Венец из Пяти Ветвей

– Да аккуратнее ты, бестолочь криворукая! – шипела она, втягивая голову в плечи от очередного рывка. – Ты хоть самую малость можешь быть нежнее?

– Мг... – донеслось сверху безучастное мычание.

Нажима он не сбавил, однако с поставленной задачей каким-то чудом справился. За эти долгие минуты оба словно окончательно протрезвели и теперь совершенно не представляли, как вести себя дальше. Асгетт лихорадочно перебирала в памяти воспоминания о том, как этот мерзавец без зазрения совести разболтал об их недавней совместной ночи. Цина же, с трудом обуздавший животный зов гона, запоздало осознавал, что снова наломал дров. Не проронив ни слова, он резко поднялся и широкими шагами вышел в покои, откуда вскоре донеслось нервное, торопливое копошение.

Стрелой выскочив из купели, оставляя на плитах дорожку из капель, принцесса со взглядом мученицы окинула поле недавней битвы – вырванные пряди волос усеивали каменный бортик и плавали на поверхности воды. Однако времени на жалость к себе не оставалось: нужно было срочно сообразить, во что завернуть продрогшее тело. Ни единого сухого полотенца поблизости не нашлось – лишь тонкая рубашка, в которой жнец совсем недавно миловался в кресле с метаморфом. Асгетт брезгливо скривилась: уж лучше выйти в коридоры нагой, чем осквернить себя вонючим тряпьём.

Долго ломаться над решением не пришлось: дверь скрипнула, являя Цину, волочащего массивную шкуру, снятую с постели. Асгетт не успела даже пискнуть – в следующее мгновение её спеленали в густой, колючий мех, точно покойника перед погребальным обрядом. Не утруждая себя вопросами о дозволении, мужчина сгрёб бесформенный сверток на руки, вынес в полумрак спальни и швырнул на широкое ложе. Поймав озадаченный взгляд девушки, он невозмутимо бросил:

– Спи. Как ты и хотела.

Больше не удостаивая её вниманием, Цина подошёл к камину и разжёг тлеющие угли, впуская в комнату тепло огня. На ходу прихватив с дубового стола толстую бумагу в кожаном переплете и грифель, он опустился на ковёр у очага. Забыв о присутствии всяких там принцесс, наследник Долины склонился над чистым листом и принялся что-то сосредоточенно выводить.

Предаться сновидениям под одной крышей с ним Асгетт не могла при всём желании и усталости: для подобного подвига требовалось осушить как минимум ещё одну бутылку крепкого поила. Помявшись на постели и недовольно поёрзав, она поднялась на ноги и бесшумно направилась к камину, увлекая за собой меховой шлейф. Внутренний голос настойчиво требовал немедленно убираться в собственные покои, но с доводами рассудка принцесса с юных лет находилась в состоянии перманентной вражды.

Асгетт подошла почти в упор, и когда ворс импровизированной накидки мазнул по его обнажённой спине, она глянула вниз: Цина рисовал. Выходило на удивление недурно, стоило отдать ему должное.

– С ума сойти. Кровожадный жнец ударился в искусство. Расскажи кому – решат, что спятила, – молвила принцесса, плюхаясь на ковер слева от него. – Тут криво. Дай сюда.

Она нагло выдернула лист и карандаш из его рук и принялась уверенными штрихами набрасывать хребты катратских гор.

– Отвратительно. Не умеешь – не берись, – процедил Цина, пытаясь отобрать своё художество обратно.

Шлепок по раскрытой ладони заставил его отдёрнуть пальцы.

– А ты не лезь и перестань меня толкать.

Словно неразумные дети, они чуть ли не сошлись в схватке за измятый кусок плотной бумаги. Шкура съехала с плеч девушки; оба безнадежно перепачкались в серой графитовой пыли, а истерзанный набросок лежал между ними на грани уничтожения, брошенный и забытый. Перед камином глаза цвета полированной меди встретились с багрянцем запёкшейся крови, сцепившись в неотрывном безмолвии.

– Упрямая... – глухо прорычал Цина, отчаянным усилием воли удерживая взгляд на её лице и заставляя себя не смотреть на голое женское тело, омытое мягким светом.

– Ты вполне способен составить мне конкуренцию, – отозвалась Асгетт, насмешливо склоняя голову набок. – Давай попробуем заново.

Она потянулась к стопке чистых листов, вытащила два и, легко разломив графитовый стержень на равные части, бросила их ближе к камину. Сама же Асгетт без малейшего стеснения разлеглась на ковре навстречу жаркому огню и приглашающе похлопала ладонью рядом с собой.

Цина, затеявший это вовсе не царское занятие исключительно ради того, чтобы отвлечься от вида соблазнительной красавицы, теперь с обреченным стоном опустился рядом. Задевая её плечо собственным, он замер, совершенно не понимая, каким образом докатился до подобного фарса, и принялся соображать, что именно теперь рисовать.

– Нарисуем коня. Посоревнуемся, у кого выйдет лучше.

– И какова же награда победителю? – поинтересовался он, скептически разглядывая обломок грифеля.

– Награда исключительно в устной форме, жнец. Если одолеешь меня, я так и быть признаю вслух, что ты молодец, – с лёгким высокомерием изрекла Асгетт, слишком отчетливо помня, какой катастрофой обернулась их прошлая игра.

– Цина.

Принцесса на миг застыла, недоуменно моргнув и чуть отстранившись от бумаги:

– Что?

– Это моё имя, – терпеливо, по слогам пояснил он с таким видом, будто вёл беседу с безнадежно слабоумной.

– Знаю, память при мне. И что прикажешь мне с этим делать? – с тонкой иронией поинтересовалась Асгетт, изогнув бровь.

– Просто называй меня так, – негромко, с неожиданной трещиной в голосе произнёс Цина, пристально заглядывая ей в глаза, начисто смыв с себя спесь.

Равнодушно пожав плечами, Асгетт отвернулась и снова принялась за прерванную работу. Жнец, истолковав этот жест как молчаливое согласие, не стал отставать и тоже навис над листом. Словно нерадивые адепты на строгом экзамене в академии, они украдкой косились в рисунки друг друга, пока покои не взорвали первые приступы хохота.

Принцесса с явным упоением выводила породистого жеребца, не забыв при этом наградить его мужским достоинством весьма внушительных размеров. У наследника Долины вышла убогая кляча – древняя, заморенная пахотой в поле и прибитая горькой, беспросветной лошадиной долей.

Теперь они без зазрения совести лезли в наброски соперника, наперебой добавляя самые нелепые детали. Рядом с заморенной кобылой появился пьяный крестьянин с бочкой эля, на что Цина тут же ответил фигурой румяной девки в сарафане, бесстыдно задирающей подол и щеголяющей пышной, необъятной грудью. На гордого жеребца Асгетт взгромоздился тучный покойный Император – царство ему вечное, едва не ломающий хребет бедному животному. В отместку принцесса пририсовала у копыт коня целый отряд грозных жнецов в литых масках, которые, подобно жалким нищим, с протянутыми руками клянчили у государя медную монетку.

Огонь в очаге постепенно угасал. Спасаясь от подступающего холода, они укутались в одну шкуру на двоих. Асгетт непрестанно и недовольно цокала языком, сетуя на то, какой Цина ледяной, и настойчиво требовала, чтобы он поднялся и принёс одеяло. Веские мужские доводы о том, что это вообще-то его личные покои, тут же разбились о девичье замечание: его здесь то, что смывается в сточную чашу купальни. Однако, с грехом пополам поделив скудное пространство перед остывающими углями, наследники престолов увлеченно прорисовали до первых рассветных лучей. Там же они и провалились в сон от изнеможения, прижавшись вплотную, пока живые тени бережно укутывали две пары сплетенных ног, которым не хватило меха.

В таком виде их и застал повелитель Каменной Долины, переступивший порог, чтобы проститься с нареченным преемником перед дальним походом. Облокотившись о косяк дверного проема, Равель с изумлением взирал на открывшееся зрелище: разбросанные по полу испорченные листы, потухший очаг и сплетенные в объятиях тела.

– Совсем как дети, – со снисходительной усмешкой прошептал он.

Бесшумно приблизившись к спящим, Шах опустился на одно колено рядом с Циной. Заботливым движением он подоткнул шкуру с краев, перекрывая доступ сквознякам, и провёл ладонью по растрепанным волосам внука, с трудом подавляя желание придушить его прямо на месте. Проглядеть чужие шаги, не проснуться от отчетливого скрипа тяжёлой двери, да вдобавок додуматься разделить ложе с принцессой – столь вопиющая беспечность явно свидетельствовала не о великом уме.

Поднявшись, Равель вышел в коридор. Будить и тормошить мальчишку он не стал: тот за вечер влил в себя куда больше крепкого алкоголя, чем старый правитель, и воскресить его сейчас не удалось бы никакими силами.

– Тан, – негромко подозвал он воина.

На зов немедленно выступил командир «Железных Грифов» – отряда, чья слава ковалась в самых гибельных схватках. Матовая вороненая броня военачальника казалась продолжением тела, а наплечники скалились литым золотым оперением, перехваченным на стыках пластин на манер хищных птичьих крыльев.

– Мой Шах, – Тан склонил непокрытую голову, и металл его оплечий отозвался скрежетом.

– Цина остаётся на твоем попечении, – распорядился Равель, не замедляя шага. – Обеспечь ему полный покой до полудня. И проследи, чтобы накрыли сытную трапезу. Мяса и горячего бульона пусть подадут вдвое против обычного.

– Наследник не выйдет проводить вас к парадному выезду? – сдержанно уточнил Тан, держась на полшага позади владыки.

– Я не умирать ухожу, чтобы устраивать из моих проводов священный ритуал.

Командир вновь поклонился, подчиняясь приказу. Роль сиделки при своенравном мальчишке претила суровому воину, однако никто не справился бы с ней надежнее. Тан слишком хорошо помнил ту ночь, когда дворец захлебнулся в мятеже: именно он, ломая строй предателей, волоком тащил обезумевшего от ужаса Цину сквозь гарь и резню. В тот памятный час волчонок умудрился вцепиться в руку спасителя — да с такой дикостью, что пробил зубами и толстую воловью перчатку, и стальное сочленение наруча.

– И проследи, – понизил голос Равель, – чтобы тайна пребывания принцессы осталась нерушимой. А когда наглец протрезвеет, вправь ему мозги: повторит подобное – и я лично поволоку его к венцу, оставив куковать в этих чертогах без прав, раз не умеет пользоваться свободой.

Тан поморщился – не от отвращения к порокам господ, а от предчувствия той неблагодарной работы, которую теперь предстояло разгребать в одиночку, да от чистой злости на ворох свалившихся бед.

Цина выкинул скверный фортель: раньше щенок не страдал сантиментами и вышвыривал девок из спальни сразу после забав, не позволяя им задерживаться. Столь резкий заскок в повадках настораживал, ломая привычный порядок вещей и суля новые опасные хлопоты. Тем более что нынешняя девица была не безымянной наложницей, а птицей совсем иного полета, способной утянуть за собой на плаху любого.

Впрочем, куда большее раздражение вызывала стража. Караул разложился подчистую, сдав пост без единого выстрела арбалета: солдаты обеих сторон – и его собственные, и катратские – бесстыдно упились до беспамятства и теперь позорными кульками валялись по углам переходов. Какая преступная глупость толкнула их опустошать кувшины, военачальник выяснять не собирался. В его внутреннем слуху отчетливо грезился свист сыромятных плетей, что уже скоро вспорют нерадивые спины.

Проводив правителя до галереи нижнего яруса и обменявшись с ним на прощание парой скупых, отрывистых фраз, военачальник вернулся назад. Не доверяя захмелевшим подчиненным, Тан лично встал заслоном у покоев молодого преемника и, застыв у кованых створок недвижимым изваянием из чёрной стали и золота, превратил порог в непреодолимую стену.