Венец из Пяти Ветвей

Вхар не выдержал и раскатисто расхохотался, отчего цепи на смуглой груди заходили ходуном.

Асгетт же стиснула зубы, изо всех сил стараясь сохранить царственное выражение лица, хотя внутри неё так же клокотал смех:

– Ну, может, там не дуб вековой, а прутик ивы? – не унималась она. – Как же таким наследников делать, коль так?

– Вы ведь, иблисовы дочери, так скачете этих наследников заводить, что аж волосы назад! – громыхнул Ликой, всплеснув руками. – Не догонишь, не найдёшь. Сук примотает. А если уж КТО-ТО снизойдёт до продолжения рода… ну-у… как-то намолим мы уже тех наследников. Вот все соберёмся и намолим!

Князь сделал весомую паузу, картинно оглядев притихшую залу:

– Если бы я сейчас говорил как отец сына, соверши мой отрок подобные деяния, я бы сказал, что он... ИДИОТ! Но как отец дочери, я говорю, что надо брать! Потому что ТАКОГО идиота мы больше нигде не найдём.

– Прямо сейчас брать? – поинтересовалась Асгетт, внимательно посмотрев на него.

– Прямо тут! Кстати о кустах... Всё у него там прекрасно, можешь не переживать. Что смотришь? Для тебя старался, всю задницу ободрал, пока по репейнику ползал, – Ликой утробно рассмеялся, подмигнув принцессе. – Вот такой. Жеребец!

– Вот такой, – внезапно изрекла Висса, выходя в середину чертога и совершенно бесстрастно разводя ладони, показывая пальцами явно больший размер. – Что смотришь, зять? Мы в тех кустах, в которые ты меня за шиворот тащил по тому репейнику, вместе сидели. Пить меньше надо.

В главном зале Ца'трии на секунду повисла гробовая тишина. Вхар даже рот приоткрыл от такого откровения, а Ликой ошарашенно переводил взгляд с ухмыляющейся Виссы на замершего Дария.

– В упор не помню… – наконец пробормотал седовласый титан, растерянно почесав бороду – А ну-ка…

Князь Илеи шумно подался вперед, наступая на бедного наследника Просторов, намереваясь залезть ему в штаны.

– Стоять, – холодно и отчетливо отрезал Дарий.

Он наконец поднял голову, осадив наступающего на него одним лишь жестом руки. В голосе не было паники – только выдержка первой стали, привыкшего командовать легионами.

Ликой на секунду замер от такой дисциплины.

– Тишина! – звучным, не терпящим возражений голосом оборвала балаган царица.

Она опустилась во главе массивного стола, и белоснежные одежды величественно расправились. Висса окинула присутствующих проницательным взглядом, задерживаясь на каждом чуть дольше положенного.

– Великий Совет начнётся через два дня. Асгетт, сегодня ты отправишься в храм Мира. Кому-то из нашего дома необходимо присутствовать на вечерней молитве.

– Так как я на дух не переношу эти унылые песнопения, – добавила она, – подобное сомнительное развлечение отныне часто будет входить в твои прямые обязанности.

Асгетт с таким чувством закатила глаза, что ей стоило немалых усилий вернуть их на место. Она откинулась на спинку кресла, будто сама мысль о храме физически её утомила.

– Не делай такое лицо, – Висса усмехнулась. – Оно у тебя всё равно недостаточно трагичное для мученицы.

Принцесса смолчала, да только медный взгляд её на миг стал острее, словно под тонкой кожей терпения уже проступило лезвие.

– Знаю, знаю, ты всю жизнь именно этого и желала, – подразнила её правительница, обнажив острые кончики клыков.

– Стоять среди служительниц, слушать, как храмовые певчие тянут одну и ту же ноту до тех пор, пока душа не начнёт сама искать выход из тела… Мечта, а не вечер, – продолжил расписывать перспективы Вхар.

– Заодно погуляешь, развеешься. На отпрысков великих домов поглядишь. Вдруг приглянется чей-то… – Висса явно планировала закончить фразу не так, как подобает царице.

– Не начинай, – глухо и уныло прервал отец и устало потёр переносицу.

Разговоры о мужчинах, коих с завидным упрямством совали его дочери чуть ли не силой, начинали Вхара откровенно утомлять. Ему искренне нравился благородный Дарий, более того, он лично тренировал будущего князя. Но при этом его вполне устраивала отрешённость девочки к противоположному полу. Успеет ещё влезть во все эти узы по самую шею.

Сама же Висса, которая в последнее время втайне начала подозревать свою драгоценную внучку в любви к девицам, после слов зятя решила благоразумно и очень красноречиво промолчать, сделав крошечный глоток из своего кубка.

«Кровь густеет и требует новой», – отрешённо подумала она, глядя на Вхара. Трагическим и жестоким доказательством этой истины послужила судьба матери Асгетт – Башши, чья жизнь оборвалась при родах. Это стало невиданным, оглушительным горем для рода.

Башши с самого начала знала, чем всё закончится. Два огненных рода, разница между которыми крылась лишь в ярости пламени; две силы, что сплелись воедино – и неистовым жаром дотла выжгли жизнь из той, что взрастила их общий плод. Пророческое видение показало ей грядущую смерть, но она всё равно зачала дитя, упрямо пойдя наперекор воле царицы.

Висса понимала: раз дочь осознанно пошла на жертву, значит, так было предрешено самим Древом. Иблис никогда не ниспосылал подобную мощь просто так: то было одновременно величайшим благословением и страшным проклятием.

Карой стала безвременная потеря обожаемого ребёнка. Благословением же – рождение Асгетт. Воистину, за всю историю в землях Венца ещё не пробуждалось такой силы и непомерной была цена её появления. Дети и так даровались потомкам в муках, и чем дольше девицы противились продолжению рода, ожидая столетиями лучшей табуретки, чтобы поудобней присесть – тем более кровавую дань они платили после. Царица больше не собиралась отсчитывать эту цену, и уж тем более не желала подобной участи для своей любимицы.

Но наследница доводила до раздражения, до желания схватить за плечи и развернуть к зеркалу: смотри же, дурочка, какое оружие тебе выдали боги.

Юное дарование, разумеется, гнушалась своей природы. Взгляд скользил сквозь шелка, ленты, парадные украшения и чужие восторги – она выискивала там любые намёки на очередную беду, в которую можно было влезть по уши. Митэя же, её старшая внучка, в этом плане была куда умнее и знала цену своей силе. Знала, как чуть склонить голову, чтобы серьги поймали свет. Как улыбнуться не слишком широко, но достаточно, чтобы молодой воин забыл, зачем пришёл. Как позволить ресницам опуститься на миг дольше положенного, как говорить тихо – так, чтобы мужчины сами наклонялись ближе и потом считали это собственной идеей.

Это умение, по мнению Митэи, было не даром. Дар – это то, что можно растратить по глупости. Это был инструмент. Монета, которую принимали в любом зале, у любых ворот и почти в любой постели. И если уж судьба вручила тебе такое богатство, следовало тратить его как подобает.

Висса бросила последний взгляд на Асгетт, поправила складку на рукаве и улыбнулась.

– Я всё подготовила, ступай. Взрослые ещё немного поговорят о делах.

Принцесса сделала это с удовольствием: поднявшись, нарушая воцарившуюся тишину, она мерно зашагала к выходу. Тяжёлые двери беззвучно сомкнулись за спиной. В прохладных коридорах дворца пахло вечерней свежестью и едва уловимым, кисловатым ароматом Великого Древа.

Желания присутствовать на песнопении не было, а перспектива насыщаться одним воздухом с высокородными иноземцами вызывала искреннее негодование. Но вот разыграть из себя неотесанную павирку придаст этому светскому лицемерию хоть какой-то смысл. В животной дикости они, в конце концов, были почти родственниками.

В голове промелькнула шальная мысль: почтит ли их своим присутствием тот жнец из Ям? Лицом он, конечно, не вышел, но вот вид со спины оказался на удивление недурён. Надо обязательно прихватить с собой его любимый перстень – исключительно ради поддержания беседы.

Асгетт коротко встряхнула пепельными волосами, отгоняя кровожадное предвкушение.

Игры подождут.

Спину ровнее. Пора выполнять свой долг, ваше высочество.

Глава 4

Пространственные переходы ордена Хранителей работали безупречно.

Без вспышек, грохота, торжественных завихрений воздуха, которыми любили хвастаться маги помельче. Они размыкали саму ткань мироздания – тонко, аккуратно, почти вежливо, словно отодвигали перед гостем тяжёлый полог.

Ещё секунду назад над головой шумела раскидистая крона Великого Древа, а в следующее мгновение в лицо дохнуло вековой прохладой пантеона.

Холод здесь был особенный. Не зимний и не подземный – храмовый. Настоянный на камне, благовониях, старом золоте и тысячах молитв, которые веками впитывались в стены.

Асгетт невольно задержала дыхание.

Перед ней раскрывался главный зал священных чертогов: высокий, строгий. Колонны уходили вверх так далеко, что терялись в сумрачной голубизне сводов. Между ними висели длинные полотнища с вышитыми символами древних богов – неяркие, выцветшие от времени, но оттого лишь более весомые. Под ногами тянулся пол, испещрённый тонкими прожилками серебра; в линиях угадывались то корни, то реки, то трещины на старой карте мира.

Другим властителям, чтобы попасть на Великий Совет, приходилось проделывать путь куда менее изящный. Они стягивали войска к границам, выслушивали оскорбительно вежливые расспросы на контрольных рубежах, исходили желчью перед закрытыми заставами и, сжав зубы, ждали высочайшего позволения Хранителей на активацию сложной системы переходов. Послы мерзли в пограничных павильонах, маги спорили с храмовыми писцами о печатях и допусках, а воины бряцали оружием ровно до тех пор, пока не вспоминали, что на землях храма Мира даже цари обязаны говорить тише.

Но для Венца из пяти ветвей эти законы не писались. Они не просили дороги – им её открывали. Не потому, что боялись. Во всяком случае, не только поэтому.

Отношения между дочерьми Иблиса и Хранителями храма издавна были тёплыми, почти родственными; настолько древними, что никто уже не помнил, где в них заканчивалась дипломатия и начиналась кровь или клятва. Их связывали старые войны, забытые договоры и имена богов, которые в разных землях произносили по-разному, но всё равно узнавали с первого звука.

Как и всякая, коей предстоит носить сан Асеки Иблис бен Касарит, Асгетт уже посещала священные чертоги раньше.

В детстве – чтобы склонить голову там, где требовал обычай. Позже – чтобы проявить должное уважение к древним богам, которые, если говорить прямо, были её богами.

Тут они были не главными. Не первыми. Не теми, чьи имена произносили в доме перед рождением, смертью и войной. Тут её боги были лишь тенью. Но всё же достаточно почитаемыми, чтобы не отворачиваться от их алтарей.

Древо Иблис – божество жизни и душ, что однажды расцветут вновь. Его ветви держали над миром золотой свод, его огнево густой смолой текло в крови потомков, а его цветы раскрывались там, где душа была готова вернуться.

Не той же самой – нет, такие глупости оставляли храмовым утешителям, – но очищенной, перемолотой временем, обретшей новый корень, имя, плоть.

А под Древом, в темноте, куда не доставал ни солнечный свет, ни милосердие молитв, уходили корни Касарита.

Касарит был богом смерти. Не величественным. Его ядовитые корни держали тех, кто уже никогда не возродится: души предателей, душегубов, клятвопреступников и тех несчастных, чья сущность истончилась настолько, что новый цветок из неё уже не мог подняться.

Там, в чёрной глубине, смерть не карала и не прощала. Она удерживала.

И в этом, пожалуй, заключалась вся суть веры Иблис бен Касарит: жизнь не отрицала смерть, а смерть не враждовала с жизнью. Древо тянулось вверх только потому, что корни уходили вниз. Цветение было возможно лишь потому, что под ним лежала тьма, принимающая всё, чему больше нельзя возвращаться.

Хранители же, как и вся Трита, молились сёстрам-богиням – Ведающей и Карающей. Одной, что знала сокрытое и помнила забытое. Другой, что приходила следом, когда знание уже не могло спасти. Они верили истово и без тени сомнения: в их жилах течёт кровь богинь, и сами они – прямые их потомки.

В храме их имена произносили с благоговением. В Трите – с голодной, фанатичной преданностью.

Но истина лежала гораздо глубже: сёстры не стояли над Древом и не были богинями в том смысле, в каком их привыкли величать. Они сами были детьми Древа – его порождением, волей и кровью.

Вернее сказать – дочери Иблиса и были ими.

Не избранницами. Не отражениями божественной воли. А живым продолжением – плотью от плоти Древа, памятью его и судом.

Хранители же, как и все иные, обитавшие за пределами пустошей, были травой, взошедшей на почве, вскормленной под тенью Иблиса. Увы – большая часть этой травы давно обратилась сорной: растущей вдали, жадной до света, но утратившей память о корне.

Народы Венца, напротив, были ветвями и листьями, густо усеявшими могучую крону. А стволом, держащим всё это величие, оставалась сама царица.

И даже если великое Древо однажды начнёт умирать, гниющие листья без остатка отдадут свою силу ветвям, а ветви – исполинскому стволу. Но если и он обратится в труху, в самой глубине, под надежной защитой древних корней, уцелеет один крошечный росток. И даже на мертвой, выжженной дотла земле он когда–нибудь обязательно взойдёт.

У каждого своё место.

И потому, входя под своды храма Мира, Асгетт всегда склоняла голову безупречно низко. Почти достаточно, чтобы скрыть усмешку.

Здесь молились её богам.

И, в некотором смысле, ей самой.

Но всё же каждый раз, ступая в святилище, она чувствовала одно и то же: раздражающее, почти детское желание выпрямиться, поправить рукава и не дышать слишком громко.

Эти стены умели напоминать даже самым гордым, что до них здесь уже молились, предавали, клялись и прощали. И будут делать это ещё долго после того, как очередной Великий Совет превратится в пару сухих строк в храмовой летописи.

Невыносимо долгая ночная молитва закончилась лишь на рассвете, но оказаться в своих покоях Асгетт удалось далеко не сразу.

Лишь ближе к полудню, когда храмовый комплекс окончательно ожил, Хранители лично провели принцессу через тайные переходы. Они намеренно миновали общие залы и галереи – те места, где высокородным гостям полагалось чинно сталкиваться друг с другом под присмотром десятка лишних глаз.

Её разместили в самых роскошных покоях, скрытых от посторонних и утопающих в прохладе белого камня, шёлке, золоте и благовонном полумраке.

До официального начала Совета оставался один день, и девица могла бы наслаждаться всеми благами храма Мира в абсолютном уединении.

Если бы, конечно, не один наглый спутник.

Божество увязалось за ней вопреки всем правилам приличия, здравого смысла и, вероятно, сразу нескольким священным запретам. Он счёл забавным прийти в храм, где молились ему и его детям, – и теперь развлекался тем, что с видом оскорблённого гостя находил недостатки буквально во всём.

– Вино разбавлено, мясо пережарено, а от ароматических масел в чашах у меня разовьётся чесотка, – пожаловался он, ковыряя когтем дорогую резьбу на стене. – В касаритовых реках грязь и то была душевнее.

Асгетт скользнула взглядом по блюдам.

Насчёт мяса она была полностью согласна. Принцесса предпочитала, чтобы оно ещё немного бегало по тарелке – или хотя бы убедительно делало вид, что недавно могло. Эту пересушенную подошву есть было попросту невозможно. Благо, еда им требовалась не так уж часто.

Бог тем временем поддел крошечный завиток резьбы, отколол его с тихим хрустом и задумчиво рассмотрел.

– И кто это делал? – спросил он с искренним отвращением. – У мастера были руки или храмовые обеты запрещают пользоваться пальцами?

– Потерпи. Скоро прибудут имперцы. Выберешь себе кого-нибудь пожирнее и успокоишься, – Асгетт, стоявшая перед огромной кроватью, устало вздохнула.

Перед ней, на бархатной подставке, уже покоилась ритуальная маска – тяжёлая, глухая, полностью скрывающая лицо. Тёмный металл почти не отражал свет, лишь тускло ловил дрожание свечей по краям. Узкие прорези для глаз казались слишком строгими, а внутренняя сторона пахла старой кожей.

Древний, нерушимый закон был прост: до официального объявления Великого Совета, все без исключения правители, князья, наследники и свита обязаны были носить закрытые одеяния и маски.

Никаких лиц, гербов, родовых цветов, узнаваемых украшений. Никто не имел права знать, кто именно проходит мимо по коридорам дворца, молится в соседней нише или стоит за спиной у окна.

Лишь во время ритуала всё становилось явным.

Маски клали на длинный стол в середине зала, одну за другой, и только тогда называли свои имена, земли и регалии. До этого мгновения в храме существовали не личности, а тени будущих переговоров – равные, безликие и, как надеялись Хранители, достаточно сдержанные, чтобы не вцепиться друг другу в горло раньше времени.

Служители говорили, что этот обычай учил смирению. Принцесса же полагала, что причина была куда проще: так храм избегал кровной мести, случайных дуэлей и драк до того, как властители успевали сесть за стол переговоров. Под маской можно было пройти плечом к плечу с врагом своего дома – и узнать об этом лишь тогда, когда убивать его становилось уже крайне невежливо.

Времени в запасе оставалось достаточно, и Асгетт решила посетить купальни. Ей жизненно необходимо было охладиться: едва она увидела, какие именно вещи царица велела собрать ей в дорогу, по телу тут же разлилось обжигающее пламя.

Докатившись до крайней степени злости, Асгетт всерьёз обдумывала возможность ходить вовсе без одежды. В этом, по крайней мере, было бы больше честности, потому что от присланных тряпок не было ровным счётом никакого толка.

Одеяния, бережно уложенные в дорожные сундуки, были сотканы из тончайшей, невесомой и пугающе прозрачной белой ткани. На первый взгляд – храмовая скромность, чистота, благочестие. На второй – издевательство, достойное царицы.

Свободные рукава, струящиеся юбки, умопомрачительно глубокие вырезы и неприлично высокие боковые разрезы, оголяющие бёдра при каждом шаге, – эти платья почти ничего не скрывали. Ткань льнула к телу от малейшего движения, подчёркивала изгибы, ловила свет и становилась ещё прозрачнее там, где приличие требовало хотя бы капли милосердия.

Асгетт посмотрела на одно из платьев, зажатое в пальцах.

Если закон храма Мира предписывал носить закрытые одеяния, то царица, очевидно, решила истолковать это требование как можно более творчески. Формально ткань присутствовала. Практической пользы от неё не было никакой.

Кажется, она слишком хорошо разгадала затею. Коварная бабка, признававшая только собственные законы, явно рассчитывала, что в таком виде внучка станет главным развлечением дальних коридоров храма. Если её там не пустят по кругу, то точно будут провожать взглядами и мысленно раздевать, хотя царица и без того почти избавила всех от лишней работы.

Одна из служительниц ордена Вита'е Арбрис, сжалилась и даровала несчастной собственный ритуальный плащ с капюшоном – плотный, грубый, грязно-соломенного цвета.

Из всего этого безобразия он стал единственной вещью, которую Асгетт готова была признать пригодной для жизни. Платья же она продолжала перебирать с таким выражением лица, будто Висса прислала не дорожные одеяния, а личное оскорбление, заботливо сложенное в сундуки.

– Поганая бабка! – яростно прошипела Асгетт, отбрасывая в сторону очередную тонкую тряпку.

Белая ткань невинно вспорхнула в воздухе, скользнула по краю ложа и осела на пол почти прозрачным облаком.

– Не поганая бабка, а Асеки… – начал Бог Касарит, развалившийся на диване с видом существа, которому чужой гнев заменял хорошее вино.

Он улыбался во весь рот – широко и совершенно счастливо.

– Я так и сказала! – отрезала Асгетт, даже не повернувшись.

Она ещё несколько мгновений смотрела на содержимое сундука, будто пыталась взглядом поджечь жалкие лоскуты вместе с замыслом царицы, а затем резко перевела глаза на божество.

– Ты можешь её сожрать?

– Могу, – божество заинтересованно приподняло голову. – Костлявая, правда… Но если очень сильно желаешь...

– Желаю.

Схватив ритуальную маску и накинув на голое тело шёлковый халат, который просвечивал на свету как решето и, разумеется, был белым, Асгетт взглянула в зеркало.

Свободная, струящаяся ткань молочным туманом легла на плечи. Глубокий вырез едва прикрывал грудь, а очертания наготы проступали сквозь шёлк так отчётливо, будто Висса лично позаботилась и об этой мелочи. Даже наброшенный сверху грубый плащ не спасал положение: полы халата при каждом шаге издевательски скользили по телу, заставляя рычать от досады.

Едва она переступила порог, служительницы храма вызвались проводить принцессу до самых дверей и настойчиво, с приторными улыбками принялись зазывать на сегодняшнюю вечернюю молитву. Асгетт отнекивалась всеми правдами и неправдами.

Наконец избавившись от настырных провожатых, она с облегчением выдохнула, твёрдо решив, что просидит в воде до тех пор, пока не покроется чешуёй или не превратится в жабу – лишь бы её больше никто не трогал.

Купальни встретили благословенной прохладой. Огромные чаши из белоснежного мрамора были до краёв наполнены чистейшей водой, над которой поднимался едва заметный пар, пахнущий диким лотосом и мятой.

С тихим стуком опустив маску на бортик, сбросив плащ и ненавистное просвечивающее одеяние, Асгетт плавно скользнула в воду. Холод сомкнулся вокруг тела мягко и властно, забираясь под кожу. Запрокинув голову, она закрыла глаза и почувствовала, как отступает раздражение, уступая место покою.

Кажется, прошла целая вечность, и вокруг заметно стемнело, когда она решила наконец выбраться – или, скорее, не очень грациозно выползти. Освежающий, резкий запах мяты намертво впитался в кожу и волосы.

Коротко выжав тяжёлые пряди, Асгетт накинула на влажное тело длинный халат и небрежно завязала его узлом на талии. Но едва она, потянувшись за маской, замерла – за спиной неожиданно раздался тихий голос.

– Здравствуй, дитя.

Асгетт резко обернулась.

«Это всё потому, что ты мало молишься, бесстыдница», – ехидно пропел внутренний голос.

Он прозрачно намекал, что отбить колени на нудной ночной молитве сейчас было бы настоящим спасением, а не наказанием.

Высокая фигура в серой мантии стояла и преграждала дверь.

– Что за юное, прекрасное создание? – гостья стояла на месте, не делая попыток приблизиться. – Интересно, чья же это кровь?

– Лиха лесного, – нагло отрезала Асгетт.

Ей сейчас хотелось бежать, как перепуганной горной козе, оставляя за собой характерный след, но гордость и остатки здравого смысла удержали на месте.

Ну конечно. Тени Первозданных.

Кто же ещё.

Государство Трита никогда прежде не откликалось на зов Хранителей. Эти святые признавали только собственные храмы и обычно по чужим обителям не шлялись. Их мало кто видел воочию, зато наслышан был каждый о ходивших в народе слухах: о белоснежной, как мел, коже, словно каждая из этих дев вылеплена из воска; о полупрозрачных, выцветших зрачках, в которых давно остыл любой огонь желания. Их голоса – хрупкие, шуршащие – напоминали сухой вереск, скользящий по столетней бумаге.

И главное – они умели смотреть на свежую кровь так, будто в тёмной влаге уже читали выписанный судом приговор: сколько осталось ударов сердца, сколько вдохов, на какую чашу склонится чья-то жизнь.

Пиявки.

У неё на них будто имелась врождённая непереносимость. Она чуть склонила голову, изображая почтение настолько оскорбительно, насколько могла.

Накинув маску безразличия, она чуть вскинула подбородок и заговорила, намеренно растягивая слова:

– Неужто это сами тени? Те, что по собственной воле пришли в здешнее место греха, а нерушимой верой своей до краёв наполнили эту недостойную обитель? Чем же заслужено подобное благословение?

Она сделала паузу, чувствуя, как бешено колотится сердце, и хлёстко добавила:

– Что вы вообще тут делаете? Заблудились?

– Великий Совет обязывает присутствовать всех, – раздался скрипучий голос другой женщины, явно старше первой.