Венец из Пяти Ветвей

– Уже соскучилась? – из-под маски донёсся хриплый смех. – Уж прости, что заставил ждать, принцесса.

«Ты погляди, какой догадливый попался», – мысленно расхохоталась Асгетт.

Подойдя вплотную, командир резким, небрежным движением сдёрнул с неё капюшон и в следующую секунду точной подсечкой выбил опору из-под ног. Тело впечаталось в край обрыва, отозвавшись хрустом сломанного деревянного солдатика.

– Что тут у нас? – поинтересовался он и, грубо вцепившись в короткие волосы, рывком запрокинул её голову.

Взгляд медленно и скрупулёзно изучал каждую черту её облика. Кожа отливала бледностью покойника, а тусклые, почти бесцветные серые радужки безжизненно смотрели на него, окружённые глубокими, болезненно-синими кругами. В ней не чувствовалось ни искры воли, ни капли скрытой силы – не более чем пустой, измученный лишениями сосуд.

И всё же… командир слегка наклонился и повёл носом. От кожи исходил тонкий, дразнящий и совершенно неуместный здесь аромат дикой, кисло-сладкой ягоды. В остальном же – ничего примечательного. Ни разу не красавица: грязная, до крайности истощённая, с заострившимися скулами и потрескавшимися губами. По правде говоря, он ожидал встретить куда большее убожество, но даже это зрелище не пробудило в тёмной душе ни малейшего плотского желания.

– Ну и дрянь, – процедил он сквозь зубы, и в голосе отчётливо проступило глубокое, почти оскорблённое разочарование.

Брать эту погань силой он точно не собирался: марать себя о подобный мусор было ниже его достоинства. Однако за спиной явственно слышалось дыхание подоспевших воинов – кое-кто из них вполне мог захотеть вдоволь позабавиться, прежде чем отряд двинется в обратный марш.

Впрочем, «погань» оказалась с сюрпризом. Одно спорое движение – и безликий командир перестал быть таковым. Личина отлетела в сторону, обнажив скрытую под ней физиономию.

– Не в твоём вкусе? – притворно огорчилась Асгетт, после чего мстительно клацнула зубами в опасной близости от его носа.– Ну ты сильно не расстраивайся, уродец, ты мне тоже совершенно не мил!

Про себя она философски отметила: слухи не врали. Он себя вообще видел? Лицо казалось высеченным из горной породы Долины, за неимением материала получше. Причём мастер тогда явно был не в духе. Под такое сомнительное великолепие даже в эпоху тотальной скудости на кавалеров ни одна женщина из Венца, привыкшая к длинноволосым, лощёным мужчинам, в здравом уме по своей воле не легла бы. Разве что из чистого, патологического – или плотоядного – любопытства. Среди её народа и такие водились.

Брезгливо, будто отпихивая смердящую падаль, командир швырнул девчонку на землю. Тонкое запястье с тошнотворным хрустом подломилось под тяжестью сапога. Оскорблённый уродец не просто наступил – он с показательным садистским наслаждением переносил вес, дробя хрупкие кости, пока пальцы жертвы не разжались в невольной судороге. Вожделенное украшение с тихим звоном покатилось по камню.

Окружающий мир взирал на низкосортное представление с ледяным равнодушием. Затянутое серой пеленой небо, безжизненные скалы и стылый ветер служили идеальными декорациями для края, где кусок металла всегда стоил дороже чьей-то жизни.

С педантичной тщательностью стерев с перстня грязь, он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Глаза казались мертвее Бездны: ни сожаления, ни проблеска жалости. Лишь досада на то, что в процессе изъятия имущества пришлось испачкать обувь.

– Эта вещь стоит куда дороже, чем твоя шкура, – его скрежещущий голос без труда перекрыл завывания ветра.

Он повернулся к замершему позади отряду.

– Кто-то хочет «это» взять?

Несколько воинов выступили вперёд и двинулись к лежащей девушке, не пытаясь скрыть отвращения. Чувство это не могли утаить даже маски: очевидно, у убийц из Долины имелись свои, весьма взыскательные стандарты красоты, ради которых они были готовы немного пострадать.

– Развлекайтесь, – обронил командир, окончательно потеряв к ней всякий интерес.

Выверенным ударом он вонзил клинок глубоко в породу: сталь жалобно звякнула, прибивая края её плаща к скале, словно распиная пойманную бабочку булавкой. Оставив добычу у ног своих солдат, он плавно отступил в сторону, бережно возвращая перстень на законное место.

Распластанная, с вдребезги раздробленной кистью, девица вдруг зашлась громким, заливистым хохотом. Совершенно неуместный звук рассыпался брызгами по скалам: в нём не было боли или отчаяния – только искренняя, почти безумная радость и торжество того, кто уже видел финал грязного представления и в нетерпении предвкушал развязку.

– Я с подобной мерзостью не сношаюсь, – выплюнула она в скрытые лица с презрительной, откровенной издёвкой.

Из-под масок донёсся низкий, утробный смешок. Асгетт прекрасно знала, о чём они сейчас думали. В их извращённых умах уже мелькали порочные, жестокие образы: как они поочередно будут вжимать её изломанное тело в камни, с треском разрывая остатки плаща. Как станут вколачивать в неё своё презрение вместе с похотью, пока девчонка не захлебнётся хрипами и собственной кровью. Они предвкушали, как втопчут эту мезь ещё глубже – туда, где ей, по их мнению, надлежало быть – на дно сточной канавы.

Чужие грёзы – это, конечно, замечательно, но её план был немного иным.

Резко, с животной яростью она рванула всем телом. В плечах раздался страшный надлом – суставы вывернулись из удерживаемого клинком плаща, а ткань с влажным треском лопнула и осталась на лезвии. За долю секунды преодолев оставшееся расстояние до пика, Асгетт обернулась к замершему в растерянности отряду. Под ногами заскрипел и посыпался вниз мелкий щебень, исчезая в кромешной тьме, а серые глаза прищурились по-кошачьи, и на потрескавшихся губах медленно расползлась улыбка.

– Надеюсь, мальчики не в обиде? – с хрипотцой прошипела она. – Уверена, в своих утехах вы вполне неплохо поможете друг другу и без меня. Сверху вниз... Ну, вы и так знаете.

И подмигнув опешившим жнецам, не колеблясь, Асгетт сделала обманчиво лёгкое движение назад. Просто отпустила себя, проваливаясь в голодную черноту спиной вперёд. Плотный воздух мгновенно сомкнулся над ней, проглотив тонкую фигурку.

Воины стояли неподвижно, глядя в пропасть. Кто-то тихо, витиевато выругался. Развлечение, которое они уже были готовы ощутить кожей, ускользнуло в самый последний миг.

Командир молча выдернул оружие, убирая его в ножны. Охота была окончена. Спустившись на дно ущелья, он предвкушал, как вырвет душу паршивки и вдоволь насладится видом кровавого месива. Однако вместо улова его ждала сухая шелуха, рассыпавшаяся при малейшем прикосновении. Ни костей. Ни разорванных внутренностей. Ни единого следа духа.

Сначала он невольно подумал, что псина воистину восстала из Бездны, ухитрилась опередить его и сожрала добычу – командир уже ничему бы не удивился. Но чутьё подсказывало иное: в пустом вместилище искры жизни не было изначально. Опустившись на колено, он зачерпнул рукой серые крупицы: с тихим шуршанием они просочились сквозь пальцы невесомым прахом, окончательно стирая былые иллюзии.

Оставив позади смрад трущоб, отряд жнецов безмолвными призраками пересёк границу Каменной Долины.

В полумраке собственных покоев будущий Шах наконец позволил себе сбросить матовую броню. Лишившись латных пластин, он отнюдь не перестал быть воплощением смерти. Напротив, воин казался ещё опаснее – матёрый зверь, сбросивший лишний панцирь ради молниеносной скорости.

Цина, наречённый в честь прадеда (и, видимо, унаследовавший от него не только имя, но и скверный нрав), обладал внешностью... скажем так, на любителя. На очень смелого, желательно вооружённого любителя. Резкие скулы, строгий прямой нос, а уж профиль и вовсе годился для чеканки на монетах какой-нибудь тиранической империи. Излом челюсти завершался чётко очерченным подбородком и плотно сжатыми губами, на которых застыло вечное пренебрежение ко всему живому.

Из-под вечно нахмуренных бровей и смоляных ресниц взгляд резал мрак комнаты насквозь, а отливающие красным глаза светились изнутри первобытной магией. Тёмно-кофейные пряди были сострижены неровно и небрежно падали на лицо. Тело же было сплошь покрыто ритуальными чернильными узорами, въевшимися в кожу, а на руке неизменно покоился тускло поблёскивающий массивный перстень.

Теперь, избавившись от доспехов, он сидел в полумраке, крепко сцепив пальцы, и упрямо размышлял о случившемся. За годы безупречной репутации ублюдка будущий правитель Каменной Долины привык к определённому стандарту: женщины падали к его ногам с жалкими мольбами. Никто не готовил его к девицам, предпочитающим сорвать с него маску, отпустить сомнительные комплименты, а после – броситься на острые камни. Он сейчас попросту не мог выкинуть её из головы. Звонкий хохот, открытое презрение и абсолютное бесстрашие, неуместный запах и то, как она без единого колебания шагнула в пустоту, – всё это царапало по обнажённым нервам.

Ещё и проклятая псина, оставившая саднящую рану. Всё смешалось в кучу, и никак не удавалось нащупать истину. Воспоминания распаляли внутри не просто досаду, а всепоглощающую тёмную злость.

Морок. Сильная, неведомая магия, природу которой он не мог разгадать. Цина любил играть с чужими телами, подчиняя их, но то были создания из хрящей и жил, выношенные во чреве матери. Из чего было соткано *это*, – он не мог представить даже в самых безумных фантазиях. А с воображением у него проблем не было никогда.

Личина, что так искусно управлялась неведомым кукловодом, теперь очень долго будет преследовать его в мыслях.

– Что же ты такое?... – сорвалось с губ в темноту, пока он смотрел, как перстень обращается в гниющую плоть и поспешно разлагается на пальце, оставляя тошноту и кисло-сладкий шлейф.

А это «что-то» уже тихо пробуждалось. Далеко, на самом краю мира.

Глава 2

В дальнем застенке спальни тень дрогнула и раскололась надвое, неспешно выпуская из своих объятий фигуру.

Асгетт очнулась ровно настолько, чтобы осознать: её с умыслом потревожили. Глубже зарывшись в прохладный шёлк подушек, она лениво потянулась и даже не подумала подниматься навстречу правительнице. Любимая внучка, знаете ли. Хороший статус не отменяется одним фактом «гость вошёл».

Висса.

Царица Ца'трии носила сан Асеки (высший титул той, что стоит у власти) Иблис бен Касарит (титул каждой старшей дочери рода). Она выглядела величественно совершенно без суетливых усилий. Время почти не имело силы над дочерьми Иблиса, оттого женщина казалась умудренной жизнью старшей родственницей с тысячелетним опытом, но совершенно не тронутой увяданием. Кожа, напоминающая мрамор, отливала благородной бледностью, а длинные русые волосы хитросплетением прядей укладывались в причёску, щедро усыпанную золотыми шпильками и венцами, которые в точности повторяли форму мерцающих листьев Великого Древа.

Наряд её был данью уважения первородному предку. Белоснежное, как исполинский ствол, платье облегало стройный силуэт. На шее брошью в виде рогатого льва – герба их рода, крепился красный плащ, что ниспадал за спиной кровавым водопадом. У пола ткань градиентом перетекала в непроглядную черноту – символ касаритовых корней, питающих династию.

О безграничной власти безмолвно кричало не только священное убранство, но и всеведающий взор. Зрачки сияли златом – древним, живым пламенем, что веками рождалось из смолы, струившейся по ветвям прародителя и его детей. И когда её губы тронула мягкая, обманчиво ласковая улыбка, показались острые клыки.

– Иблис бен Касарит, приветствую тебя. Как погуляла?

– Было очень весело... поначалу, – честно отозвалась Асгетт.

Принцесса прищурила хитрые медные глаза, усыпанные золотистыми крапинками – их, вместе с карамельной кожей она унаследовала от отца.

– Твой подарок был просто чудом. Увы, с куклой пришлось попрощаться раньше времени, – Асгетт слегка склонила голову, демонстрируя мнимую покорность. – Сделаешь мне новую, бабушка?

Висса приглушённо рассмеялась и подошла ближе к постели, плавно покачивая бёдрами. Выцветающий в черноту край плаща зашуршал по толстому ковру.

– Потеряла куклу? Надо же. И кто же умудрился довести моё драгоценное дитя до того, что ей пришлось развеять морок? – Она опустилась на край ложа, внимательно разглядывая точёное лицо внучки, обрамлённое спутавшимися прядями. – Неужели обитатели Ям возобладали и научились отращивать когти?

А ведь именно бабка и подарила ей магический слепок из сока касаритовых коренищ, позволявший любимице путешествовать по гнилому внешнему миру, пока истинное тело и душа спали в запертой опочивальне. Она лично прикрывала отлучки, полагая, что глоток чужого поветрия пойдёт будущей правительнице на пользу.

Обожая внучку больше, чем весь свой остальной выводок вместе взятый, царица баловала её до неприличия и откровенно упивалась хаосом, который та устраивала. С барского плеча Висса прощала девчонке любые выходки, обеспечив безграничную свободу и полную безнаказанность, вызывая этим действом тихий ужас у всей родни. Да что таить, сама она в юности чудила ничуть не меньше.

– На жнецов напоролась, представляешь, какая неприятность? – беззаботно вздохнула Асгетт. Её рот изогнулся в такой елейной улыбке, что в неё не поверил бы даже слепой.

– Или это они, бедолаги, напоролись на тебя? – в тон ей, с притворной наивностью уточнила Висса.

Лгать бабке было затеей бесполезной: Асгетт протянула руку, и стоило их пальцам соприкоснуться, как барьеры рухнули. Дар, пульсировавший в их крови, раскрылся во всей мощи, даруя право безраздельно блуждать по сознанию друг друга, как по анфиладам собственных владений. Вот только вместо кристально чистой воды ментальный поток притащил с собой всё очарование минувшей ночи: едкий дым костров, хлюпанье багровой жижи под ногами и людской страх, который принцесса, несомненно, находила весьма увлекательным.

– Скверно, – тихо выдохнула Висса, разрывая контакт.

Она медленно поднялась на ноги, ободряюще погладила внучку по темечку и принялась мерно расхаживать по просторной, утопающей в янтарном свете спальне. Лёгкие пологи кровати чуть зыбились вслед за движениями, словно воздух в комнате покорно расступался пред ней.

– Едва ли меня устраивает тот балаган, что развернулся под нашей калиткой, – заговорила Висса, и бархатный голос зазвучал весомо, раскатисто. – Выродки из Каменной Долины заполонили Ямы и хозяйничают там, как у себя дома. Империя, которой тесно в собственных границах, потеряла всякий страх и лезет в Павиру, точно жирный вепрь в трясину, надеясь урвать лишний кусок. Ещё и попутно грызётся с воинством Триты, несущим свою истину со старанием пьяного трактирного проповедника.

Царица резко остановилась и посмотрела на внучку пронизывающим взором:

– Великие дома вскоре вновь примутся вырезать друг друга, досыта кормя Бездну. Роды их истончились, и если они не остановятся, то от хвалёной крови не останется даже следа на грязном полу. Но лгать не буду, на них мне плевать. Их судьба предрешена их деяниями, – процедила Висса с омерзением.

Отвернувшись, она подошла к высокому арочному окну и принялась задумчиво выстукивать ритм по холодному подоконнику. Массивные кольца на длинных пальцах издавали мерный звон, будто отсчитывая оставшиеся миру часы.

– Павира – наши ближайшие соседи. Одни из немногих, кто знает о нашем скромном существовании, – продолжала Висса, глядя на раскинувшийся внизу процветающий полис. – Я хочу укрепить это добрососедство и отдать Вольные земли под их контроль... первоначально выгнав оттуда всё прожорливое вороньё.

Асгетт подалась вперёд, напряжённо всматриваясь в очертания бабушки и пытаясь понять: к какому бесу та вообще завела этот разговор и каковы её замыслы?

– Что ты удумала? – в её интонации послышалась тревога, смешанная с невольным предвкушением.

– Подождём Великий Совет. Уже скоро... – Висса усмехнулась. – Когда до Империи дойдёт, что они не возьмут своими рогами ворота Павиры, за которыми будем стоять мы, они побегут на ковёр к хранителям, чтобы жаловаться им на низкорождённое отребье, кидая на стол переговоров свитки с требованиями и скрытыми угрозами. Идеальный момент для личного знакомства, не считаешь?

Висса подошла к постели вплотную, заставляя внучку подобраться и сесть ровнее под напором её взгляда.

– Что до морока… Достаточно. Ты начала забываться в нём. Пора свыкаться с телом, которое породило для тебя Великое Древо, и брать силу, что принадлежит тебе по праву рождения.

Она слегка смягчилась, и в глазах её зажглась искра далёкой юности – того времени, когда Висса сама предпочитала ломать правила, а не писать их.

– Как и любой уважающей себя занудной бабке, мне положено произнести следующее, – вздохнула царица, хотя тон её оставался твёрдым. – Венец на твоей макушке будет невероятно тонок, но его вес сдюжит сломать шею. Начинай мириться со своей судьбой, любовь моя.

Явилась та редкая строгость, скрытая под маской заботы, перед которой мгновенно пасовала любая девичья спесь. Висса ощутимо опустила ладонь на плечо внучки.

– Я желаю, чтобы ты оставалась под сенью Древа, – в её золотых очах вспыхнул безжалостный огонь, не терпящий возражений. – Мы сильны, да... но не бессмертны. И жизнь наша долга, но отнюдь не вечна.

Асгетт была в корне не согласна, но перечить не смела. Окажись на месте Виссы тётка или родной отец, принцесса, пренебрегая титулами, спорила бы часами напролёт, без малейшего страха, что чьё-то веское слово перевесит её упрямое «нет». Она бы скалилась, наглядно напоминая родственникам, что клыки ей достались не только для демонстрации дружелюбия, и методично доводила бы собеседников до нервного тика. Но раз уж сама царица требует смирения... что ж, придётся это смирение познать. Или хотя бы очень талантливо сымитировать.

– Они не уйдут добром, – хмуро отозвалась Асгетт, разочарованная потерей чуть ли не единственной отдушины в своей жизни – тайных вылазок в дальние просторы.

– Добром мы заплатим после кнута, – коварно подытожила Висса. – Пустоши нам немало богатств предоставят: в их пещерах хранится более чем достойная плата.

Асгетт тут же поморщилась, прекрасно зная, что лежит в подземных чертогах у самых границ. Кальс. Голубой, слепящий самоцвет. Ей слишком хорошо было знакомо происхождение той дряни.

Провалы на стыке Пустошей и Вольных земель были рассадником для полчищ пауков. Когда Венец ещё не был скрыт пеленой забвения и тумана, отчаянные безумцы сотнями лезли в подземелья в надежде унести с собой хотя бы крошечный осколок... Но выбраться удавалось единицам.

Сами прядцы сетей и порождали проклятое сокровище. Когда корыстолюбивые скитальцы попадали в ловушку, едкий паучий яд проникал в их тела, заживо кристаллизуя плоть и остовы, мешкотно превращая бьющихся в агонии в голубые глыбы. А манящий, призрачный свет, что испускал готовый камень, был вовсе не магией недр – это слабо тлели остатки запертых душ, мучительно угасающих в вечной тюрьме.

Для чужаков за пределами Пустошей кальс оставался самым желанным, недосягаемым сокровищем. Злая ирония заключалась в том, что на деле трупный минерал не стоил и одной ломаной ржавой монеты. Пока правители иноземных краёв с гордостью вешали весомые ожерелья на шеи своих женщин, скупая когда-то украденные крупицы за баснословные деньги, в Венце эту гадость погнушались бы взять голыми руками.

А ведь народы, населявшие их государство, едва ли отличались особой брезгливостью.

Короткий едкий смешок невольно сорвался с губ, стоило Асгетт представить абсурдную сделку. Но внезапная мысль о грядущем и неизбежном исходе тут же заставила сердце болезненно пропустить удар. Чтобы прогнать липкую тревогу, она тряхнула головой, отчего локоны рассыпались по плечам.

– Мы прибудем на Великий Совет под гербом Павиры? – спросила Асгетт, косо глянув на бабку.

– Конечно, дитя, – умиротворяюще отозвалась Висса.

И всё же мимолетное выражение, мелькнувшее на её лике, Асгетт совсем не понравилось. Царица всегда знала на десяток шагов вперёд больше остальных, но делиться планами никогда не спешила. Что старая лиса задумала на этот раз – один Иблис ведает.

– А что жнецы? – наконец Асгетт задала вопрос, который, казалось, интересовал её сильнее всего.

– А что с ними? – эхом вторила Висса, безразлично поведя плечами, словно речь шла о назойливой степной мошкаре.

Несмотря на напускное равнодушие, при упоминании Каменной Долины физиономию правительницы неизменно искажало в презрительной гримасе.

– Не полезут ли они следом за Империей? – задумчиво протянула Асгетт, пытаясь предугадать дальнейшие ходы жнецов и оценить, насколько высока угроза для соседей.

Страха перед безликими воинами Висса не испытывала, отнюдь. Но одна дума о чёрных тенях, копошащихся под их доспехами, заставляла морщиться от отвращения. Царица категорически не признавала природу их хладной, лишённой капли тепла крови. Для неё порождения Долины казались уродливым искажением мироздания, досадной ошибкой, которой не должно быть места под солнцем. Ведь существа эти были сотканы из вязкой, первозданной ночи, что полновластно правила в их порубежье.

– Пусть залезут обратно во тьму, откуда когда–то выползли, – отрезала Висса.

Но лёд сошёл так же стремительно, как и появился: черты женщины разгладились, а взор наполнился материнской нежностью.

– Отдыхай, милая.

Оставив на лбу внучки поцелуй, она развернулась и направилась к выходу. Подол её плаща бесшумно исчез за порог, и дверь покоев закрылась.

Едва створки сомкнулись, Асгетт сбросила маску покорности. Точно борясь с невидимой тяжестью, она поднялась с ложа, сминая струящийся шёлк, и заставила себя подойти к зеркальной глади.

Оттуда на неё смотрело лицо, которое она давно перестала считать своим, воспринимая скорее как удачный, но слегка раздражающий камуфляж.

Гармоничный облик буквально вопил о благородстве крови: чёткие очертания с россыпью золотистых веснушек, точёный, слегка заострённый подбородок, высокие скулы и чувственный изгиб губ. Роскошные длинные пряди цвета холодного пепельного серебра завершали образ возмутительного благолепия, создавая иллюзию, будто перед миром предстала сущая милочка.

Но красота та была дикой: броская внешность досталась от деда Раду – владыки княжества Катрат.

Во дворец князь привносил отчётливый, тревожный дух дремучих лесов. Вокруг сразу становилось чуть сыро и колюче, как перед грозой. Асгетт улыбнулась отражению, вспоминая, как он любил сидеть в кресле, едва прикрытый белоснежной тканью на бёдрах, и как его могучий торс обвивали кольца чешуйчатой змеи. Хищная рептилия ластилась к его шее, словно признавала в хозяине существо куда более опасное, чем она сама.

Как они умудрились сойтись и нажить с Виссой детей, не закончив брачную ночь взаимной поножовщиной, оставалось для двора мистической загадкой. Порода деда не знала поводьев, и теперь кипела в жилах наследницы Венца, делая её столь же необузданной. Просто в принцессе эта строптивость была упакована в девичью вежливость. Почти съедобную.

Позади себя, в призрачной глубине зеркального полотна, она вдруг узрела присутствие. Бог Касарит и, по совместительству, та самая облезлая псина, вальяжно раскинулся на кровати. Он уже успел сменить блохастую шкуру на ипостась обнажённого юнца, всем своим видом демонстрируя возмутительное чувство комфорта на чужих шелках.

Разумеется, это была удобная ширма: настоящую форму божества не вместили бы перекрытия комнаты, а его подлинное величие заставило бы рухнуть на колени даже её - хотя Асгетт предпочла бы откусить себе язык, чем в этом признаться.

Стыда наготы божество не ведало в принципе. Вся эта стеснительность казалась откровенной нелепицей для того, чьи незримые корни веками покоились в загробных водах. Касарит привык ласкать остывшие души на дне истока, а когда твоя основная компания состоит из мертвецов, переживать об отсутствии штанов как-то не с руки – им давно плевать на приличия.

В этом обличье он казался похожим на Асгетт: они смотрелись в янтаре дворца Ца'трии как родные брат и сестра, рождённые одной великой силой Древа Иблис. Однако его гипнотические глаза до краёв были залиты чернотой. Бог нёс в себе потустороннюю суть вод: кожа отливала мёртвенной лунной бледностью, тонкие уши заострялись кверху, а голову венчали витые рога.