Венец из Пяти Ветвей

А впереди ждала ещё более изнурительная пытка – свитки с официальными требованиями, чей исполинский объём внушал искренний ужас. Они громоздились на столе, точно надгробные плиты, и один лишь вид этих туго перевязанных пергаментов заставлял Кулу тихо, но очень многообещающе рычать сквозь зубы.

Асгетт, в которой наследный принц Саривии своим немигающим взглядом успел прожечь настоящую дыру, наконец-то соизволила обратить внимание на настырного поклонника. Стоило ей повернуть голову и встретиться с ним глазами, как глубоко внутри вдруг что-то звонко щелкнуло. Словно сорвало старый, заржавевший замок. До неё отчётливо дошло: именно в эту самую секунду в ней проснулся совершенно новый интерес к мужчинам. Правда, исключительно к лучшим из них, если уж не кривить душой.

У него были правильные пропорции лица, четко очерченные губы и безупречная, волевая челюсть. Контраст между его ореховыми волосами, загорелой кожей и светлым, пронзительным взглядом завораживал. Тяжёлая золотая парча парадного костюма сидела на принце идеально. Покручивая массивное кольцо на пальце, он не разрывал зрительного контакта ни на секунду. А затем уголки его губ дрогнули в едва заметной, мягкой улыбке, и он чуть склонил голову – это был безмолвный, будоражащий знак одобрения.

– Какая хорошая кровь. Древняя, – с едва уловимым сладострастием выдохнула Раа'си Ра'ми.

Перед взором предстало лицо женщины, прожившей не один век, но сохранившей то, что время не решается разрушить, а лишь гравирует благородными линиями. Седые волосы обрамляли бледную кожу, а высокие, острые как клинки скулы придавали облику царственную суровость. Тонкие губы были сжаты в бескровную линию. Глубоко посаженные, непроницаемо тёмные глаза смотрели сквозь присутствующих, словно прозревая саму суть мироздания.

В её застывшей маске – одновременно холодной полуулыбке и бесконечной печали – сквозила вековая мудрость и читалось бремя неведомых знаний и мрачных тайн, которые живым лучше никогда не будить.

– Этот клинок нелёгок, дитя... Но если твои пальцы лягут верно, он будет рубить по твоей воле, – она продолжала вкрадчиво шептать.

Раа'си Ра'ми, восседавшая бок о бок с принцессой, безошибочно проследила за её взглядом и не удержалась от мудрого комментария. Жалкое блеяние имперского советника жрицу совершенно не занимало. Эта политика казалась ей лишь мышиной вознёй; на всё, что вершилось под сводами храма, у неё имелась своя собственная, непреложная и святая истина.

– Думаете? – голос Асгетт сочился откровенной язвительностью, когда она приподняла бровь, бросая вызов старшей.

– Уверена, – женщина ответила без малейшей заминки. Её губы дрогнули, и по лицу скользнула едва заметная улыбка – быстрая и бесшумная, словно ночной ветер, перебирающий пески дремлющих барханов.

Она перевела внимательный взгляд на делегацию Каменной Долины. Там, среди суровых мужей, царило глухое, давящее молчание. Они сидели неподвижно, словно были высечены из той же безжалостной горной породы, что и их неприступные крепости.

– А вот эти клинки уже не перековать... Их не исправит ни пекельный огонь, ни само время, – негромко продолжила Раа'си Ра'ми. В её тихом шёпоте вдруг явственно послышался лязг металла, скрежещущего по граниту. – Но именно среди них можно сыскать самую острую и безжалостную сталь , которая с одинаковой лёгкостью пустит кровь и врагу, и своему владельцу.

Асгетт принципиально не смотрела в сторону жнецов, отгородившись от них невидимой стеной, но слова жрицы пила жадно.

– Жизнь такова, дитя, – меланхолично подвела итог Раа'си Ра'ми и плавно, словно отползающая рептилия, отстранилась от девушки. – Чтобы заполучить оружие, беспрекословно послушное твоей воле, его придётся выковать самой, в собственном пламени. А потому не примеряйся к рукояти. Мерь по глубине своих ножен. Больно будет в любом случае. Весь твой выбор сводится к одному: стиснуть зубы и перетерпеть эту боль единожды или же позволить чужой стали терзать тебя бесконечно.

Липкие, навязчивые мысли о ножнах и крови, посеянные жрицей, отступили, когда тётушка решительно поднялась со своего кресла. Очередной пассаж имперца прошёл мимо ушей, но воинственный настрой Артры намекал: невидимая черта только что была пересечена. Кажется, они с Кулой всё же сошлись во мнении, что пора начать убивать.

– Что ты несёшь, советник? – властный, грохочущий голос тётушки ударил по ушам присутствующих.

С неё явно хватит. Лимит выдержки был исчерпан до дна. Раз уж вся эта разодетая публика так жаждет небылиц, Артра с превеликим удовольствием выйдет на сцену и устроит им представление. Главной и единственной её целью сейчас было полное уничтожение источника этого отвратительного голоса, который выедал ей мозг.

– Истину. Сядь на место и молчи, женщина, – с презрением выплюнул Император, словно на язык ему попала грязь. Его расплывшееся, полное лицо исказила гримаса отвращения к чужой дерзости.

– Истину? Во всём потоке, что грязной рекой излился из рта вашего подданого, не проплыло ни единой чистой истины, – Артра изящно развела руки, и её светло-русые локоны волной посыпались по спине, – Что ещё ждать от мужчин, в коих телах из двух голов, хорошо если работает хотя бы та, что снизу.

От такой неслыханной наглости у присутствующих перехватило дыхание, и зал сковало оцепенением.

Шах выразительно изогнул густые брови и с легкой, почти одобрительной усмешкой качнул головой: Павира определённо умела впечатлять.

Багровея от ярости, над столом начал медленно подниматься сам Император. Его глаза метали молнии – он готовился обрушить всю мощь своего монаршего гнева на потерявшую страх нахалку.

– Сядь, Государь, – голос правителя Саривии ударил как хлыст, заставив владыку осечься. – Ты неужто с женщиной воевать собрался?

– Золотые слова. Неужели для великого властителя здесь не найдется дичи покрупнее? – с откровенной издевкой протянул Миракс.

– Хранители, это же уму непостижимо! Чтобы какие-то немытые дикари и их распоясавшиеся женщины смели… – срываясь на жалкий визг, проголосил советник. Он затравленно озирался, отчаянно ища защиты у хозяев святыни.

– Сядьте на место. Оба, – этот голос не был просто громким, он обладал архаичной мощью. Зычный, рокочущий бас самого главы ордена храма Мира обрушился на зал, мгновенно раздавив лепет имперца и впечатав присутствующих в кресла.

Речное божество непостижимым образом возвышалось прямо на центральном пьедестале главного Хранителя. Как подобный абсурд вообще мог произойти, Асгетт понятия не имела и, если уж на чистоту, знать совершенно не желала. В уме она истово молилась Иблису лишь об одном: чтобы настоящий лидер ордена оказался жив.

К Касариту же взывать не было ни малейшего смысла. Какой прок молить о милости, если вот он – стоит собственной персоной и нагло ухмыляется из-под глубокого капюшона, явно наслаждаясь происходящим?

Асгетт подалась вперёд, опершись ладонями о гладкую столешницу. Игра началась. И она, не раздумывая, делала ставку на свою тётку.

Глава 7

– Не хватит и вечности, чтобы рассказать всё то, что хранит чаша, на дне которой златыми нитями оседает первородная колыбель мироздания.

Слова Артры лились непрерывным потоком, не давая слушателям ни секунды на то, чтобы осмыслить масштаб услышанного. Она шла вокруг стола так близко к представителям великих домов, что задевала их кресла. Её голос не просто звучал – он тяжеловесно рокотал под высокими сводами.

Оглушительное эхо рикошетило от стен и с размаху ударяло в барабанные перепонки, начисто выжигая саму способность мыслить. От этой вибрирующей звуковой пытки Цина был готов завыть в голос. Он стиснул зубы с такой силой, что во рту появился привкус крови от крошащейся эмали.

«Святые Богини и Великие Боги, заткните её, умоляю», – эта судорожная, злая мольба исступленно металась в его сознании. Под этим акустическим гнетом весь его извечный цинизм временно капитулировал. Цина согласился бы уверовать в любого демона, лишь бы это прекратилось.

– Сосуд исписан ядоносными сказаниями, которые можно вплести, словно лозы, в любой диспут. А свитками, что заполнены великой мудростью, можно укутать все земли. Или же вызвать неподдельную тошноту даже у самых искушённых садовников, что так умело стелят ковры из ложных истин.

Воистину, к горлу Цина действительно подкатил дурнотный ком, рожденный этим невыносимым напряжением. Но даже сквозь эту муку он, вопреки собственным предубеждениям, вынужден был признать: для дикарки, чьё место в грязи, эта женщина демонстрировала слишком изощрённую логику. Это был заточенный, гибкий и таящий в себе угрозу ум.

Он скользнул потемневшим взглядом по фигуре серебровласой девчонки, и губы его тронула кривая усмешка. Теперь он отчетливо видел корни её дерзости. Стало совершенно ясно, в кого она уродилась с такими длинными клыками и языком.

– Мне сполна дали испить из чаши, чтобы заполнить то, что пусто, тем, что не помешало бы. А после завернули в шкуру барана, из которой я впитала его крайне противоречащую здравому смыслу упёртость и, как вы уже поняли, отсутствие инстинкта самосохранения. Боги же одарили меня весомой ссудой времени и, увы, интеллектуальным беспутством. И потому я сейчас трачу эту ссуду на кого-то вроде вас. Но не буду лгать, моя редкостно мерзопакостная натура не может упустить возможность получить удовольствие.

Страдания публики действительно приносили ей искреннее, почти порочное, упоительное торжество. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она физически впитывала каждой клеточкой кожи тот густой, вибрирующий воздух, который сейчас едва ворочался по залу.

– Но вот в чём вопрос: есть ли подобная ссуда у вас? Впрочем, это уже неважно. Ведь через полчаса от моей безостановочной мантры слабые духом сорняки в состоянии полной прострации и дурноты начнут спрыгивать с балконов Храма в надежде спастись. А через час тут останусь только я, мои благие намерения нести истину целую вечность и... гирлянда лозы. Из повесившихся на ней тел.

Теперь она говорила ровно, безжизненно, словно зачитывала приговор:

– И потому, во избежание непоправимого – что за два часа этого балагана уже кажется неизбежным – настоятельно прошу прекратить распылять из своего рта истину. Она, словно маяк, манит опьяневшие умы в удушающую ловушку, извращённо забивая гортань и оседая саваном отравы.

Артра коварно улыбнулась, продолжая обходить стол и направляясь к узкому проходу:

– Пыль коварной истины мне не страшна, во мне яда побольше, чем в любом из вас. А шею своей лианой передушить у вас не получится. Умение бесконечно и томительно содрогать стены пустыми речами выработало полезную способность подолгу обходиться без воздуха.

Интересно, а каков предел вашего дыхания?

Встав в самом центре прохода, Артра оперлась на края огромного стола. Её правая рука с силой вцепилась в край стола с той стороны, где восседала Каменная Долина, а левая – там, где замерла Империя. Нависая над ними, словно судья, она поочередно одарила всех долгим, пронизывающим взглядом и продолжила говорить:

– Ибо если вы ещё раз сойдёте с поля переговоров и отклонитесь в сторону окутанных дурманом лесов... Я вам эту истину, словно соцветия цикуты, в самую глотку пропихну. Так глубоко, как ни один ваш мужчина со своим большим самомнением и маленьким стеблем никогда бы не смог затолкать. А от яда цикуты, словно от умелой любовницы, кою ваш гнилой цветник никогда не лицезрел, вы получите такое немыслимое удовольствие, коего вам не сможет даровать даже самый искусный лист сансевиерии на бархатном пути в ваши сады наслаждения. Правда, посмертно. Но за эти ощущения, за эти мгновения...смерть – ничтожно малая цена, не так ли?... Истина, господа. Пейте. По капле.

Тени Первозданных взирали на Артру с родительской гордостью – так, словно именно они веками натаскивали её в изощрённом искусстве выжигать чужой разум кислотой ядовитого красноречия. Да и сам владыка Долины откровенно залюбовался этим зрелищем. В непроглядной глубине его древних, повидавших крах империй глаз мелькнуло нечто совершенно немыслимое... Уважение.

– Она высечена из того же камня, что и наши женщины, не находишь? – негромко, с затаённым восхищением обронил Шах, обращаясь к внуку, неотрывно следя за беснующейся представительницей Павиры.

– Чем же? – на лице Цины отпечатался настолько откровенный скептицизм, что его можно было потрогать руками.

Шах в ответ лишь хмыкнул и с размаху, увесисто шлёпнул его по ноге. Наклонившись к уху, старик обдал Цину горячим дыханием и понизил голос до хриплого шёпота:

– Яйцами, мальчик мой. Которые, сдаётся мне, будут покрепче и побольше твоих.

Коротко, беззвучно хохотнув, Шах обнажил зубы в довольной хулиганской ухмылке и заговорщически подмигнул своему преемнику.

Если уж Равель ставит в один ряд эту женщину с их матерями и сёстрами... Вывод напрашивался сам собой: старый властитель окончательно выжил из ума. Однако Цина совершенно не спешил предаваться скорби. Судя по тому, с какой скоростью его собственные рассуждения скатывались в Бездну, очень скоро он и сам составит компанию главе рода в этом коллективном сумасшествии.

Он мазнул цепким взглядом по лицам присутствующих, мгновенно считывая расклад.

С одной стороны – налитое дурной кровью, багровое лицо Императора, чьи желваки ходили ходуном от едва сдерживаемого бешенства. С другой – расслабленные, донельзя довольные ухмылки саривийцев, которые смаковали каждую секунду этого публичного унижения монарха.

Хранители же, проглотившие дерзкие выпады в адрес имперской короны, хранили безмолвие, а павирцы демонстрировали полное бесстрашие. В их расслабленных позах читалась уверенность тех, кто уже прочитал последнюю страницу истории и знает исход всех будущих войн.

Взор Цины скользнул дальше и споткнулся о повелителя Вархи. Владыка щурился тяжело, по-волчьи. Так смотрит зверь, ожидавший растерзать беззащитную овцу, но внезапно осознавший, что перед ним из тьмы восстало шестилапое, клыкастое чудовище.

Он источал неправильную, искаженную ауру, от которой веяло хтонической жутью. Мозг Цины ещё не успел облечь тревогу в конкретные мыслеформы, а тело уже среагировало: мышцы натянулись, как корабельные канаты, а древние, первобытные инстинкты взвыли об угрозе.

– Что-то не так, мой Шах, – едва слышно выдохнул Цина, подавшись к деду ровно настолько, чтобы сказанное растворилось в воздухе, не достигнув чужих ушей.

– Знаю, – отрезал Шах глухим тоном, отсекающим любые расспросы.

Старик остался неподвижен. Ни дрогнувший мускул, ни изменившаяся мимика не выдали его внутреннего напряжения. Он продолжал держать зал в поле своего внимания, казалось, полностью игнорируя внука. Но Цине этого было достаточно: он безошибочно понял, что дед тоже учуял в воздухе отчётливый металлический привкус надвигающейся бури.

Артра тем временем медленно оценила каждого в этом зале. Когда очередь дошла до делегации Вархи, губы женщины тронула мягкая, снисходительная улыбка – так мать смотрит на провинившееся, непутёвое дитя.

Замерев посреди прохода и приковав к себе всеобщее внимание, она обратилась напрямую к Павире и Трите:

– Цветы завяли, зубы показаны, – её голос прозвучал негромко, но разнёсся по всему залу. – Полагаю, настало время перейти к сути, не находите? Открывайте свитки.

Все присутствующие посмотрели на свёртки

с абсолютно одинаковым выражением лиц и с одной-единственной мыслью:

«А может, ну его в бездну?»

Тётушка, выразительно закатив глаза к сводчатому потолку, решительным шагом миновала ступени Хранителей. Сорвав тяжёлую сургучную печать со свитка с требованиями для Павиры, она эффектно взмахнула руками, швырнув край пергамента вниз.

Задумка была поистине грандиозной, но реальность внесла свои коррективы. Окованные металлом края с оглушительным грохотом брякнули о каменные плиты, и свиток, словно живой, резво покатился через весь зал длинной ковровой дорожкой, упорно не желая останавливаться. Лицо тётушки, ошарашенно провожающей взглядом эту бесконечную бумажную реку, вытянулось и стало настолько комичным, что Асгетт пришлось до боли закусить губу, спасаясь от неуместного приступа смеха.

Вслед за первым свитком по каменным плитам с сухим шелестом пронеслась точно такая же простыня, предназначенная уже для Триты. Она легла параллельным курсом, усеивая пол текстом.

– И не отсохла же у кого-то рука столько... марать бумагу, – совершенно искренне и на весь зал поразилась Артра, задумчиво рассматривая масштабы исписанного пергамента.

Однако стоило Артре вчитаться в первые строчки, как её величественная снисходительность мгновенно испарилась. Глаза женщины сначала изумлённо округлились, а затем сузились, словно в этих строчках притаился её кровный враг.

Яростно щурясь, она едва ли не носом уткнулась в бумагу, отчаянно силясь расшифровать убористые каракули, нацарапанные издевательски мелким, абсолютно нечитаемым бисерным почерком.

На лицах представителей Триты синхронно отразилось точно такое же глупое, беспомощное замешательство.

А вот юный принц Саривии и вовсе с лёгким сердцем наплевал на строгий этикет. Проигнорировав предостерегающе вскинутую руку своего отца, он проворно нагнулся, юркнул прямо под стол и вынырнул уже с другой стороны.

Встав ногами аккурат между раскатившимися свитками, он застыл над пергаментом. Секунду спустя гулкую тишину зала разорвал его смех – чистый, звонкий, мальчишеский и до безумия заразительный.

– Я искренне прошу прощения, – подала голос тень Первозданных, и её мягкий шёпот мгновенно разнёсся под сводами. – Не подскажете ли, любезные, чьё перо породило этот шедевр? Мы, признаться, понятия не имеем, что это за язык.

– Признаться, достопочтенная, сие безобразие и мне не под силу разобрать, – насмешливо, с лёгкой досадой протянула Артра.

Сложив руки за спиной в обманчиво расслабленном жесте, она неспешно двинулась вдоль бесконечной бумажной простыни. Артра шагала так, словно прогуливалась по весеннему саду, при этом отчаянно высматривая в море нечитаемой писанины хоть что-то, отдалённо напоминающее знакомые буквы.

Асгетт нагло косилась в свиток Триты, уже прикусывая изнутри щёку, чтобы сдержать рвущееся наружу веселье.

Расслабленно откинувшись в кресле, она впервые за всё время перевела взор на наследника Каменной Долины. В этом взгляде читался откровенный вызов – дерзкий, прямой, лишённый даже намека на девичье смущение.

Преемник Шаха, казалось, только и ждал этого момента. Он ответил ей дерзкой, дразнящей усмешкой, откровенно упиваясь всеобщим замешательством. Желваки едва заметно перекатывались под кожей острых скул: он явно прилагал немалые усилия, чтобы сохранить хоть какое-то подобие серьезности и не выдать обуявшего его злорадства.

«Вот же змей, – подумала она, пока по её спине пробегала волна мурашек. – Откусить бы ему что-нибудь ради приличия».

Разумеется, сама Асгетт ни секунды не сомневалась в том, какая именно плоть пала бы жертвой.

Строки вились по пергаменту на забытом, мёртвом наречии Ночи. Его тайны знали только наёмники Вархи и жнецы, веками делившие одну мать-тьму.

Мудрецы-Хранители, зарывшись в свои бездонные архивы, несомненно, взломали бы этот шифр. Вот только на кропотливый перевод ушли бы долгие, мучительные недели. И в этом крылась гениальность плана: по незыблемым законам храма Мира, пока брошенный вызов лежал на столе, а спор считался открытым, никто из присутствующих не имел права сделать и шага за порог. Капкан захлопнулся, превратив святыню в роскошную, душную клетку.

– Мы зачитаем вслух, избавьте себя от лишних тревог, – с мерзкой, масляной ухмылкой протянул имперский посланник. – Из уважения к вам мы выделим лишь ключевые пункты. Примите наши искренние извинения за это недоразумение.

Вельможа натянул на лицо маску притворного сожаления.

– Понимаете, мы были уверены, что вы... ну, скажем так, не обучены грамоте. А раз так, то какая разница, на каком языке составлен свиток?

Цина тихо хохотнул, мысленно отдав должное наглости своих имперских союзников.

Замысел Империи был сшит белыми нитями. Спектакль для дураков: этот чиновник зачитает пустяковые уступки – клочки земли, квоты на ресурсы, горстку рабов взамен погибших солдат. Они бьют на то, что никто не станет гнить в этом храме ради перевода и сверки каждой строчки.

На деле же в свитках крылись условия для тотального рабства Триты и Павиры, а вовсе не для мира. Кабала, в которую они должны были ступить добровольно. Неописуемо жестокие тиски, на которые Империя жаждала получить слепое согласие. Чтобы сразу после Совета, заключив союз с наёмниками из Вархи, победным маршем пройтись по землям врага, оставляя после себя лишь моровую глушь. А если Трита и Павира рискнут созвать новый Великий Совет, этот свиток станет неопровержимым доказательством: враги сами подписались под своей участью.

Девять великих государств. Столько Империя уже сожрала с помощью этой уловки. Те соглашались на любой позор, потому что им нечего было выставить против ненасытного чудовища.

Но у Павиры и Триты монета была другой – они пока сполна откупались сталью, всаживая её по самую рукоять в брюхо имперцев. Именно поэтому врагам пришлось так изощрённо исхитриться теперь.

Асгетт, все это время внимательно слушавшая имперца, с нежностью выводила невидимые круги металлическими когтями по столешнице. Тихий скрежет стали о древний камень заставлял ближайших соседей поежиться.

– Хранитель, подойди, – велела она. Её голос прозвучал негромко, но настолько отчетливо и властно, что не допускал ни малейших промедлений.

Главный Хранитель неспешно спустился по ступеням. Наклонившись, он бесцеремонно сгрёб руками мешающие шлейфы пергамента и потащил их за собой, словно ворох сухой соломы. Коротко, по-стариковски шикнув на саривийского принца, топтавшегося прямо на документе, глава ордена – а в действительности само божество – скалился во тьме капюшона.

Улыбка была настолько ликующая, что у него едва не сводило щёки. В сознании бессмертного сладким эхом отдавался мотив молитвы, которую пели ему его дети:

Под сплетением древних древ

В царстве вечной немоты

Спит рогатый древний зверь

Царь преданий и черты

Души мёртвых он сзывает

И пасёт в чёрных волнах

Слог бессмертный сберегает

Что чужд призрачным умам

Боже наш в веках забытый

Первый стих и корень жил

Путь во тьме глухой, сокрытой

Нам сквозь мрак ты укажи...

Тот, чьё рождение случилось на стыке первозданных эпох, знал природу каждого звука, ведь все языки рождались при нём. Неудивительно, что тайны мёртвого языка Ночи он открыл принцессе ещё в детстве.

Девочка бредила безликими жнецами, а потому она поглощала знания с таким рвением, что несчастное божество уже стократ прокляло своё решение.

Благо, корпеть над свитками, осваивая чтение и письмо, маленькая паршивка категорически не желала. Куда больше ей нравилось просто чесать языком. Да и чем, в конце концов, ещё развлекаться будущей правительнице? Не крестиком же на холсте вышивать, ей–богу.

– Переведи только самое интересное, о великий Хранитель, – с явной, неприкрытой насмешкой тихо скомандовала Асгетт. Изящным движением она откинула мешающие пряди за спину.

– Вот так всегда ко мне и обращайся, – донесся из-под плотного капюшона довольный шёпот Бога. – И руку поцелуй для приличия.

– А больше тебе ничего не поцеловать? – ехидно изогнув бровь, поинтересовалась девушка. На её губах заиграла откровенно плутовская улыбка, далекая от этикета.

– Ну не при всех же, бесстыжая, – довольно прошипел Бог.

Он упивался растерянностью и паникой, которые медленно расползались по залу от их тихой беседы. Воцарился абсолютный ментальный тупик – никто не понимал ровным счётом ничего. Сам глава священного ордена стоял, скорючившись полубоком и вполуприсядку у стола и увлечённо что-то втолковывал девчонке, активно тыкая пальцем в свитки.

Только представители Павиры сидели относительно спокойно. Их выдавало лишь едва заметное оцепенение, но они вполне держали лицо. Бедняги, они же до этой минуты понятия не имели, что прямо перед ними возвышалось их собственное божество.

– Позволено ли будет узнать, чем именно вы собираетесь заняться? – сухой, ровный голос Шаха нарушил повисшую тишину.