Венец из Пяти Ветвей

Принцесса сделала это с удовольствием: поднявшись, она зашагала под шепотки к выходу. Двери сомкнулись за спиной, и в прохладных коридорах дворца разлился сладкий аромат Древа.

Рвения присутствовать на обряде не было, а необходимость насыщаться общим воздухом с высокородными иноземцами вызывала искреннее негодование. Но вот разыграть из себя неотёсанную павирку — это придаст светскому лицемерию хоть какой-то смысл. В животной дикости они, в конце концов, были почти родственниками.

Посетила шальная мысль: почтит ли своим присутствием тот жнец из Ям? Лицом он, может, и не вышел, но вот вид со спины оказался на удивление недурён. Надо обязательно прихватить его перстень — исключительно ради поддержания беседы.

Асгетт коротко встряхнула локонами, отгоняя кровожадное предвкушение. Игры подождут. Пора выполнять свой долг, ваше высочество.

Глава 4

Пространственные переходы ордена работали безупречно. Без вспышек, грохота и торжественных завихрений, которыми любили хвастаться маги помельче. Хранители размыкали саму ткань вселенной — тонко, аккуратно, как отодвигают тяжёлый полог перед гостем.

Ещё секунду назад над головой шумела раскидистая крона, а в следующее мгновение в лицо дохнуло прохладой пантеона.

Холод здесь был особенный. Не зимний и не подземный — храмовый. Настоянный на камне, благовониях, старом золоте и тысячах молитв, которые веками впитывались в стены.

Асгетт невольно приросла к месту. Перед ней раскрывался главный священный чертог. Колонны уходили вверх так далеко, что терялись в сумрачной голубизне сводов. Между ними висели длинные полотнища с вышитыми символами богов — выцветшие от времени, но оттого более весомые. Под ногами тянулся пол, испещрённый тонкими прожилками серебра; в трещинах угадывались то реки, то горы на карте мира.

Другим властителям, чтобы попасть на Великий Совет, приходилось проделывать путь куда менее изящный. Они стягивали войска к границам, выслушивали оскорбительно вежливые расспросы на контрольных рубежах, исходили желчью перед закрытыми заставами и, сжав зубы, ждали высочайшего позволения Хранителей на активацию сложной системы переходов. Послы мёрзли в пограничных павильонах, чародеи спорили с писцами о печатях и допусках, а воины бряцали оружием ровно до тех пор, пока не вспоминали, что в этих пределах даже цари обязаны говорить тише.

Но для Венца устои не слагались. Они не просили дороги — им её расстилали. Не потому, что боялись. Во всяком случае, не только поэтому.

Отношения между дочерьми Иблиса и Хранителями издавна были тёплыми; настолько древними, что никто уже не помнил, где в них заканчивалась дипломатия и начиналась клятва. Их связывали давние битвы и забытые договоры.

Как и всякая, коей предстоит носить сан Асеки Иблис бен Касарит, Асгетт уже посещала обитель раньше. В детстве — чтобы склониться там, где требовал обычай. Позже — чтобы проявить должное уважение к божествам, которые, если говорить прямо, были и её покровителями.

Тут они были не главными. Не первыми. Не теми, кого восхваляли в доме перед рождением или войной. Но всё же достаточно почитаемыми, чтобы не отворачиваться от их алтарей.

Древо Иблис — божество жизни. Его ветви держали небосвод, огнево густой смолой текло в венах потомков, а цветы раскрывались там, где душа была готова вернуться. Не той же самой — нет, такие глупости оставляли храмовым утешителям, — но очищенной, перемолотой временем, обрётшей новый побег, имя, плоть.

А под Древом, в темноте, куда не доставал ни солнечный свет, ни милосердие мольбы, уходили коренья Касарита — бога смерти. Его яд держал тех, кто уже никогда не возродится: предателей, душегубов, клятвопреступников и тех несчастных, чья сущность истончилась настолько, что новый бутон из неё уже не мог пробиться.

В чёрной глубине небытие не карало и не прощало. Оно топило и удерживало.

И в этом, пожалуй, заключалась суть веры Иблис бен Касарит: жизнь не отрицала смерть, а смерть не враждовала с жизнью. Древо тянулось вверх только потому, что корни уходили вниз. Цветение было возможно оттого, что под ним лежала мгла, принимающая всё, чему больше нельзя возвращаться.

Хранители же, как и Трита, поклонялись сёстрам-богиням — Ведающей и Карающей. Одной, что знала сокрытое и помнила забытое. Другой, что приходила следом, когда знание уже не могло спасти. Они верили истово и без сомнения: в жилах обетников течёт их суть, и сами они — прямые потомки. В храме им молились с благоговением. В Трите — с голодной, фанатичной преданностью.

Но истина лежала на поверхности: сёстры не стояли идолами и не являлись богинями в том смысле, в каком их привыкли величать. Они сами породились от Древа. Вернее сказать — дочери Иблиса ими и были.

Не избранницами, а продолжением — плотью от плоти Древа, памятью его и судом. Все иные, обитавшие за пределами пустошей, были травой, взошедшей на почве, вскормленной под тенью Иблиса. Увы — большая часть поросли давно обратилась сорной: растущей вдали, жадной до света и позабывшей о родстве.

Народы Венца, напротив, были ветвями и листьями, густо сплетавшими могучую кущу. А опорой, держащей всё это величие, оставалась сама царица.

И даже если Древо однажды начнёт умирать, гниющие листья без остатка отдадут свою силу ветвям, а ветви — исполинскому стволу. Но если и он обратится в труху, под надёжной защитой корней, уцелеет крошечный росток. И на выжженной дотла земле он когда-нибудь распустится.

У каждого своё место. И потому, ступая в святилище, Асгетт всегда опускала голову безупречно низко. Почти достаточно, чтобы скрыть усмешку.

Здесь молились её богам. И, в некотором смысле, ей самой.

Но всё же каждый раз она чувствовала одно и то же: детское желание выпрямиться, поправить рукава и не дышать слишком громко. Эти стены умели напоминать самым гордым, что до них здесь уже грешили, падали ниц и клялись. И будут делать это ещё долго после того, как очередной Совет превратится в пару сухих строк в летописи.

Ночная молитва закончилась на рассвете, но оказаться в своих покоях Асгетт удалось далеко не сразу. Ближе к полудню, когда храмовый комплекс окончательно ожил, Хранители лично провели принцессу через тайные потерны. Они намеренно миновали общие галереи, где высокородным гостям полагалось чинно сталкиваться друг с другом под присмотром десятка лишних глаз.

Её разместили в самых роскошных покоях, скрытых от посторонних и утопающих в шёлке и благовонном полумраке. До официального начала Совета оставался день, и девушка могла бы наслаждаться всеми благами храма Мира в абсолютном уединении.

Если бы не один наглый спутник.

Касарит увязался за ней вопреки всем правилам приличия, здравого смысла и, вероятно, сразу нескольким священным запретам. Он счёл забавным прийти туда, где кланялись ему и его отрокам, — и теперь развлекался тем, что с видом оскорблённого гостя находил недостатки буквально во всём.

— Вино разбавлено, мясо пережарено, а от ароматических масел в чашах у меня разовьётся чесотка, — пожаловался он, ковыряя когтем дорогую резьбу на стене. — В истоках грязь и то была душевнее.

Асгетт скользнула взглядом по блюдам.

Насчёт мяса она была полностью согласна. Принцесса предпочитала, чтобы оно ещё немного бегало по тарелке — или хотя бы убедительно делало вид, что недавно могло. Эту пересушенную подошву есть было попросту невозможно. Благо, еда им требовалась не так уж часто.

Бог тем временем поддел крошечный завиток резьбы, с хрустом отколол его и задумчиво рассмотрел.

— И кто это делал? — спросил он с искренним отвращением. — У мастера были руки или храмовые уставы запрещают пользоваться пальцами?

— Потерпи. Скоро прибудут имперцы. Выберешь себе кого-нибудь пожирнее и успокоишься, — Асгетт, стоявшая перед огромной кроватью, устало вздохнула.

На бархатной подставке покоилась глухая ритуальная маска. Тёмный, поглощающий свет металл тускло отзывался на дрожание свечного пламени по краям. Узкие прорези казались слишком строгими, а изнанка источала терпкий аромат выделанной кожи.

Канон гласил: до официального объявления Великого Совета все без исключения правители, наследники и свита обязаны носить закрытые одеяния и личины. Никаких лиц, гербов, родовых цветов, фамильных украшений. Никто не имел права знать, кто проходит мимо по коридорам, молится в соседней нише или стоит за спиной у окна.

Лишь во время ритуала всё становилось явным.

Маски клали на длинный стол в середине зала, одну за другой, и только тогда называли громкие имена, владения и регалии. До этого мгновения в храме существовали не личности, а тени будущих переговоров — равные, безликие, и, как надеялись Хранители, достаточно сдержанные, чтобы не вцепиться друг другу в горло раньше времени.

Служители твердили, что обычай учил смирению. Принцесса же полагала, что причина была куда проще: так избегали кровной мести и случайных дуэлей до того, как властители успевали приступить к спору и торгам. Скрыв лик, можно было пройти плечом к плечу с врагом своего дома — и узнать об этом тогда, когда убивать его становилось невежливо.

Времени в запасе оставалось достаточно, и Асгетт решила посетить купальни. Ей жизненно необходимо было охладиться: едва она увидела, какие вещи царица велела собрать ей в дорогу, по телу тут же разлилось обжигающее пламя.

Докатившись до крайней степени злости, Асгетт всерьёз обдумывала возможность ходить голой. В этом, по крайней мере, было бы больше честности, потому что от присланных тряпок не было ровным счётом никакого толка.

Одеяния, бережно уложенные в сундуки, соткали из тончайшей и пугающе прозрачной белой ткани. Свободные рукава, струящиеся юбки, умопомрачительно глубокие вороты и вызывающие боковые разрезы, оголяющие бёдра. Флёр льнул к телу от малейшего движения, подчёркивал изгибы, ловил свет и становился ещё сквозистее там, где приличие требовало капли милости.

Асгетт посмотрела на одно из платьев. На первый взгляд — храмовая скромность, чистота, благочестие. На второй — издевательство, достойное царицы. Если Хранители предписывали носить закрытые одеяния, то Висса, очевидно, решила истолковать требование как можно более творчески. Формально материя присутствовала. Практической же пользы от неё не было никакой.

Кажется, она слишком хорошо разгадала затею. Коварная бабка, признававшая только собственные законы, явно рассчитывала, что в таком виде внучка станет главным развлечением дальних галерей. Если её там не пустят по кругу, то точно проводят взорами и мысленно разденут, хотя венценосная интриганка и без того избавила всех от лишней работы.

Служительницы ордена Вита'е Арбрис сжалились и даровали несчастной ритуальный плащ с капюшоном — плотный, грубый, грязно-соломенного цвета. Из всего безобразия он стал единственной вещью, которую Асгетт готова была признать пригодной для жизни. Лоскуты же она продолжала перебирать с таким выражением лица, будто Висса прислала не наряды, а личное оскорбление, заботливо сложенное в стопки.

— У нас ведь нет домов терпимости. Где она это гадство отрыла? — яростно прошипела Асгетт, отбрасывая в сторону очередную находку. — Поганая бабка!

— Не поганая бабка, а Асеки… — начал Касарит, развалившийся на диване с видом существа, которому чужой гнев заменял хорошее поило.

— Я так и сказала! — отрезала Асгетт, а затем резко перевела глаза на бога. — Ты можешь её сожрать?

— Могу, — он заинтересованно приподнял голову. — Костлявая, правда… Но если желаешь...

— Желаю.

Схватив маску и накинув на голое тело халат, просвечивающий как решето, Асгетт взглянула в зеркало. Струящаяся ткань молочным туманом легла на плечи. Глубокий вырез едва прикрывал грудь, а очертания наготы проступали сквозь шёлк так отчётливо, будто Висса лично позаботилась и об этой мелочи. Даже наброшенный поверх плащ не спасал положение: полы этого бесстыдства при каждом шаге издевательски скользили, заставляя рычать от досады.

Едва она переступила порог, Вита'е Арбрис вызвались проводить принцессу до дверей и настойчиво, с приторными улыбками принялись зазывать на вечернее таинство. Асгетт отнекивалась всеми правдами и неправдами.

Наконец избавившись от настырных провожатых, она с облегчением выдохнула, твёрдо решив, что просидит в воде до тех пор, пока не покроется чешуёй или не превратится в жабу — лишь бы её больше никто не трогал.

Купальни встретили благодатной свежестью. Чаши из светлого мрамора были наполнены до краёв, и над ними поднимался пар, веющий диким лотосом и мятой. С тихим стуком опустив личину на бортик, сбросив плащ и ненавистное тряпьё, Асгетт плавно сошла вглубь. Холод сомкнулся вокруг мягко и властно, забираясь под плоть. Запрокинув голову, она закрыла веки и почувствовала, как раздражение уступает место покою.

Кажется, миновало полдня. Заметно стемнело, когда принцесса решила наконец выбраться — или, скорее, не очень грациозно выползти. Резкий запах мяты намертво впитался в кожу и волосы. Коротко выжав тяжёлые пряди, Асгетт накинула на влажное тело халат и небрежно завязала его узлом на талии. Но когда она потянулась за маской и плащом — за спиной неожиданно раздался голос.

— Здравствуй, дитя.

Асгетт обернулась. «Это всё потому, что ты мало молишься, бесстыдница», — ехидно пропел рассудок. Он прозрачно намекал, что отбить колени на нудном обряде сейчас было бы настоящим спасением, а не наказанием.

Высокая фигура в серой мантии преграждала выход.

— Что за юное, прекрасное создание? — гостья стояла на месте, не делая попыток приблизиться. — Интересно, чья же это кровь?

— Лиха лесного, — нагло отрезала Асгетт.

Ей сейчас хотелось бежать, как перепуганной горной козе, оставляя за собой характерный след, но гордость и остатки здравого смысла удержали на месте.

Ну конечно. Тени Первозданных. Кто же ещё.

Государство Трита прежде не откликалось на зов Хранителей. Эти святые признавали только собственные святилища и обычно по чужим обителям не шлялись. Их мало кто видел воочию, зато о ходивших в народе слухах наслышан был каждый: о меловой белизне, словно каждая из дев вылеплена из воска; о полупрозрачных зрачках, в которых давно остыл любой огонь желания. Их голоса — хрупкие, шуршащие — напоминали сухой вереск, скребущий по столетней бумаге.

И главное — они умели смотреть на свежую кровь так, будто в тёмной влаге уже читали выписанный роком приговор: сколько положено ударов сердца и на какой тропе оборвётся чья-то нить.

Пиявки.

У неё на них определённо имелась врождённая непереносимость. Асгетт чуть вскинула подбородок, изображая почтение настолько оскорбительно, насколько могла, и заговорила, намеренно растягивая слова:

— Неужто это те, что по собственной воле пришли в здешнее место греха, а нерушимой верой своей освятили недостойное прибежище? Чем заслужено подобное благословение?

Она сделала паузу, чувствуя, как бешено колотится сердце, и хлёстко добавила:

— Что вы вообще тут делаете? Заблудились?

— Великий Совет обязывает присутствовать всех, — скрипуче отозвалась другая женщина, явно старше.

Она с величавой неторопливостью выступила не пойми откуда, будто тьма арки сгустилась и обрела очертания. Её мантия была чёрной. Высший сан — жрица Раа'си Ра'ми.

— Чудо, не иначе, — протянула Асгетт и всплеснула руками, ничуть не заботясь о том, что халат при этом опасно съехал с плеча и едва не позволил груди лично поприветствовать святых. — Нужно немедля вписать столь великое событие в золотые трактаты. Помнится, у Вита'е Арбрис есть целых четыре свободных часа в сутках. К чему им праздный сон? Теперь они могут с пользой потратить ночные бдения на восхваление поистине знаменательного дня.

— Каков нрав, — шёпот Раа'си Ра'ми проникал в самые потаённые уголки. — Неудивительно, ведь невиданный прежде союз боевым кличем течёт в этих жилах. Знатные дома так любят бахвалиться родословной, но по сравнению с этим густым вином их кровь — лишь разбавленная сурица.

Она принюхалась к замершему воздуху.

— Кисло-сладкий яд, упрямство могучих ветров и, полагаю, сами богини, крепко вплетшие свои хитрые лески в это наследство. Очень опасная смесь. Но то лишь растёкшиеся капли, застывшие внутри гравировок на лезвии. Сам же клинок выкован из иного материала.

Женщина сделала шаг, и чёрный подол зашуршал по мрамору. Она улыбнулась — не губами, а тоном.

— Основа — в своенравии и мятежном характере. А на дне затягивающих омутов глаз, неоспоримым правом повелевать всем, на что упадёт взор, таится дикое огнево, ставшее сердцевиной. И горит пламя не маленьким костром, а неукротимым лесным пожаром.

Она поклонилась — медленно, с безупречной учтивостью.

— Приветствуем. Для нас честь.

На губах Асгетт расцвела острая улыбка.

— А вы проницательнее, чем кажетесь с виду, — сказала она, окинув чёрную фигуру медным взором. — Неужто в ваших краях ещё осталась истинная сталь, а не только тупое, негодное железо?

Раа’си Ра’ми усмехнулась. В звуке не было обиды — лишь принятие удара.

— Как ни прискорбно это признавать, очень мало. Оттого она и столь ценна. Но смею заметить, ваш кузнец куёт непревзойдённо.

— Чтобы стать по-настоящему хорошим оружием, наша сталь сама выбирает мастера, что приложится к ней, — ответила Асгетт.

— Она воистину превосходна, и не наглядеться, сколько ни любуйся, — продолжала Раа'си Ра'ми. — Сталь, что не принимает выпады, а наносит их первой. Как, впрочем, недурны и наши железяки, не боящиеся ни сколов, ни сокрушительного натиска.

Асгетт начала в ускоренном порядке воскрешать в памяти все уроки тётки по словесному фехтованию:

— Ваше оружие — это множественность тел при единстве идеи, лишённой творца. Ибо вложена в них пусть и прочная, но бездушная суть. Словно отражение одного в бесконечности многих, они не имеют ни изящества формы, ни удобства. Какой клинок ни возьми, он заставит плечо ныть от непослушания, а рукоять оставит кровавые мозоли. Так к чему же девичьей ладони то, что не принесёт удовольствия?

В повисшей тишине ткань колыхнулась неожиданно резко.

— Девичья ладонь попросту ещё не знала столь грубой силы, — женщина в сером, что до этого безмолвно стояла у двери, начала подходить ближе. — Ей неведомо, как свыкнуться с тяжестью. Это придёт с опытом. А отсутствие драгоценных камней и мягкой кожи на эфесе просто не тешит взгляд, что наверняка привык к «изысканной» красоте.

Принцесса, выдерживая дистанцию, стала обходить массивную чашу по кругу. Поступь эхом гуляла под потолком, пока она старалась оказаться как можно дальше от двух неотступных святых. Девушка искоса поглядывала на воду, подумывая о том, чтобы попросту утопиться — лишь бы избежать продолжения пытки.

— Девичья ладонь предпочитает оружие, которое ляжет продолжением руки, как верный союзник, а не мучительным бременем, что нужно волочить, — лениво парировала Асгетт.

Она небрежно повела плечом, всем видом демонстрируя смертельную скуку, пока халат предательски прилип к спине, смазывая весь эффект высокомерия.

— Как отрадно, что мир всё ещё полнится металлом. Уверена, вам скоро начнут настойчиво предлагать все эти... изящные, маленькие и тонкие стилеты, что, несомненно, идеально подойдут под столь крохотные пальчики, радуя их послушанием и лаской. Такое нелепие даже швы в устье ножен не растянет. Тут нужно что-то побольше, — потешалась тень Первозданных. — Так утолите же любопытство. Какой клинок в союзе с вашей рукой принёс бы вам удовольствие?

— Вы мне начинаете нравиться. Но я не планирую размышлять о подобных союзах ещё десятки лет, ибо с усладой моя рука пока вполне неплохо справляется сама. И вам печься об этом, право, не стоит. — Асгетт держала нападки с самым невозмутимым лицом.

Параллельно она лихорадочно пыталась сообразить, что ближе: дверь или окно, в которое можно было бы выйти с минимальным ущербом для достоинства и халата. Хотя, да боги с ним, с тем халатом. И с достоинством тоже. Просто выйти. Немедленно.

— Даже наше оружие в тепле ладони смогло бы стать податливее, — тень Первозданных следовала по пятам, нарочито томно сокращая дистанцию. — Но всё же оно предпочитает ножны, в которых твердеет. Ежели пожелаете ощутить, насколько крепка эта сталь, вы вольны приютить клинок у себя.

Запутанность увёрток в речах пробила свод и уверенно стремилась к небесам. Асгетт остановилась и смерила собеседницу скептическим взглядом:

— Как бы по швам ничего не пошло.

Асгетт неожиданно для самой себя начала получать извращенное упоение от странного диалога. Кровь вскипала в жилах, а паника стремительно растворялась в диком азарте.

— Ножны растянутся, со временем. Нужно лишь немного смирения, за ним всегда следует награда, — тень Первозданных произнесла это с такой непроницаемо-благочестивой кротостью, будто зачитывала выдержку из священного писания.

— Поверю на слово. Ах, госпожа, как умело вы направляете скромные девичьи мысли в сторону греховных помыслов, — Асгетт приложила пальцы к груди, изображая смущение. — Как же приятно встретить того, кто способен доставить удовольствие не только своим большим клинком, но и правильно подвешенным языком. Редчайшее умение для обдёленных такими талантами краёв. Надеюсь, вы передали этот дар своим потомкам?

Она выдержала паузу, наслаждаясь произведённым эффектом:

— И как же отрадно, что мастера всё ещё делают поистине подходящие и смиренные для этой стали саркофаги. По размеру. Даже растягивать не придётся, ибо изначально они рождены принимать это бремя во всю грозную длину. Так пусть же они там и хранятся. Желательно — никогда оттуда не вылезая.

— К чему ей оружие, когда она способна сечь словом. Хоть смирением предки и обделили, благоразумно отдав всё нам, но вот непокорного огня влили с избытком, — подытожила Раа'си Ра'ми, склонив голову.

— Я бы вам поклонилась, да прошу простить, спина болит после молитвы, — Асгетт наконец дошла до дверей, оборачиваясь к ним в последний раз. — Боюсь, соверши я такое почтение, назад меня не сможет разогнуть ни один великий клинок, даже если он весьма стремительно войдёт в мои ножны. Госпожи.

— Спасибо, что уделили нам время, Иблис Бен Касарит, — хрипло рассмеялась тень Первозданных ей в затылок.

Маску и плащ, заблаговременно подхваченные, она натягивала на бегу, выпорхнув наружу так стремительно, словно шальная муха, что долго билась о стекло и наконец-то нашла открытые ставни.

«Иди и молись. Сию же секунду», — бился в черепе единственный приказ, пока Асгетт неслась по безлюдным коридорам.

И молиться желательно до самого начала Великого Совета. Исключительно на коленях и ни в коем случае не поднимая головы.

Глава 5

«Ах, сколь же беспощаден он – оазис безупречной красоты и бесстрастия. Каждое его слово, нареченное истиной, брошенное с надменным изяществом, – это яд, медленно растворяющий чужую волю. Он возвышается над толпой, облекая презрение в ленивые, тягучие движения чувственных губ. Если уж язык так умел, то на что же способны сильные руки и искусные пальцы, когда они перестанут быть праздными? Глупый ягнёнок выглядит лишь жалкой жертвой в этом храме высокомерия и в игре амбиций. Вот только... не слишком ли уверенно этот "агнец" ступает на алтарь? Что... если за кроткой маской невинной овечки прячется совсем иной зверь? Ведь порой, в момент наивысшей нежности, когда ворс кажется нежнее шёлка, из тишины рождается оскал. А под мягким руном может таиться терпеливый хищник, чьи клыки куда острее любых слов. Слова не предварят этот укус – он просто оборвёт вдох, вскрывая горло там, где ждали ласки.»

Отрезвление пришло вместе с прохладой дальних галерей. Асгетт постепенно замедляла шаг, на ходу затягивая завязки плаща.

Она направилась к молитвенному залу по полутёмным переходам, искусно обходя шумные компании прибывших гостей Храма. Окутанные полумраком помещения кишели фигурами в закрытых личинах. Приезжие сбивались в тесные стайки, чтобы взахлёб сплетничать и делиться первыми впечатлениями от съезда.

Прошмыгнув мимо очередной кучки высокородных дев, Асгетт за эти недолгие секунды услышала столько важных тайн, что едва сдержала едкий смешок под непроницаемой маской. Из шушуканья она во всех подробностях узнала, как выглядят и какие анатомические изъяны скрывают под полами одеяний молодые наследники запредельных земель; кто из заграничных принцесс слывёт первой красавицей, у какой из них благородная стать давно уступила безжалостному времени, и ещё множество совершенно пустых, глупых мелочей чужого бытия.