Венец из Пяти Ветвей

Два совершенных чудовища замерли друг напротив друга.

– Не расстраивайся, Геда, – голос бога звучал шипяще. – Я принёс тебе подарок.

Божество поднялось с постели и, невесомо ступая по полу, приблизилось к Асгетт. Нежно обхватив ладонь принцессы своими когтистыми руками, оно подняло её запястье чуть выше и тягучим движением надело на тонкий девичий палец массивный перстень.

– Нравится? – Касарит зашёлся в лукавой, змеиной ухмылке, а в глубине очей проглянул детский восторг от собственной проказы.

Асгетт опустила взгляд и обомлела: чужеродным грузом на пальце покоилось то, что эта божественная сущность давеча отгрызла у жнеца вместе с куском перчатки. Чёрный металл всё ещё хранил магию теней и зловеще поблёскивал в тёплом свете.

– Удивил так удивил... Как ты так исхитрился? – ошарашенно выдохнула Асгетт. Она заворожённо изучала трофей, судорожно пытаясь осознать случившееся. – Великий древний бог стал подрабатывать карманником в грязных переулках?

– Настоящий артефакт щенка я сожрал, – он стукнул острым когтем по перстню, а затем приглушённо добавил: – К слову, палец, который я попутно пытался ему отгрызть, оказался на редкость невкусным.

Нахмурившись, Асгетт тщетно пыталась связать обрывки случившегося в единую картину, задаваясь вполне логичным вопросом: «Что же тогда, бездна его подери, забрал жнец?»

– Некоторые подробности лучше не знать, – будто прочитав её мысли, Касарит утробно рассмеялся, обнажив два ряда бритвенно-острых резцов, не оставляющих сомнений в его хищной природе. – Но я уверен, мальчишка остался в полнейшем упоении от моего скромного сувенира.

В конце концов, жнецы сами были виноваты – не стоило оставлять на мостовых Ям столько покойников, провоцируя бога на творчество. Вместо вожделенного артефакта командир бережно унёс с собой кусок плоти, до краев пропитанный отравой рек – секундная ловкость лап и масса незабываемых, хоть и очень мимолётных эмоций для безликого воина.

– Подобную роскошь способна купить лишь казна могущественных родов, – изрекло божество и сделало шаг назад, плавно отдаляясь. – С такой реликвией навеки можно позабыть страх перед смертным часом. Оберег наделён волей и сам станет щитом, учует направленное острие, отведёт губительную сталь и закроет владельца там, где реакция бессильна.

Замерев на мгновение, Асгетт разразилась заливистым, оглушительным смехом, заполнившим всю опочивальню. Хорошая получилась партия. Отсмеявшись, она сорвала металл и опустила на комод: артефакт кусался, упрямо храня верность лишь прежнему господину.

В ту же секунду интерес к выходцам из Долины окончательно угас. Даже на расстоянии треклятый жнец умудрился подгадить. Оставалось тешить себя мыслью, что носить украшение, которое сидело неловко и было безнадёжно велико, совсем не хотелось.

Такое гадство даже в голодные времена не удастся продать, прижми нужда. Кому нужна вещь, норовящая переломать суставы любому покупателю? Но Асгетт грело осознание, что командир в итоге остался без защиты, уязвимый перед любой опасностью. Пусть эта каверза выйдет ему боком при первой же встрече с клинком.

– Хороший подарок, – Асгетт завалилась обратно в постель, забираясь под бок к божеству, которое уже примостилось там. – Спасибо.

Касарит хмыкнул и ладонь его бережно прошлась по её волосам, перебирая пряди. Он просто хотел порадовать девчонку. Пусть бог не знал привычных чувств, но за годы привязанности уяснил одну истину: когда маленькая принцесса грустила, собственное нутро выворачивало словно от невыносимой хвори.

И сейчас, глядя на счастливый, улыбающийся лик, хранитель рек жаждал одного – найти безликого жнеца и живьём сожрать. Медленно. С костями и бронёй.

Даже если придётся долго и мучительно давиться.

Глава 3

Империя, ведомая слепой гордыней и верой в то, что весь континент обязан склониться перед её знамёнами, развернула военную кампанию. Высокомерный государь рассчитывал в союзе со жнецами растоптать Павиру вместе с Вольными землями всего за шесть месяцев.

Равель, ныне правящий Шах, объединение с имперцами считал мудрым и дальновидным шагом. Цина же видел в этом очередную глупость – сделку, рождённую не прагматичным расчётом, а наступающим старческим упадком. Каменная Долина и без чужой помощи могла бы поглотить непокорный удел за одну-единственную ночь.

Племена дикарей, казавшиеся слишком ничтожными даже для презрения, никогда не представляли для них угрозы. Но Цину занимало вовсе не это. Вопрос выгоды оставался открытым.

К чему им вообще сдались эти территории?

Их народ совершенно не интересовали скудные ресурсы окраин, лежащих далеко от родных границ. Беспородные женщины, с отчаянным безумием перерезавшие глотки себе и своим визжащим выводкам ради спасения от неизбежного надругательства, не вызывали у воинов даже мимолётного вожделения. А мужчин и юношей в рабство они не брали – слишком слабы и бесполезны.

Но гораздо тревожнее было иное. За узкими пределами этого мелкого, упрямого государства простирались пустоши, о которых даже древние карты предпочитали умалчивать. Края, окутанные маревом, где сам воздух был отравой, а горизонт терялся в серой, безжизненной дымке.

Венец. Якобы так некогда именовались опасные земли, чьё имя теперь хранят пожелтевшие свитки храма Мира. Согласно легендам, которыми матери любят пугать непослушных отпрысков перед сном, эти просторы когда-то цвели и вызывали всеобщую зависть. Ни одна война не могла сокрушить оплот из пяти правящих династий, а населявшая их раса – жившая, подобно жнецам, тысячелетиями – хранила свою кровь в строгой чистоте, отвергая союзы с иноверцами.

Но затем пришла нещадная Кара и пронеслась неумолимым тараном, ударив по Венцу. По воле Бога Касарита царство было стёрто с лица мира и потоплено в реках. Чтобы не отдать души своего народа Бездне, божество пожрало всё живое, что было под его защитой.

С тех пор чёрные воды кишат телами, превратившимися в проклятых чудовищ – искажённых, терзаемых вечным, неутолимым голодом. Конечно, никто не видел жутких созданий воочию: всякий, кто осмеливался приблизиться к берегам, назад уже не возвращался.

Цина сомневался в правдивости древних свитков. За пятьдесят тысяч лет, прошедших с момента последнего визита Бездны, можно и не такие сказки придумать. Свидетелей-то не осталось. И уж точно он не верил ни в какое божество, скрывающееся в ядовитом болоте. Но был вполне уверен в том, что не испытывает ни малейшего желания проверять, какие твари могут выползти из этих вод, если их потревожить. Хищник слишком хорошо знал цену собственной силе и понимал, когда даже могучему зверю следует держаться на почтительном расстоянии от чужих охотничьих угодий, дабы однажды самому не стать добычей.

Дед Равель выслушал доводы всех сторон и вынес приговор, от которого не было отступления. Союзу быть. Империя обещала щедро осыпать жнецов за помощь золотом, однако истинной ценой сделки стала не казна, а кровь: имперская принцесса, чьё имя уже давно превратилось в легенду –совершенная, недостижимая.

Самому Цине было глубоко безразлично. Он давно пресытился покорной красотой и явно не испытывал ни малейшей потребности в брачных узах. Брак для него оставался не более чем политической необходимостью – инструментом для укрепления власти над Долиной и железным союзом с голодной до чужих земель Империей. Жена окажется высокородной, а значит, достаточно ценной, чтобы носить его имя и потрудиться родить наследника.

Вот только кровь не хотела разбавляться, яростно кусаясь. И потому потомство жнецов неохотно шло в этот мир: обычно оно дохло вместе с той, что смогла понести. Случаи, когда иноземкам все же удавалось выносить это бремя до срока, можно было пересчитать по пальцам одной руки. А чтобы сосчитать младенцев, сумевших сделать хотя бы первый вдох, хватило бы и одного пальца.

В Каменной Долине, несомненно, были женщины их собственной, чистой крови. Однако в ничтожно малом количестве: Ночь предпочитала даровать им мальчишек, скупо пренебрегая дочерьми.

И даже если принцесса сотворит невозможное, она все равно неизбежно подохнет в скором времени. Даже помогать не придётся – никто в этом мире не жил так долго, как жнецы.

Только бы ему самому кто-нибудь не помог отправиться на тот свет.

Вместо одной-единственной победоносной ночи или шести месяцев, как планировала Империя, Павира преподнесла им совсем другой подарок – три года изнурительной, кровавой войны.

Тысячи имперских жизней стали ценой этой горькой иллюзии. Безликие жнецы, чьё ремесло сводилось к быстрой и беспощадной резне, превосходили любых воинов на континенте, а тем более союзников – закованных в золочёные доспехи имперских рыцарей. Их полное отсутствие ума и блестящие латы лишь облегчали задачу тем, кто умел находить зазоры в сочленениях доспехов.

Однако даже они, непревзойдённые мастера теней, были неприятно удивлены, когда забирали тела павших братьев с поля боя.

Неорганизованные дикари, которые прежде хаотично и глупо сражались в мелких стычках в Ямах, внезапно явили миру пугающую тактику. Слаженно, шаг за шагом, будто научившись терпению, они начали вытеснять чужаков с границ Павиры, а затем и вовсе погнали их по территории Вольных земель, словно волки потрёпанное стадо овец, оставляя за собой выжженные поля и тлеющие трупы, аккуратно сложенные в пирамиды.

Худые, высокие мужи в развевающихся накидках поначалу казались воинам Долины неинтересной и лёгкой добычей – жалкой дичью, о которую не стоило даже пачкать клинки. Но когда павирцы схватились за копья да взяли в руки по два изогнутых лезвия и с безумной, почти священной яростью закружились в смертоносном танце, исход всей кампании начал стремительно и необратимо меняться. Словно сама земля решила напомнить завоевателям, что не всякая кровь проливается легко.

Они двигались неумолимо и безостановочно, сплетая вокруг себя живой стальной щит, из которого невозможно было вырвать ни одного бойца. Никто не мог приблизиться на расстояние удара – их строй оставался целостным, словно состоял не из плоти, а из острых шипов. Их выносливость превосходила всякое разумение, и хотя жнецы ещё могли бы справиться с этим упорством, скорость и реакция павирцев превратились в непреодолимую преграду для захватчиков.

В ближнем бою спасала лишь тёмная магия, которую они призывали с отчаянным хладнокровием. Имперцев же не спасало ничего. Их косили целыми шеренгами, как бесполезную траву, и золото их нагрудников лишь ярче сверкало под потоками собственной крови.

У Цины упорно не сходилась картина этой войны. Дикари не могли научиться так драться за столь короткий промежуток времени. Будто кто-то направлял их клинки и тенью стоял за спинами, диктуя правила игры.

Он раздражённо сжал кулак, и на покрытых рисунками пальцах тупо заныл старый след от укуса. Вдобавок ко всему эта псина, ухитрившаяся стащить родовой перстень, оставив взамен кусок смердящей плоти. Без оберега приходилось тяжело, и на коже, что давно отвыкла от увечий, проступали новые шрамы.

Наследник Долины иногда возвращался к тому каменистому обрыву, пытаясь разгадать аномалию: тело морока, рассыпавшееся серым прахом, полное отсутствие искры души, бесследно исчезнувшая животина и въевшийся в ноздри запах...

Однако призрачный аромат в мыслях быстро сменился вполне реальной гарью – плохие вести догнали его на полпути к дому: воины Триты, как сорвавшиеся с цепи, обрушились на приграничные провинции Империи с почти одержимой жестокостью. Вдохновившись подвигами Павиры, они выжигали сытые, цветущие княжества дотла, оставляя после себя лишь чёрные поля, усеянные обугленными трупами, и дымящиеся руины, над которыми ещё долго висел сладковатый запах горелого мяса.

Трита, долго терпевшая возню у своих границ, открыла второй фронт. Обезумевшие от унижения имперцы не желали сносить новые потери – Император ответил радикально и без промедления – созвал Великий Совет.

Закон был непреклонен: при звуке зова все цари и подвластные им князья обязаны были немедленно сложить оружие и явиться в священный храм Мира, дабы разрешить спор словом, а не сталью. Никто не имел права игнорировать призыв, не рискуя навлечь на себя гнев всех народов одновременно. Ибо отказ означал не просто вызов – то было равносильно объявлению войны всему живому.

Для Цины вывод был очевиден: противостояние временно затихает и ему придётся сбросить пропитанную кровью броню, чтобы, облачившись в парадные ризы, сопровождать деда на фарс, именуемый миром. Он раздражённо повёл плечом, и в полумраке опочивальни глаза его сузились в холодные, кроваво-красные щели.

В храме Мира соберутся все: имперские павлины, которым придётся выказывать почтение; братья по оружию из Вархи; выродившиеся дома Саривии и владыка Павиры со своим отребьем...

Что-то в землях за пустошами начало меняться, и Цине это до бешенства не нравилось.

А ведь именно там, за дымкой мёртвых земель, скрывалось от всего мира благоденствующее государство.

Три года. Мимолётный срок для живущих тысячелетиями созданий. Но для Асгетт, запертой в безмолвии здешних земель, годы тянулись невыносимо долго.

Бессмысленное кровопролитие за границами пустошей она совершенно не понимала. Наполняло гордостью лишь то, что воины Венца были неописуемо слаженны и превосходны в бою.

Цэсса с гербом огненного стихийного исполина, принадлежавшего отцу, царю Вхару, намертво укрепила рубежи Павиры, облачившись в одеяния союзников и взяв чужие стяги. Пустынные воины по праву считались вторым из самых безжалостных клинков: в раскалённых дюнах они изо дня в день сражались с порождениями песков, выползавшими под покровом ночи. Бесстрашные, закалённые зноем, эти несокрушимые бойцы стали для Павиры главным щитом.

Первым же разящим оружием Венца считался Катрат, чьи окутаны туманами глухие леса и топи были непроходимыми. Здешние дебри взрастили существ, которые в своей свирепости были куда опаснее малахоров из касаритовых рек. Девы с пастью, полной острейших зубов, прямо во время боя меняли облик, превращая тонкие руки в длинные когтистые лапы. Они заживо рвали плоть врагов, насылая кошмарные, сводящие с ума видения на каждого, кто осмеливался взглянуть в их золотые глаза.

Женщина, заменившая ей мать, была родом оттуда. Дремучая, словно само мироздание, она растила Асгетт вместе с её названной сестрой, Сабари. Творения Иблиса с длинными, белоснежными волосами, мать и дочь – как и всякая из Катрата, – обладали тем качеством, которое могло затмить любую чужеземку: они были способны попросту сожрать конкурентку. В еде эти лесные создания привередливостью не отличались.

Дорогая матушка стала учить Асгетт взывать к дару Великого Древа с того дня, как та уверенно встала на ноги – дитя ещё не говорило, но уже училось охотиться и красться как дикая кошка. Небрезгливость к плоти и крови стала закономерным итогом их совместной жизни.

Не меньше повлиял на её жизнь и Дарий – наследник плодородных равнин, где носились лютые ветра и вольные кони.

Княжеский сын, совсем молодой, всего-то четыреста лет от роду, был одним из самых близких наставников девочки. Именно у него Асгетт, заворожённо наблюдавшая за тренировками, переняла фанатичную любовь к копьям.

Теперь же во главе одного из легионов, преследовавших чужаков в Вольных землях, стоял именно он.

Первая сталь Просторов обладал качеством, внушающим союзникам благоговение: статный, с идеальной осанкой рождённого в седле всадника, он нёс себя с истинным достоинством.

Дарий всегда предпочитал свободные одежды, даже в бою, а его длинные чёрные волосы полотном рассыпались по спине, обрамляя лицо, словно высеченное искусным скульптором. Хоть в глазах зелёного цвета и сквозило величие, но за обманчивой утончённостью скрывался превосходный воин, получивший образцовое воспитание.

Он сражался длинным, идеально сбалансированным копьём, лезвие которого пело в руках, выкашивая ряды противников на дистанции, недосягаемой для их мечей. В движениях не было хаоса или грязной ярости – каждый выпад, каждый разворот был выверенным, почти церемониальным жестом.

Магия его полностью подчинялась безупречной дисциплине: удушливый зелёный смог, который он призывал по щелчку пальцев, расстилался по полям идеальным, плотным ковром и был способен мгновенно забить лёгкие всего дышащего, выжигая врагов изнутри. Но в нынешней войне подобная сила не требовалась – воины оберегали тайну своего существования и сокрушали противников исключительно сталью.

И теперь, сидя в парадном зале дворца Ца'трии в резном кресле и слушая доклады, Асгетт ловила на себе явные, недвусмысленные знаки внимания всадника. При виде его благородных жестов она едва сдерживала ехидную улыбку.

Царица действительно как в воду глядела – Великий Совет был созван.

Дарий, как и всегда, холодный и собранный, восседал от Асгетт по левую сторону. А по центру, вальяжно откинувшись на спинку, расположился её отец. Неудивительно, что мать когда-то ослушалась бабку и завладела этим демоном.

Вхар, царь Цэссы, дышал неподъёмным, царственным зноем. В его облике не было ни капли утончённого аристократизма Дария – только давящая, сытая роскошь самого богатого южного дома.

Одеяние царя, состоящее из свободных бежевых тканей, было распахнуто, открывая мощный смуглый торс. Длинные каштановые волосы ложились на плечи тяжёлыми волнами.

Он любил золото и носил его с вызывающим, варварским извращением: бесчисленные тонкие цепи путались у него на груди, запястья закрывали массивные резные наручи, а пальцы с чёрными, острыми когтями были сплошь усыпаны перстнями. Взгляд, залитый раскалённой медью, был отягощён кошачьей полудремой. У них с Асгетт был одинаково хитрый разрез век, да и нрав во многом совпадал... Вот только характер у родителя был абсолютно несносным.

– Где твоя бабка? – возмутился он, и вибрирующий голос эхом разнесся под высокими сводами залы.

– Не бабка, а Асеки Иблис бен Касарит, – не поворачиваясь, ровным тоном поправила Асгетт, рассматривая ногти.

– Я так и сказал, – отец раздраженно качнул головой, отчего серьги в ушах негромко звякнули.

На самом деле Вхар уважал божественную суть царицы. Но в песках правил иной бог. Он буквально являлся порождением этой силы – сыном карающего пламени пустыни, созданным из первобытного огня. И потому ему изначально было свойственно пренебрежение к чужим авторитетам.

В этот момент двери со скрипом разошлись, и в помещение плавно вплыла Висса в своём традиционном белоснежном платье и красном плаще.

– Хвала великому Иблису, явилась! – шумно выдохнул Вхар. – Я тут почти закончился, пока ждал тебя.

– Когда ж тот день придёт, когда ты закончишься, – холодно и иронично отозвалась царица, даже не замедляя своего шага. – Одно меня искренне радует в твоём здесь нахождении – это собрание закончится быстро. А не как обычно, на рассвете второго дня.

Висса остановилась у подножия тронов и окинула зятя взглядом:

– В одном помещении с тобой больше двух часов может провести только самый сильный духом. И это, заметь, если ты вообще рот открывать не станешь.

Вхар оскалился в ответ, сверкнув идеальными длинными клыками, и подался вперёд:

– Сильна ли ты духом, старуха?

– О, помилуй. Я и часа не выдержу. – парировала царица, и на её губах заиграла тонкая ухмылка. – Нервы с возрастом не к черту. Не мне тебе рассказывать.

– С вашими собраниями… Думал, приду позже, как раз закончите, а вы даже не начали.

Массивный, седовласый великан Ликой вошёл в зал грохочущей по мрамору поступью, явно пребывая в скверном расположении духа. Начищенные до блеска доспехи тускло отсвечивали, а аккуратная серебряная борода сердито топорщилась.

Следом за ним, грациозно скользя в тени отца, шла Митэя – двоюродная кузина Асгетт и единственная дочь князя Илеи. Княжна была одета в струящееся лёгкое серое платье. Её глаза кристально–голубого цвета обрамляло золотое каймление, а локоны венчали голову точно драгоценная корона. Серебряный медальон на тонкой шее мерцал в такт дыханию, выдавая скрытую внутри магическую искру, способную превратить любого в вечный лёд.

Ликой глянул на присутствующих, остановил взор на наставнике Асгетт и осклабился.

– Дарий, дорогой! Как хорош, а, Владыка? – громогласно обратился названый дядя к Вхару.

– Хорош, – лениво подтвердил царь, перебирая кольца на смуглых пальцах

– Да-а-арий, – протянул Ликой, подходя ближе. – Так ты мне уже нравишься, ни дать ни взять. Сколько душ забрал у горного хребта?

– Я не считал, Князь, – бархатным голосом отозвался Дарий, даже не шелохнувшись под этим давящим авторитетом.

– Привратница! – рявкнул Ликой, оборачиваясь к затенённому углу чертога.

Из тени бесшумно выступила служительница Иблиса. Окутанная в ритуальные золотые одежды, она сверкнула скрытым взором и безэмоционально, холодно отчеканила:

– Четыреста пятьдесят три. Но должен был забрать больше.

– Ну ты посмотри на него. Жеребец! – князь Илеи восхищенно хлопнул себя по окованным сталью бедрам. – Ещё и скромный! Не хотел на фоне других бахвалиться.

Дарий приглушенно, устало вздохнул, слегка качнув головой, отчего шелковистые тёмные пряди скользнули по плечам.

– Князь, я начинаю тебя бояться, – невозмутимо заметил он, хотя в тоне прорезалась тонкая ирония. – Мне уже в моменты уединения твой оскал из кустов мерещится.

Ликой громогласно рассмеялся, и треск ломающихся костей в голосе заставил задрожать золотые подвески в ушах Вхара.

– Кстати говоря, этот племенной наследник Просторов отказался от… от скольких девиц он отказался?

– От двадцати двух, – бесстрастно отозвалась привратница из-под капюшона.

– От двадцати двух! – взревел Ликой. – Там такие кобылы породистые были, что только поводья держи да ноги свесь, сами куда нужно поскачут. А этот всё на дикую и необъезженную смотрит, вместо того чтобы ей в рот… удила вставить. Двадцать две!

Асгетт, сидевшая в своем кресле, прикусила изнутри губу, пряча ухмылку. Она прекрасно понимала, в чей огород сейчас был брошен этот камень.

Митэя, наблюдавшая за отцовским спектаклем чуть поодаль, лишь едва заметно хмыкнула, скрестив руки на груди.

– О, прошу, не обращайте на меня внимания, – Дарий обреченно прикрыл ладонью глаза, понимая, что Князя уже не остановить.

– Умён, высок. Воспитан! Слышали такое слово? – Ликой зашагал по залу, активно жестикулируя руками. – Чистейшая, кипящая древняя кровь, но при этом спокоен, умеет укрощать свой нрав. И горяч, если нужно укротить чужой! Один из лучших воинов, что наравне сражался и учился у лучших. Хоть и силён как тот... этот самый, при этом не-е-жен. Или что там вам, девкам, ещё нужно? Да будь я бабой, я бы прям тут ему отдался!

– А как же любо-о-овь? – со смешком протянула Митэя, расслабленно оттолкнувшись от колонны.

Она прекрасно знала о равнодушии своей младшей кузины ко всем ухаживаниям и намеренно пыталась увести опасный разговор в другое, шутливое русло.

– Любовь? – Ликой резко остановился, и его седая борода воинственно дёрнулась. – Что от твоей любви останется, когда ты будешь детей рожать своему ободранцу, или кого ты там мне присунешь? Наследников, что на него как отражение водной глади похожи будут. Ждать будешь его в постели, пока он под звёздным небом других трахает и сказки им о любви рассказывает. Те сказки, что он до этого рассказывал тебе. Тут сказочников по молодости – воз и телега, и не маленькая. Один лучше другого, хоть басни пиши. На ходу выдумывали, да так складно, что сами Боги верили.

Князь весомо припечатал ладонью по рукояти своего оружия.

– Клятва! Вот это уже совсем другой разговор. А похоть сказочника, что так любит дарить мимолётное в обёртке любви, покинет его уже к утру. Так что же у тебя останется в итоге? Пыль!

– А если у него естество не такое? – задорно поинтересовалась Асгетт, издевательски вскинув бровь и косясь на стремительно бледнеющего от безупречного воспитания Дария.

– Какое не такое? – искренне возмутился Ликой, округлив глаза. – Иблис мне судья, да оно у всех одинаковое! Или думаешь, где–то есть волшебное?