансу брони и плавным движениям, сквозь которые ртутью текла и пульсировала живая тьма.

Слухи гласили, что под личинами скрываются форменные уродцы, чья анатомия оскорбляла изящное благородство её расы. Бельма, залитые кровью, и – какая нелепость – тупые, плоские зубы без единого клыка. Настоящее эстетическое непотребство. Она едва подавила вздох: вот бы взглянуть на это диво.

Вдруг пёс опомнился. Косоглазый комок из палок сообразил то, чего в своём восторге не учла хозяйка. Он резко вцепился зубами в рукав её плаща и со всей дури потянул назад, вглубь переулка, пытаясь утащить с дороги смерти. Но малодушное дезертирство было не в её духе. Наглядевшись на жнецов в упор и изучив доспехи с ног до головы, она сделала лишь один плавный шаг назад, увлекая за собой упирающуюся собаку. Движение вышло подчёркнуто небрежным и царственным, демонстрирующим исключительно милость и душевную щедрость к заплутавшим, а вовсе не попытку спасения собственной жизни от неминуемой гибели.

Шедший во главе отряда командир приостановился, скосив взгляд на странную парочку. Сквозь прорези маски промелькнуло недоумение.

«С псиной-то всё понятно, – подумал он, глядя на дёрганую тварь, судорожно тянувшую девку за тряпки, – там веслом мозги отбили. А с этой что не так? Стоит как на рынке. Настолько блаженная, что гибели не боится?»

Мужчина на мгновение задержал на ней тяжёлый взор, клеймя странную нищенку как особенно противную язву на теле, но тратить время на юродивую не стал. Бесполезная.

Он ощущал усталое раздражение. Ненавидел эту мшару и испытывал ещё большее омерзение, касаясь руками сброда, который считал ниже животных. Но дед, как и всегда, находил извращённое удовольствие в том, чтобы наказывать преемника именно подобными заданиями. Старик заставлял его лично погружаться в скверну вместо тех, чьей прямой обязанностью было рыться в отбросах. И потому приказ выполнялся с той же неохотой, с какой сытый, холёный кот, привыкший к тёплому очагу и свежему мясу, вынужден ловить помойных крыс в подворотнях.

Обойдя замарашку, отряд стал продвигаться вглубь Ям, оставляя за собой обезображенные тела тех, чьи души уже отправились в Долину, на корм богине. Завидев молчаливую процессию, встречные бросались наутёк, едва не выплёвывая лёгкие от натуги. Но образ странной особы и «милого» пёсика никак не выветривался у бойцов из головы.

– Что это было? – раздался из-под безликой маски идущего следом соратника голос, похожий на треск ломающегося льда. – Псина явно из Бездны вылезла, а девка – из мест ещё поглубже. Глаза пустые, улыбка – как у бешеной.

– Потаскал, может, кто из местных, вот в себя и не пришла, – бросил командир в ответ низким, вибрирующим рокотом, не замедляя хода.

Однако сам он, вопреки всем уставам и многовековой привычке, кинул беглый взгляд через плечо, в сторону покинутого переулка. Прежде командир никогда себе такого не позволял. Но сейчас что-то под бронёй упрямо скреблось и требовало повернуть назад.

В облике оборванки всё было в корне неправильно. Нищие не таращятся на воинов Долины так, будто прикидывают, насколько глубоко можно всадить им клинок между сочленениями доспехов, упоительно наслаждаясь самой перспективой. Вновь уставившись на дорогу, он мысленно пообещал себе запомнить забытый богами переулок.

Отряд скрылся за поворотом, унося с собой тьму.

А девица, пока они миновали развилку, даже не подумала отвернуться. Более того, она бесстыдно разглядывала воинов сзади, оценивая мощные спины – и не только их – обтянутые чёрной кожей и бронёй, жадно подмечая идеальную выправку уходящего строя. Проводив взглядом монументальную панораму, она похлопала по голове пса и тихо, заливисто рассмеялась. О, эта прогулка определённо становилась лучшей в её жизни.

Подмигнув плешивому другу, девушка ловко уцепилась за край низкого навеса и одним слитным кошачьим движением взмыла наверх. Стезя пролегла по крышам покосившихся лачуг, где гнилые балки охали под каждым шагом и выдавали похожие на проклятия скрипы. Она кралась по хлипкому настилу, с высоты следя за тем, как работают жнецы – чисто, методично и без лишней суеты.

– Пойдём-ка отсюда. Мы уже достаточно насмотрелись, – глухо, но упрямо проворчал пёс.

– Подожди. Мне интересно, – заворожённо прошептала она.

Фигуры стелились по переулкам и направлялись прямиком к перекошенной хижине ведуньи, где под дырявой кровлей пахло сушёной полынью, а у очага было так уютно пережидать затяжные бури во время вылазок. И сейчас ей совсем не нравилось, как сыновья ночи обступали знакомый порог.

Старая корга Квира отличалась невыносимой брюзгливостью, но за щедрую плату неизменно выделяла постоялице натопленную комнату. Девица рассчитывалась не скупясь, поэтому они терпели общество друг друга, выстроив в итоге весьма своеобразное взаимопонимание. На первый взгляд старуха казалась просто мерзкой жабой, но во всём этом окаянном приюте, пожалуй, одна её сущность могла считаться относительно чистой. Она подкармливала вечно голодных сирот, пускала их на ночлег в лютые холода и молча лечила избитых бедолаг, торговавших телом на улицах Ям. Эдакая святая покровительница посреди вертепа.

И сейчас глупая, упрямая сварливица с изрезанным морщинами лицом бесстрашно шагнула навстречу неминуемому и, невнятно бубня что-то под нос, встала насмерть, заслоняя покосившуюся дверь.

– Бабка, ну не дура ли ты, а?.. – раздражённо прошептала девушка, опасно свешиваясь с крыши.

– Да примет её душу Бездна... или куда там вас, умалишённых, забирают, – прохрипел пёс и вцепился зубами в подол её одеяния, пытаясь оттащить назад. – Своё она отжила. Уходим, Геда.

Божество касаритовых рек, как и её отец, предпочитало говорить именно так – кратко и привычно. Полным именем Асгетт они пользовались в те моменты, когда начинали злиться на неё всерьёз. Судя по рычанию, до этого оставались считанные мгновения.

– Эту я им не отдам. Жалко, – тихо, но твёрдо отрезала Асгетт. На блёклом лице растянулся предвкушающий оскал. – Помоги мне.

– Ух ты, какая сердобольная выискалась! Кто бы бедному пёсику помог, – с обречённостью выдавил зверь и театрально заскулил.

Хранителю, чьи пропитанные ядом могучие корни пронзали подземный мир насквозь, было невыносимо тесно в облезлой собачьей шкуре. Он веками хранил в себе души, не удостоившиеся стать прекрасными цветами на Великом Древе, а теперь сам вынужден чесать блох и тявкать. Но ради этой ненормальной он был готов стерпеть и не такое.

Внизу, посреди улицы, командир уже занёс окутанный дымными тенями клинок. Лезвие двигалось неотвратимо, готовое рассечь дряхлое горло старухи.

«Это избавление от страданий, – холодная мысль билась в такт замаху, – они всё равно сдохнут, так к чему дичи пропадать зря?»

Жнецы попросту забирали урожай первыми.

Но рука едва успела напрячься для удара, как ночной воздух с пронзительным свистом разорвался надвое. Смазанный вихрь врезался в ряды, проносясь сквозь строй ураганным смерчем, с оглушительным лязгом раскидывая закованных в тяжёлую сталь воинов, будто пустые деревянные кружки со стола в разгар пьяной драки.

Командир пошатнулся от натиска, но, повинуясь вбитым рефлексам, разорвал дистанцию и ушёл в оборону. Опустив глаза к оружию, он с немым изумлением заметил, как на ладони набухает густая кровь. Поверх вязи ритуальных боевых рун отпечатался глубокий, рваный след от звериных зубов, запятнавших священные символы.

Неведомая облезлая тварь умудрилась на лету сдёрнуть перчатку и стащить родовой перстень, едва не откусив палец вместе с костью. Теперь массивный артефакт был победно зажат в её пасти; животина подалась в сторону и с преданной лаской прильнула к ногам девки из переулка. Командир мог бы поклясться: она откровенно глумилась, демонстрируя ему ряд гнилых клыков.

Под безликой маской губы тронула предвкушающая улыбка, а глаза затопила клубящаяся чернота. Сейчас им двигало одно желание – выпотрошить обоих. Медленно, растягивая каждую секунду чужой агонии с особым, гурманским наслаждением.

– Хорошо бегаешь, жнец? – голос прозвучал откровенно насмешливо.

Асгетт небрежно оперлась о хлипкие, изъеденные сыростью перила мостовой, ловко выуживая украшение и испачканную перчатку противника из окровавленных челюстей пса. Трофейная кожа тут же полетела в лужу. Теперь она лениво подкидывала перстень в воздух, каждый раз безошибочно ловя его худыми бледными пальцами.

– Мне интересно, как бегаешь ты, – угрожающе прорычал командир.

Тени плотным, колышущимся саваном окутали его плечи, когда он крепче сжал ладонь на эфесе, собираясь сделать неуловимый выпад и снести дерзкой девчонке голову.

– Сейчас узнаешь, – растаял в воздухе тихий, прохладный шёпот.

Затея потянуть время оправдала себя. Пока взгляды оторопевших жнецов были сфокусированы на ней, старуха и стайка перепуганных детей, сидевших в хижине, уже растворялись в извилистых переулках, скрываясь от верной смерти.

В последний раз подкинув артефакт, Асгетт крепко зажала его в кулаке и легко, ласточкой перемахнула через перила, а затем рванула с места.

Она бежала с такой скоростью, играючи обгоняя мчащуюся следом псину, что командир удивлённо приподнял бровь. Но уже мгновение спустя его ступор перешёл в жуткий, рокочущий смех, эхом прокатившийся по грязи.

– Ну давай повеселимся, коль так желаешь, – глухо пробасил он и перешёл на тяжёлую, размеренную поступь, окончательно выбрасывая из мыслей улизнувшую бабку.

На быструю смерть рассчитывать не придётся. Командир намеревался лично загонять наглую девку по лабиринтам до хрипа, до надрывного кашля, пока она сама в изнеможении не рухнет к его сапогам.

Предвкушая славную охоту на попавшее в ловушку зверьё, голодные тени жадно расправились за широкой спиной, напоминая крылья стервятника, – и потоком мглы устремились по пятам, затапливая закоулки Ям.

Для Асгетт этот ритм не доставлял никаких неудобств. Плоть не ведала усталости, лёгкие не горели от нехватки воздуха, а мышцы не знали боли.

Путь был продиктован безысходностью: дорога назад оцеплена, и вернуться к развилке не было ни единого шанса. Не поддаваясь смятению, девица петляла среди бараков и расчётливо уводила преследователей прочь из чадящего болота трущоб, направляясь к единственному доступному выходу из Ям – самому краю высокого утёса.

– Уходи-ка, дружок, – приказала она псу, едва добравшись до оголённых выступов.

– Уверена? – пророкотал он с нескрываемым запалом.

Похоже, бог всерьёз увлёкся примитивной забавой.

– Может, просто сожрём их? – облизываясь, предложил он.

– Боюсь, такое даже у тебя не переварится, – хмыкнула Асгетт, качнув головой. – Всё, ступай отсюда.

Огромная собака тут же с силой впечатала лапы, глубоко вспахивая когтями каменистую почву, а в следующее мгновение стекла вниз и впиталась в расселины, как маслянистая лужа. Там, где стояла туша, редкая чахлая трава с мерзким шипением превратилась в пепел. Чистейший касаритовый яд, тёкший по жилам зверя, не оставлял после себя ничего живого.

Замерев в полном одиночестве на краю скалы, под которой зияла бездонная пропасть, Асгетт нетерпеливо застучала стоптанным сапогом.

– Ну и где ты бродишь? – рявкнула она в ночную темень.

От затянувшегося ожидания сквозь образ уличной бродяжки начал отчётливо проступать истинный нрав. Надменный и бесконечно упрямый.

Командир неслышно шагнул на уступ, не сдержав кривой усмешки. Его откровенно забавляло её ворчание, но одновременно поражало то, что жалкая оборванка даже не думала дрожать от ужаса. Видимо, до дурёхи слишком долго доходит.

Он приближался неспешно, волоча за собой обнажённый клинок, который с противным, протяжным визгом скрёб по тверди, оставляя длинную рваную борозду. В каждом шаге чувствовалось, как он растягивает момент и смакует грядущую расправу.

Выскочка посмела прервать жатву и позариться на реликвию, ценившуюся дороже тысяч рабов. За подобную наглость придётся заплатить сполна – первым делом стоило бы прирезать плешивую псину, но та исчезла, трусливо поджав хвост. Да только бежать некуда – он отыщет её, где бы она ни пряталась.