Венец из Пяти Ветвей

Менялись лишь декорации.

Глава 3

Империя, ведомая слепой гордыней и верой в то, что весь континент обязан склониться перед её знамёнами, развернула военную кампанию. Высокомерный государь рассчитывал в союзе со жнецами растоптать Павиру вместе с Вольными землями за шесть месяцев.

Равель, ныне правящий Шах, объединение с имперцами считал мудрым и дальновидным шагом. Цина же видел в этом очередную глупость — сделку, рождённую не прагматичным расчётом, а наступающим старческим упадком. Каменная Долина и без сомнительной помощи могла поглотить непокорный удел за одну ночь.

Племена, казавшиеся ничтожными даже для презрения, никогда не представляли для них угрозы. Но Цину занимало вовсе не это. Вопрос выгоды оставался открытым. К чему им вообще сдались эти территории?

Их народ не интересовали скудные ресурсы окраин, лежащих далеко от родных границ. Низкородные женщины, с безумием перерезавшие глотки себе и своим визжащим выводкам ради спасения от неизбежного надругательства, не вызывали у воинов и мимолётного вожделения. А мужчин и юношей в рабство они не брали — слишком слабы.

Но гораздо тревожнее было иное. За узкими пределами мелкого государства простирались пустоши, о которых даже древние карты предпочитали умалчивать. Края, окутанные маревом, где воздух был отравой, а горизонт терялся в пепельной дымке.

Венец. Якобы так некогда именовались опасные земли, чьё имя хранят пожелтевшие свитки храма Мира. Согласно легендам, которыми матери любят пугать непослушных отпрысков перед сном, эти просторы когда-то цвели и вызывали всеобщую зависть. Ни одна война не могла сокрушить оплот из пяти правящих династий, а населявшая его раса — жившая, подобно жнецам, тысячелетиями — хранила кровь в строгой чистоте и отвергала союзы с иноверцами.

Но затем пришла нещадная Кара и ударила неумолимым тараном по Венцу. По воле бога Касарита царство было стёрто с лица ойкумены и потоплено. Чтобы не отдать души своей паствы Бездне, покровитель пожрал всё, что находилось под его защитой.

С тех пор чёрные воды кишат телами, превратившимися в проклятых чудовищ — искажённых, терзаемых неутолимым голодом. Конечно, никто не видел жутких созданий воочию: всякий, осмелившийся приблизиться к берегам, назад уже не возвращался.

Цина сомневался в правдивости свитков. За пятьдесят тысяч лет, прошедших с момента последнего визита Бездны, можно и не такие сказки придумать. Свидетелей-то не осталось. И уж точно он не верил ни в какое божество, скрывающееся в ядовитом болоте. Но был вполне уверен, что не испытывает ни малейшего соблазна проверять, какие твари могут выползти из вод, если их потревожить. Хищник хорошо знал цену собственной силе и понимал, когда даже могучему зверю следует держаться на почтительном расстоянии от чужих охотничьих угодий, дабы однажды самому не стать добычей.

Равель выслушал доводы всех сторон и вынес вердикт, от которого не было отступления. Союзу быть. Империя обещала щедро осыпать жнецов за помощь золотом. Однако истинной ценой сделки стала не казна, а дочь властвующего рода, чьё имя превратилось в легенду – совершенная, непостижимая.

Самому Цине принцесса была безразлична. Он давно пресытился покорной красотой и не испытывал потребности в узах. Брак для него почитался не более чем политической необходимостью — инструментом для укрепления власти над Долиной и скрепления железного пакта с голодной до соседних земель Империей. Жена окажется высокородной, а значит, её статуса хватит для того, чтобы разделить с ним ложе и потрудиться родить наследника.

Вот только кровь не хотела разбавляться. Потомство жнецов неохотно шло в этот мир: обычно оно дохло вместе с той, что смогла понести. Случаи, когда иноземкам удавалось выносить бремя до срока, можно было пересчитать по пальцам. Младенцев же, сумевших сделать хотя бы первый вдох, история и вовсе не помнила.

В Каменной Долине, несомненно, водились женщины их породы, но в ничтожно малом количестве. Ночь предпочитала даровать мальчишек, скупо пренебрегая дочерьми.

Даже если принцесса сотворит невозможное, она всё равно сгинет в скором времени. И помогать не придётся — никто не жил так долго, как жнецы.

Только бы его самого кто-нибудь не спровадил на тот свет. Вместо одной победоносной ночи или шести месяцев, как планировала Империя, Павира преподнесла им подарок — три года изнурительной, кровавой войны.

Тысячи душ стали платой за горькую иллюзию. Безликие жнецы, чьё ремесло сводилось к быстрой резне, превосходили любых воинов на континенте, а тем более союзных рыцарей, закованных в золочёный металл. Скудоумие бахвалов и их блестящие латы лишь облегчали задачу тем, кто умел находить зазоры в сочленениях доспехов. Однако даже они, непревзойдённые мастера теней, были неприятно удивлены, забирая павших братьев с поля боя.

Неорганизованные дикари, прежде хаотично и глупо сражавшиеся в мелких стычках у Ям, внезапно явили пугающую тактику. Научившись терпению, слаженно, шаг за шагом, они начали вытеснять чужаков с границ Павиры, а затем и вовсе погнали их по территории Вольных земель, словно волки — потрёпанное стадо овец, оставляя после себя выжженные нивы и тлеющие трупы, аккуратно сложенные в пирамиды.

На смену сбитым, приземистым мужам на поприще вышли худые и высокие воины в развевающихся накидках, показавшиеся генералам Долины скудной дичью, о которую не стоило пачкать мечи. Но когда те схватились за копья да взяли в руки по два изогнутых лезвия и с безумной, почти священной яростью закружились в смертоносном танце, исход кампании начал стремительно и необратимо меняться. Будто боги решили напомнить завоевателям, что не всякий хребет можно сломить с наскока.

Они безостановочно сплетали живое кольцо, из которого не удавалось выбить ни одного бойца. Попытка приблизиться на расстояние удара разбивалась о строй, остававшийся целостным, словно состоял не из плоти, а из острых шипов. Выносливость их посрамляла всякое разумение. Хоть жнецы ещё могли бы справиться с таким упорством, скорость и реакция павирцев превратились в непреодолимую преграду для захватчиков.

В ближнем бою выручала лишь магия, призываемая с отчаянным хладнокровием. Имперцев же не спасало ничего. Их косили шеренгами, как бесполезную траву, и золото нагрудников пуще сверкало под потоками крови.

У Цины упорно не сходилась картина войны. Дикари не могли научиться так драться за столь короткий промежуток времени. Кто-то направлял их оружие и тенью стоял за спинами, диктуя правила игры.

Он раздражённо сжал кулак. На покрытых рисунками пальцах тупо заныл старый след от укуса, напоминающий о твари, ухитрившейся стащить родовой перстень. Взамен она оставила кусок смердящей плоти, и теперь на отвыкшей от увечий коже один за другим проступали новые шрамы.

Преемник Шаха иногда возвращался к тому каменистому обрыву, пытаясь разгадать аномалию: морок, рассыпавшийся серым прахом, отсутствие искры души, бесследно исчезнувшая животина и въевшийся в ноздри запах кисло-сладкой ягоды...

Однако призрачный аромат в мыслях быстро сменился реальной гарью — плохие вести догнали его на полпути к дому. Трита, смиренно терпевшая возню у своих границ, открыла второй фронт. Святое воинство, как с цепи сорвавшееся, обрушилось на приграничные провинции Империи с одержимой жестокостью. Вдохновившись подвигами Павиры, они выжигали сытые княжества дотла, множа за собой чёрные поля и дымящиеся руины, над которыми долго висел сладковатый запах горелого мяса.

Обезумевший от унижения Император, не желавший сносить новые потери, ответил радикально и без промедления — созвал Великий Совет. Непреклонный закон — при звуке зова все владыки и подвластные им князья обязаны немедленно сложить сталь и явиться в храм, дабы разрешить спор словом. Никто не имел права игнорировать призыв, ибо отказ приравнивался к объявлению войны всем державам. На это и был расчёт: Трита не чтила догмы.

Для Цины вывод был очевиден: противостояние затихает, и ему придётся сбросить пропитанную кровью броню, чтобы, облачившись в парадные ризы, сопровождать деда на фарс, именуемый миром. Он повёл плечом, и в полумраке опочивальни глаза его сузились в красные щели. В храме соберутся все: имперские павлины, которым предстоит выказывать фальшивое почтение; братья по оружию из Вархи, выродившиеся дома Саривии и владыка Павиры со своим отребьем.

Что-то за пустошами начало меняться, и Цине это до бешенства не нравилось.

А ведь там, сокрытое непроглядной дымкой, покоилось благоденствующее государство.

Три года для Асгетт, запертой в безмолвии здешних краёв, тянулись невыносимо долго. Бессмысленное кровопролитие за рубежами она совершенно не понимала. Наполняло гордостью лишь то, что воины Венца были неописуемо слаженны в бою.

Пустынная Цэсса с гербом огненного исполина, принадлежавшего отцу, намертво укрепила границы Павиры, облачившись в одеяния союзников и взяв их стяги. Кланы песков по праву считались вторым из самых безжалостных клинков: в раскалённых барханах они изо дня в день сражались с порождениями дюн, выползавшими под покровом ночи. Бесстрашные, закалённые зноем бойцы стали для павирцев главным щитом.

Первым же разящим оружием Венца считался Катрат, чьи окутанные туманами глухие леса и топи слыли непроходимыми. Здешние дебри взрастили существ, которые в своей свирепости ужасали малахоров из касаритовых рек. Девы с пастью острейших зубов в бою меняли облик, превращая тонкие руки в когтистые лапы. Они рвали плоть врагов, насылая кошмарные, сводящие с ума видения на каждого, кто осмеливался взглянуть в их золотые радужки.

Женщина, заменившая ей мать, была родом оттуда. Дремучая, как само мироздание, она растила Асгетт вместе с названной сестрой, Сабари. Творения Иблиса с длинными, белоснежными волосами, обладали качеством, способным затмить любую чужеземку: они могли попросту сожрать конкурентку. В еде эти лесные создания привередливостью не страдали.

Матушка учила взывать к дару Великого Древа с того момента, как Асгетт уверенно встала на ноги. Дитя ещё не говорило, но уже училось охотиться и красться как дикая кошка. Небрезгливость к окровавленным тушам стала закономерным итогом совместного бытия.

Не меньше повлиял на её жизнь и Дарий — наследник плодородных равнин, где носились лютые ветра и вольные кони. Княжеский сын, совсем молодой, всего-то четыреста лет от роду, был самым близким наставником девушки. Именно у него Асгетт, заворожённо наблюдавшая за тренировками, переняла фанатичную любовь к копьям.

Во главе легиона, преследовавшего чужаков, стоял он — статный, с осанкой рождённого в седле. Первая Сталь Просторов нёс себя с истинным достоинством, чем внушал союзникам благоговение. Чёрные волосы рассыпались полотном, обрамляя строгое лицо, и, хоть в глазах цвета зелени сквозило величие, за обманчивой утончённостью скрывался искусный воин, получивший образцовое воспитание.

Дарий сражался длинным, филигранно сбалансированным копьём, которое пело в руках, выкашивая ряды противников на дистанции недосягаемой для мечей. В движениях не было хаоса или грязной ярости — каждый выпад был выверенным, церемониальным.

Магия его полностью подчинялась безупречной дисциплине. Изумрудный смог, вскипавший по щелчку пальцев, расстилался по степям плотным ковром и забивал лёгкие всего дышащего, выжигая неприятеля изнутри. Но в нынешней

бойне подобная сила не требовалась — воины оберегали тайну своего существования и сокрушали врагов исключительно железом.

Теперь, сидя в парадном зале дворца Ца'трии в резном кресле и слушая доклады, Асгетт ловила на себе недвусмысленные знаки внимания всадника. При виде благородных жестов она едва сдерживала ехидную улыбку.

Царица как в воду глядела — Великий Совет был созван.

Дарий, как и всегда, холодный и собранный, восседал от Асгетт по левую сторону. А по центру, вальяжно откинувшись на спинку, расположился её отец. Неудивительно, что мать когда-то ослушалась бабку и завладела этим демоном.

Вхар, царь Цэссы, дышал неподъёмным зноем. В его облике не было ни капли утончённого аристократизма Дария — только давящая, сытая роскошь самого богатого южного дома.

Одеяние царя, состоящее из бежевых тканей, было распахнуто, открывая смуглый торс. Каштановые волосы ложились на плечи тяжёлыми волнами. Он любил золото и носил его с вызывающим, варварским извращением: бесчисленные тонкие цепи путались на груди, запястья закрывали массивные наручи, а пальцы с чёрными когтями были сплошь усыпаны перстнями. Взгляд, залитый раскалённой медью, томился в кошачьей полудреме. У них с Асгетт был одинаково хитрый разрез век, да и нрав во многом совпадал... Вот только характер у родителя отличался абсолютной несносностью.

— Где твоя бабка? — возмутился он.

— Не бабка, а Асеки Иблис бен Касарит, — ровным тоном поправила Асгетт, рассматривая ногти.

— Я так и сказал, — отец качнул головой, отчего серьги в ушах негромко звякнули.

На самом деле Вхар уважал божественную суть царицы. Но в песках правил иной бог. Он буквально являлся порождением первобытной силы — сыном карающего пламени. И потому ему изначально сопутствовало пренебрежение.

Двери со скрипом разошлись, и в помещение прошествовала Висса.

— Хвала Иблису, явилась! — шумно выдохнул Вхар. — Я тут почти закончился, пока ждал тебя.

— Когда ж тот миг придёт, когда ты закончишься, — иронично отозвалась царица, не замедляя шага. — Одно меня радует в твоём здесь нахождении — собрание завершится быстро. А не как обычно, на рассвете второго дня.

Висса остановилась у подножия трона и окинула зятя взглядом:

— Рядом с тобой поболее двух часов может провести только самый сильный духом. И это, заметь, если ты вообще рот открывать не станешь.

Вхар оскалился в ответ, сверкнув клыками, и подался вперёд:

— Сильна ли ты духом, старуха?

— О, помилуй. Я и часа не выдержу, — парировала царица. — Нервы с возрастом не к чёрту. Не мне тебе рассказывать.

— С вашими собраниями. Думал, приду позже, как раз закончите, а вы даже не начали!

Массивный, седовласый великан Ликой вошёл в зал грохочущей по мрамору поступью, явно пребывая в скверном расположении духа. Начищенные до блеска доспехи тускло отсвечивали, а борода сердито топорщилась.

Следом, грациозно скользя в тени отца, шла Митэя — двоюродная кузина Асгетт и единственная дочь князя Илеи. Очи княжны кристально-голубого цвета обрамляло золотое каймление, а кудри венчали голову, точно корона. Серебряный медальон на тонкой шее мерцал в такт дыханию, выдавая скрытую внутри магическую искру, способную превратить любого в вечный лёд.

Ликой глянул на присутствующих, остановил взор на наставнике Асгетт и осклабился.

— Дарий, дорогой! Как хорош, а, Владыка? — громогласно обратился названый дядя к Вхару.

— Хорош, — лениво подтвердил царь, перебирая кольца на пальцах.

— Да-а-арий, — протянул Ликой, подходя ближе. — Так ты мне уже нравишься, ни дать ни взять. Сколько душ забрал у горного хребта?

— Я не считал, князь, — отозвался Дарий.

— Привратница! — рявкнул Ликой, оборачиваясь к затенённому углу.

Из него бесшумно выступила служительница Иблиса. Окутанная ритуальными одеждами, она безэмоционально отчеканила:

— Двести пятьдесят три. Но должен был забрать больше.

— Ну ты посмотри на него. Жеребец! — Ликой восхищенно хлопнул себя по окованным бёдрам. — Ещё и скромный! Не хотел на фоне других бахвалиться.

— Князь, я начинаю тебя бояться, — Дарий приглушенно вздохнул. — Мне уже в моменты уединения твой оскал из кустов мерещится.

Ликой раскатисто рассмеялся, и треск ломающихся костей в голосе заставил задрожать кубки на подлокотниках.

— Кстати говоря, этот племенной наследник Просторов отказался от… от скольких девиц он отказался?

— От двадцати двух, — бесстрастно отозвалась привратница из-под капюшона.

— От двадцати двух! — взревел Ликой. — Там такие кобылы были, что только поводья держи да ноги в стремяна упирай, сами поскачут. А этот всё на дикую и необъезженную смотрит, вместо того чтобы ей в рот… удила вставить. Двадцать две!

Асгетт прикусила изнутри губу, пряча смешок. Она прекрасно понимала, в чей огород сейчас был брошен камень.

Митэя, наблюдавшая за отцовским спектаклем чуть поодаль, лишь хмыкнула, скрестив руки на груди.

— О, прошу, не обращайте на меня внимания, — Дарий обреченно прикрыл ладонью глаза, зная, что князя уже не остановить.

— Умён, высок. Воспитан! Слышали такое слово? — Ликой зашагал по залу, активно жестикулируя. — Чистейшая, кипящая кровь, но при этом спокоен, умеет укрощать свой нрав. И горяч, если нужно укротить чужой! Один из лучших воинов, что наравне сражался и учился у лучших. Хоть и силён, как тот... этот самый, при этом нежен. Или что вам там, девкам, ещё нужно? Да будь я бабой, я бы прям тут ему отдался!

— А как же любовь? — насмешливо вставила Митэя, расслабленно оттолкнувшись от колонны.

Она помнила о равнодушии младшей кузины к ухаживаниям и намеренно пыталась увести опасный разговор в другое, шутливое русло.

— Любовь? — Ликой резко остановился, и его борода воинственно дёрнулась. — Что от неё останется, когда ты будешь детей рожать своему ободранцу, или кого ты там мне присунешь? Мальчишек, что на него как отражение водной глади похожи будут. Ждать будешь его в постели, пока он под звёздным небом других трахает и сказки им о любви рассказывает. Те же, что до этого рассказывал тебе. Тут сказочников по молодости — воз и телега, и не маленькая. Один лучше другого, хоть басни пиши. На ходу выдумывали, да так складно, что сами боги верили.

Князь весомо припечатал ладонью к рукояти.

— Клятва! Вот это уже совсем другой разговор. А похоть сказочника, что дарит мимолётное в обёртке любви, покинет его уже к утру. Так что же у тебя останется в итоге? Пыль!

— А если у него естество не такое? — задорно поинтересовалась Асгетт, издевательски вскинув бровь и косясь на Дария, стремительно бледнеющего от недосягаемых для прочих манер.

— Какое не такое? — искренне возмутился Ликой, округлив глаза. — Иблис мне судья, да оно у всех одинаковое! Или думаешь, где-то есть волшебное?

Вхар не выдержал и расхохотался, отчего цепи на груди заходили ходуном. Асгетт же стиснула зубы, изо всех сил стараясь сохранить царственное выражение лица.

— Может, там не дуб вековой, а прутик ивы? — не унималась она. — Как же таким наследников делать, коль так?

— Вы ведь, иблисовы дочери, так скачете этих наследников заводить, что аж волосы назад! Не догонишь, не найдёшь, — громыхнул Ликой, всплеснув руками. — Сук примотает. А если уж кто-то снизойдёт до продолжения рода… ну-у… как-то намолим мы уже тех наследников. Вот все соберёмся и намолим!

Князь сделал паузу, картинно оглядев притихший зал:

— Если бы я сейчас говорил как отец сына, чей отрок совершил подобные деяния, я бы сказал, что он идиот! Но как отец дочери, я говорю, что надо брать! Потому что такого идиота мы больше нигде не найдём.

— Прямо тут брать? — поинтересовалась Асгетт, внимательно посмотрев на него.

— Прямо сейчас! Кстати о кустах. Всё у него там прекрасно, можешь не переживать. Что смотришь? Для тебя старался, всю задницу ободрал, пока по репейнику ползал, — Ликой утробно рассмеялся, подмигнув принцессе. — Вот такой. Жеребец!

— Вот такой, — внезапно изрекла Висса, выходя на середину зала и бесстрастно разводя ладони, показывая куда больший размер. — Что смотришь, зять? Мы в тех кустах, в которые ты меня за шиворот тащил по тому репейнику, вместе сидели. Пить меньше надо.

Повисла гробовая тишина. Вхар даже рот приоткрыл от такого откровения, а Ликой ошарашенно переводил взгляд с торжествующей Виссы на замершего Дария.

— В упор не помню, — наконец пробормотал седовласый титан, растерянно почесав бороду. — А ну-ка…

Он шумно подался вперёд, наступая на бедного наследника Просторов и намереваясь залезть ему в штаны.

— Стоять, — холодно отрезал Дарий, осадив великана жестом руки.

— Тишина! — звучно, не терпя возражений оборвала балаган царица.

Висса опустилась во главе массивного стола и окинула присутствующих проницательным взором, задерживаясь на каждом чуть дольше положенного.

— Великий Совет начнётся через два дня. Асгетт, сегодня ты отправишься в храм Мира. Кому-то из нашего дома необходимо присутствовать на вечерней молитве.

— Так как я на дух не переношу унылые песнопения, — добавила она, — подобное сомнительное развлечение отныне будет входить в твои прямые обязанности.

Асгетт с таким чувством закатила глаза, что ей стоило немалых усилий вернуть их на место. Она откинулась на спинку кресла, будто сама мысль о храме физически её утомила.

— Не делай такое лицо, — Висса усмехнулась. — Оно у тебя всё равно недостаточно трагичное для мученицы.

Принцесса смолчала, да только взгляд её стал острее, словно под тонкой кожей терпения уже проступило лезвие.

— Знаю, знаю, ты об этом и грезила, — подразнила её правительница.

— Стоять среди служительниц, слушать, как певчие тянут одну и ту же ноту до тех пор, пока душа не начнёт сама искать выход из тела… Мечта, а не вечер, — продолжил расписывать перспективы Вхар.

— Заодно развеешься. На отпрысков знатных домов поглядишь. Вдруг приглянётся чей-то… — Висса явно планировала закончить фразу не так, как подобает царице.

— Не начинай, — глухо прервал отец, устало потерев переносицу.

Разговоры о мужчинах, коих с завидным упрямством совали преемнице чуть ли не силой, начинали Вхара откровенно изводить. Ему нравился благородный Дарий, более того, он лично тренировал будущего князя. Но его вполне устраивала отрешённость дочери к противоположному полу. Успеет ещё влезть во все эти узы по самую шею.

Сама же Висса втайне начала подозревать драгоценную внучку в любви к девицам, и после слов зятя решила благоразумно и красноречиво промолчать, сделав крошечный глоток из кубка.

«Кровь густеет и требует свежей», — подумала она, глядя на Вхара. Трагическим и жестоким доказательством этой истины послужила судьба матери Асгетт, чья нить оборвалась при родах. Башши с самого начала прозревала, чем всё закончится. Два огненных рода, разница между которыми крылась лишь в ярости пламени, сплелись воедино и неистовым жаром дотла выжгли ту, что взрастила их общий плод. Видение показало ей грядущую смерть, но она всё равно зачала дитя, пойдя наперекор воле царицы.

Висса примирилась с выбором дочери: раз Башши взошла на жертвенник, значит, так предрешено Древом. Иблис никогда не ниспосылал подобную мощь просто так: то было одновременно величайшим благословением и страшным проклятием.

Карой стала безвременная потеря первенца. Отрадой — рождение Асгетт. Воистину, за всю историю Венца ещё не пробуждалось такой силы, и непомерной была цена её появления. Дети и так даровались потомкам в муках, и чем дольше девицы противились продолжению рода, ожидая столетиями лучшей табуретки, чтобы поудобней присесть — тем кровавее дань они платили после. Царица больше не собиралась отсчитывать этот откуп, и уж тем более не желала подобной участи для любимицы.

Но наследница доводила до раздражения, до порыва схватить за плечи и развернуть к зеркалу: смотри же, дурочка, какое оружие тебе выдали боги.

Юное дарование, разумеется, гнушалось своей природы. Взор её скользил сквозь ленты, парадные украшения и восторги, выискивая там намёки на очередную беду, в которую можно влезть по уши. Митэя же, старшая внучка, была куда умнее. Постигла, как чуть склонить голову и поймать серьгой блик. Как улыбнуться не слишком широко, но достаточно, дабы молодой воин позабыл, зачем пришёл. Как позволить ресницам опуститься на миг дольше положенного, как говорить тихо — так, чтобы мужчина сам наклонялся ближе и потом считал это собственной идеей.

Это умение, по мнению Митэи, было не даром. Дар можно растратить по глупости. То была монета, которую принимали в любом зале, у любых ворот и почти в любой постели. И если уж судьба вручила тебе такое богатство, следовало тратить его как подобает.

Висса бросила последний взгляд на Асгетт, поправила складку на рукаве и улыбнулась.

— Я всё подготовила, ступай. Взрослые ещё немного поговорят о делах.